Хронофаги

Соловьёва Екатерина

Хронофаги

Выражаю благодарность всем, кто помогал и поддерживал: Горация, Катерина Скойбедо, Ира Рожкова, Waldor.

Глава 1

Ностальгия

Время тянется так медленно,

что кажется, будто оно остановилось.

Овидий

"Здесь не найдут, — удовлетворённо думал Валентин, лавируя в сонной толпе. — По крайней мере, какое-то время. А времени будет полно. Целая вечность".

Он довольно усмехнулся собственной шутке и, поёжившись, втянул голову в песцовый воротник чужой куртки, ещё благоухающей дорогим "Pas de Calais". Октябрь оказался неласковым в этом году здесь, на Урале: холод обжигал покрасневшие уши и пощипывал ноги в тонких льняных брюках, в которых было так комфортно несколько часов назад в Краснодарском крае, а до того — в Риме, на площади Навона.

Солнце уже вставало над серым от утренней влаги городом, заливая сусальным золотом двускатные крыши хрущёвок. Глухо дребезжали древние, будто дореволюционные, трамваи, маршрутки суетливо обгоняли друг друга на полупустой дороге, у канализационных люков сердито воркотали голуби. Мятые зевающие люди спешили на работу, обречённо сгорбив плечи перед тяжестью очередного трудодня. Шагая по взбугрившемуся асфальту, Валентин то и дело воровато оборачивался. Спустя какое-то время он немного успокоился и сбавил темп.

"Людишки, мелкие людишки… Бегите, бегите… Мне, богу, по барабану ваша суета…".

Проходя мимо витрины дорогого бутика, мужчина замер, разглядывая своё отражение. Долговязый, худой и сутулый, широкие скулы заросли щетиной, серые глаза потускли и покраснели. На лоб падают нестриженые редкие пряди сальных волос, левую щеку пересёкает розовый шрам. Острая жалость к самому себе кольнула так, что Валентин чуть не всхлипнул.

"В кого они меня превратили! Ничего, я отомщу. Так, что их мать родная не узнает".

Рядом простучали каблуки ботинок под серым пальто в клетку. Чёрный берет сполз набок, прикрывая пепельные, будто перья, пряди, сыплющиеся на воротник и чёрный шарф. Валентин облизал сухие губы, пристально разглядывая девицу. Она отчего-то вызвала смущение, неясную тревогу и, как и всякая привлекательная особа, сексуальный интерес. Незнакомка вдруг выронила перчатку и наклонилась, чтобы поднять её, на мгновение сверкнув оборками кружевных чулков. Валентин ощутил знакомый жар в паху, настойчивый и алчный.

"Вот бы её… Сколько же я с бабой-то не был? Неделю? Две? Загоняли, ублюдки".

Он быстро вынул из-за пазухи нагретые песочные часы, отделанные костью, и скрипнул зубами: немногочисленные серебристые крохи сонно колыхались в верхней колбе, не пересыпаясь сквозь стеклянную талию.

"Как мало, мать твою, как мало!"

Убрав склянку ближе к сердцу, в специально сшитый чехол, Валентин поднял глаза, но девицы уже не обнаружил.

"Ещё встретимся, — успокоил он себя, пытаясь скрыть досаду. — Скоро время сбора урожая".

Однако, чёрный берет на белокурых пёрышках отчего-то не отпускал. Что-то таилось в этой девке в чулках, нечто такое, что задело, всколыхнуло память старой, забытой жизни. Но что — Валентин вспомнить не мог, а потому злился. В голове крутилась какая-то музыка и обрывки голосов, но при попытке сложить всё воедино, паззл распадался, как песочный зАмок.

