Санкт-Петербург – история в преданиях и легендах

Второй памятник «радостной вести» был установлен владельцами Новознаменской дачи на Петергофской дороге. В то время она принадлежала обершталмейстеру А. Л. Нарышкину. Екатерина II неоднократно останавливалась здесь для кратковременного отдыха на пути в Петергоф. И здесь же, согласно преданию, «она получила известие о Фридландском мире со шведами». Будто бы в память об этом событии в главном зале господского дома хозяева установили статую императрицы.

Большая Петергофская дорога, овеянная славными воспоминаниями 1762 года, когда Екатерина в сопровождении гвардейских офицеров, братьев Орловых и верных друзей, направлялась в Петербург, чтобы занять престол, вела в Петергоф и Ораниенбаум. Эти пригороды напоминали императрице годы унижений и одиночества, когда ей приходилось терпеть пьянство и откровенный разврат Петра Федоровича и его собутыльников. Екатерина не любила вспоминать о том времени. И в фольклоре почти не встречается упоминаний о ее жизни в этих пригородах. Два предания относятся к той поре, когда Екатерина еще не была императрицей. В Ораниенбауме сохранилось предание, что Екатерина, будучи женой Петра Федоровича, очень скучала и чтобы как-нибудь убить время, решила построить себе отдельно небольшой домик и при нем разбить сад. Она купила небольшой клочок земли у князя Голицына и устроила здесь дачу Санзанюи, что в переводе с французского означает «без скуки». Кстати, садовником у нее был некий Ланберти, хиромант и прорицатель, предсказавший Екатерине задолго до 1762 года восшествие на престол.

Другую легенду, относящуюся к 1756 году, записывает Штелин. Якобы итальянский художник П. Ротари, одно время работавший в Петергофе, завещал Екатерине все свои 360 картин, для которых великая княгиня распорядилась создать специальную галерею. На самом деле, по утверждению историка К. В. Малиновского, Екатерина приобрела картины у художника за 14 000 рублей.

О Петергофе екатерининского времени нам известна местная легенда, которую с удовольствием повторяют экскурсоводы по Большому Петергофскому дворцу. Однажды Екатерина, рассказывают они туристам, написала своему заграничному корреспонденту Гримму, что у нее в Петергофе, во дворце, есть так называемая диванная комната, почти все пространство которой занимает диван. «На нем, – писала императрица, – могут, скорчившись, разместиться двенадцать человек». Местная легенда, продолжают экскурсоводы, говорит, что Екатерина упустила в своем письме маленькую пикантную подробность: диван был захвачен в качестве трофея у турок и привезен с театра военных действий специально для Потемкина. С тех пор, как утверждает Пыляев, мода на подобные диваны распространилась по всей России. Гостиные барских домов были загромождены огромными софами и диванами, которые впервые появились после взятия Очакова и назывались не иначе как потемкинские.

В поселке Знаменка между Стрельной и Петергофом до сих пор сохранились овеянные легендами заброшенные корпуса старинных конюшен. Местные жители уверяют, что в их пустующих помещениях и сегодня живут призраки былых времен. Время от времени они появляются. Одни и те же. Высокая тучная старуха в сопровождении миниатюрного карлика едва слышно выходит из одних дверей, проходит вдоль полуразрушенных стен и так же незаметно скрывается в других.

Загородной императорской резиденцией при Екатерине становится Царское Село, регулярные сады и парки которого как нельзя лучше выражали сущность государственного порядка, олицетворяли математическую точность и отлаженность социально-экономического механизма управления: геометрически выверенная планировка дорожек, каждая из которых замыкалась скульптурой или павильоном, аккуратно подстриженные кусты и деревья послушным кронам которых придавались ясные и продуманные формы, яркие цветники, напоминающие наборные паркеты дворцовых покоев. В регулярной части царскосельского парка, куда водили иностранных дипломатов, было чисто, как в Зимнем дворце. Кроткая и доверчивая природа демонстрировала образцы покорности и послушания. Во всем был исключительный порядок. Дипломаты могли смотреть, анализировать, сопоставлять.

Мало того, рядом с Царским Селом, в версте от него, решено было выстроить новый городок, который назвали Софией. По этому поводу говорили что Екатерина будто бы намерена жить там со своим двором и устроить там русский Версаль. В 1788 году в Софии, которая получила с начала 1780-х годов статус города со всеми атрибутами самоуправления, включая официальный герб, был заложен Софийский собор, сходный с Софийским храмом в Константинополе. Это был очередной камень, положенный в основание так называемого Греческого проекта, которым одно время была безоглядно увлечена Екатерина. Через год она настоит на том, чтобы второй сын великого князя Павла Петровича был назван Константином. По ее мнению, он должен был занять греческий престол в Константинополе после изгнания оттуда турок.

Для работы в Царском Селе и Софии приглашается Чарлз Камерон, сорокалетний шотландец, приехавший в Петербург после посещения раскопок в Помпее и Геркулануме, архитектор, исповедовавший в искусстве идеи античности, которые занимали в то время все европейские умы. Общая планировка Софии и проект собора принадлежат Камерону. Биография Камерона представляла собой легенду, созданную им самим и бытовавшую в России в течение многих десятилетий. В разговоре с Екатериной II он представился «племянником мисс Дженни», дочери знаменитого в Европе сэра Эвена Камерона, предводителя шотландцев, который в 1740-х годах боролся за возведение на английский трон Стюартов. Мемуары Дженни Камерон, кстати, оказавшиеся впоследствии подделкой, были переведены на многие языки. Слава об этой удивительной женщине дошла до Петербурга и в течение долгого времени озаряла биографию архитектора. Только из документов, найденных совсем недавно, стало ясно, что сын строительного подрядчика, ученик плотника, затем гравер и, наконец, исследователь античных терм – всего лишь однофамилец мятежного шотландского аристократа. Оказалось, что Чарлз Камерон создал о себе яркий впечатляющий миф, который умело поддерживал и которому охотно верили в Петербурге.

Екатерина не только приглашает в Петербург иностранных архитекторов. Она посылает русских зодчих для совершенствования за границу. Побывали в Англии и царскосельские архитекторы отец и сын Нееловы. В. И. Нееловым в Царском Селе сооружены оригинальные мосты – скромный, но безупречный по совершенству плавных линий арочного проезда Малый Каприз и затейливо прихотливый, необыкновенно эффектный, с китайской беседкой над центральным проездом Большой Каприз. Идея Капризов навеяна старой гравюрой с изображением древнего китайского сооружения. Когда императрице представили смету на строительство двух мостов над парковыми дорожками, она обратила внимание на высокую стоимость этих затей и, как рассказывает популярная легенда, отказалась их утвердить. Однако верноподданные придворные почувствовали тонкое кокетливое притворство в поведении императрицы и, принимая правила игры, начали ее уговаривать. Наконец, продолжает царскосельская легенда, уступая их настойчивым просьбам, Екатерина подписала смету, проворчав при этом: «Пусть это будет мой каприз». Это якобы и определило необычность названий двух замечательных парковых сооружений.

Есть и другая легенда. По ней, идея создания Большого Каприза принадлежит фавориту Екатерины II Потемкину. Будто бы это он придумал и велел в течение одной ночи осуществить парковую затею в угоду своей капризной любовнице.

Рядом с павильоном Эрмитаж