Остервенев вконец, мужчина понял, что проголодался, и толкнул дверь ближайшего кафе, шагнув в объятья тёплых запахов свежей выпечки и горячего кофе. В этот ранний час за одним столиком пригрелась пара пьяных с полупустой бутылкой и остывшими пельменями, за другим двое жуликов в кепках жадно поглощали жёсткий, как стелька, эскалоп. Валентин вновь вынул часы, повернул колбы навстречу друг другу, открывая поток, и задержал дыхание. Стеклянную талию пересекли несколько песчинок и исчезли, не достигнув костяного дна. Мужчина резко закрыл устьице и шумно выдохнул, пряча склянку. В воздухе застыла кружащаяся пыль и муха, которую Валентин сбил на пол щелчком ногтя. Один из пьяных карикатурно разинул рот, поднеся вилку, над пастью второго повисли капли водки, готовой в любой момент сорваться и хлынуть по пищеводу. Двое других намертво застыли в комичной попытке запить эскалоп пивом. Но Валентину было не до смеха. Торопливо шагнув на кухню и с трудом обогнув объёмистую официантку, он набрал на тарелку котлет, жареной рыбы, макарон в сыре и с жадностью набросился на горячую ещё пищу. Выплюнув косточки, мужчина откупорил бутылку с самым дорогим вином и сделал несколько больших глотков.

"Дрянь. Итальянскому кьянти и в подмётки не годится".

Дожёвывая сочный тефтель, тающий во рту, Валентин на всякий случай выглянул в окно. Рядом с кафе замерла чернокудрая румяная девушка в короткой куртке, не прикрывающей круглый зад, туго обтянутый бежевыми штанишками.

Сыто рыгнув, Валентин вытер пальцы о фартук официантки и вышел на прохладную улицу. Непрочная тишина успокаивала, расслабляя, словно выпитое вино. В воздухе застыли золочёные листья и рваный пакет, но мужчина не стал сбивать их, как муху, он плотоядно улыбался, словно хищник, заметивший жертву. Спустя пару мгновений, всё пришло в движение, будто кто-то нажал клавишу "пуск": автомобили зашуршали покрышками, засигналили новичкам, брюнетка бодро зацокала вперёд, соблазнительно виляя задом. Телефон в сумке громко запел, и она поднесла его к уху, легкомысленно болтая и совсем не замечая Валентина, идущего по пятам.

"Старый дурак! Какого Хаоса он посмел… Недоумок!"

Низкорослый мужчина в очках и сером плаще был вне себя от ярости. Он тигром расхаживал по широкой тёмной комнате с высокими потолками, иногда задерживаясь у низкого стеклянного столика с пузатой бутылкой и бокалом. Но дорогой коньяк не приносил утешения. Стены в безвкусных золотистых обоях давили человеческой немощью. Мужчина привык к роскоши зеркальных залов и грандиозности мраморных террас.

Поправив круглые очки, он на мгновение прислушался к шуму за дверью. Там радостно орали, звенели рюмками, что-то пели, братались. Гремела варварская музыка. Профессор хмыкнул. Безумные рабы праздновали смещение старого вожака и приход нового.

"Плебеи! За сотни лет ничего не изменилось. Скоро все будут благоговеть предо мною, как они. Все!"

Он аккуратно промокнул платочком высокий лоб и глотнул из бокала. Упав на диван, щёлкнул ногтем по кольцу на среднем пальце, и перед ним выросла голограмма из разноцветных схем, таблиц, графиков с множеством мигающих точек.

"Пора взять то, что принадлежит мне. За столько лет пора задуматься и о повышении, верно, Господи?.. Время пришло".

Глава 2

Время перемен

"Хронофаг — это чаще всего человек,

который, не имея серьёзных занятий

и не зная, что делать с собственным временем,

принимается пожирать ваше…

С хронофагами надлежит быть суровыми

и безжалостно их уничтожать".

Андре Моруа

Время открывает все сокрытое

и скрывает все ясное.

Софокл

Она всё говорила и говорила. Сначала Иветта молчала из вежливости, делая вид, что вникает в эту бессмыслицу, но потом даже тактичная улыбка сползла с её лица, ибо поток никак не иссякал. С завидной настойчивостью женщина продолжала нести бред, помогая себе красноречивыми жестами и, очевидно, полагая, что этим хоть как-то можно реанимировать внимание. Девушка демонстративно смотрела на часы через каждые пять минут, тяжело вздыхала и постукивала пальцами по крышке стола, но Раскутова ничего и никого не слышала, кроме своего проекта.

Рекламный дизайнер, закреплённый за компанией "Окна плюс", сменился месяц назад. Хохотушка-Катя, переваливаясь уточкой, ушла в декрет и оставила клиентов на коллегу, которую кроме как по фамилии не называли. И теперь Вета понимала почему. Раскутова отличалась необычайно навязчивой работоспособностью, а также полным отсутствием таланта и художественного вкуса. Неприхотливые заказчики уходили довольными, а вот весьма крупные "Окна" с требовательным гендиректором нуждались в изысках и качестве.

Девушка вздохнула. Проект оказался вовсе не таким "сногсшибательным", как, не вникая в суть, вчера выразился директор. Этот план обречён изначально. Всё, начиная от непомерно раздутого бюджета на рекламу "трёхстворчатых окон по цене двустворчатых", которые сильно уступали по качеству, и заканчивая неплатёжеспособной аудиторией, так и кричало об этом. Иветта поняла это с первых слов, представив замысловатую ругань гендиректора и циничный смех из бухгалтерии. Проект мог жить только в голове этой безрассудной, он нужен только ей, у других же людей он не найдёт отклика.

"Деньги на ветер, курам на смех. А вместо того, чтобы выслушивать эту околесицу, я бы три раза успела поменять набойки, давно пора…"

Раскутова продолжала вдохновенно распинаться, заливаясь соловьём. В конце концов, Иветта не выдержала и опустила голову на сложенные руки: от бесконечного потока слов у неё заныли зубы, виски прострелила тупая боль, горло пересохло. Казалось, она задохнётся от любого предлога или частицы, которые дизайнер сейчас затолкает ей в мозг.

— ЧайкЩ? — участливо осведомилась мучительница.

При одной мысли о чае замутило, заслезились глаза и желудок нетактично напомнил о себе в виде лёгкого спазма. Подняв глаза, Вета натолкнулась на взгляд коммуниста-энтузиаста, которому только что объявили, что он едет на всесоюзную стройку.

— Спасибо, — через силу выдавила она. — Я совсем забыла о важной встрече. Прошу меня извинить.

Вета натянула на лицо дежурную улыбку, торопливо сгребла в объятья сумку и поспешила к выходу.

— Иветта Ивановна (девушка поморщилась), а как же наши рекламные проспекты? — напомнил бодрый голос.

"Проклятье!"

— Ах, да, — (шире дежурная улыбка), — благодарю Вас. До встречи!

"В конце концов, — подумала Иветта, — было бы намного хуже, если бы я уснула под её зажигательный монолог".

Она представила, как всхрапывание тонким дискантом врывается в страстную речь Раскутовой, и хихикнула. Затянув пальто широким поясом, девушка покинула агентство.

Осенний ветер был сладковатым и прохладным, словно из далёкой страны Виноградарей, что таилась в старых тетрадках. Он надавал резких пощёчин, щедро приправленных листьями и песком, и взбодрил окончательно. Вета, наконец, проснулась.

Каждое утро начиналось с непримиримой борьбы, не на жизнь, а на смерть. Едва священную тишину оскверняли вопли будильника, голова превращалась в резиновый мяч, который невидимый баскетболист монотонно отбивал об пол. Немыслимым усилием воли приходилось выкорчёвывать тело из постели, чтобы умыться и позавтракать. А если учесть макияж и дорогу… Иветта опаздывала всегда. В школу, что белела за соседним кварталом, в вуз, в десятке шагов от общежития, и, понятное дело, на работу. Директор воевал с ней, как мог: вычитал из зарплаты штрафы, вёл разъяснительную работу через истеричную кадровичку, а неделю назад заявил, что уволит, если поймает на опоздании. Вета знала, что Игорь Викторович вряд ли сдержит обещание, так как она успешно совмещала в себе должности секретаря, завхоза, частенько занимаясь разработкой макетов для компании. Именно поэтому её рабочий день часто начинался то в рекламном агентстве, как сегодня, то в филиале компании в другом районе города. Девушка страстно завидовала обладателям свободного графика, тайком мечтая о времени, когда можно будет спать столько, сколько влезет, и плевать на всех начальников с высокой колокольни.

Она миновала два перекрёстка (обронив на одном перчатку) и решила идти дворами, защищёнными от ветра и чужих взглядов. На одном балконе белели ползунки и бюстгальтеры, на другом надрывалась собака, и девушка молча посочувствовала мёрзнущей псине.

Под ноги прыснуло нечто чёрное. Взвизгнув, Иветта отпрыгнула и вцепилась в ремешок сумки. Чёрных кошек она боялась с детства, с тех пор, как прочла "Майская ночь или утопленница" Гоголя — в каждой ей мерещилась ведьма с железными когтями, а в умении фантазировать девушке не откажешь. Животинка мявкнула и юркнула в окно подвала. Вета зло сплюнула и замерла. Взгляд упал на бурый дрожащий ком, прижавшийся боком к оголённой трубе теплотрассы. Уши тряслись над зажмуренными глазами.

"Бродячая собака… Ни семьи, ни дома. И жмётся к чему попало, чтобы согреться…"

— Чего встала? — хрипло раздалось рядом. — Думаешь, время бесконечно? Думаешь, его можно тратить, как ваши цветные бумажки?

Повернувшись, Иветта с удивлением увидела малорослого старика в длинной кожаной хламиде наподобие плаща. Седые пряди развевались, образуя белесый нимб, на фоне которого горели синие, как сапфиры, молодые глаза. Коричневое бородатое лицо, все в глубоких морщинах, перечёркивал массивный горбатый нос, уходящий в косматые усы. Узловатые пальцы суетливо теребили потёртый сафьяновый чехол.

"Городской сумасшедший", — сочувственно определила Вета и попятилась.

Здесь, в Демидовске, она не встречала их ни разу, а вот в родном Тишинске видела одного юродивого — он всегда припадал на левую ногу, приговаривая: "Я тебя люблю", и провожал похоронные процессии. Никто не знал настоящего имени, называя его "Ятебялюблю". Говорили, что он обезумел, вынимая из петли любимую жену. Именно тогда молодое ещё лицо перекосила страдальческая улыбка и словарный запас сократился до одной сакраментальной фразы.

— Он, как вампир, высасывает твоё время, а ты ничего не замечаешь! — мучительно морщась, выкрикнул старик. — Все жрут, все, а он — больше других!..

Иветта развернулась и быстро зашагала к автобусной остановке.

— Время лучше убивать, чем терять! — донеслось следом.

На столе, загромождённом пустыми бутылками вина и бокалами, догорала сонная свечка. Сквозняк, пробравшийся с распахнутого балкона, изредка трепал янтарное пламя. Развалившись в старом кресле, Сергей Павлович что-то лениво вещал в усы, будто капитан Парасс? из тетрадок, но сегодня мысли девушки были далеко. Мужчина затянулся сигаретой, и Вета поморщилась: курить она бросила уже давно. Глубокий вдох вызвал неприятную ассоциацию с жадным поглощением чего-то важного.

"…а он — больше других!.. Он, как вампир, высасывает твоё время, а ты ничего не замечаешь!"

— …Нина решила поехать в Пицунду, — отдавался эхом голос старого донжуана.

— Сергей, — задумчиво перебила Иветта, — ты решил, когда едем мы?

По виноватому блеску в тускло-серых глазах и облачку дыма вместо ответа Иветта поняла, когда они едут. Никогда.

— Ты же взрослая женщина, — завёл старую песню любовник, пытаясь подать ей в прихожей остывшее пальто. — Когда-нибудь это должно было случиться. Днём раньше, днём позже…

— Не надо, — сухо отстранилась Вета, — больше не надо.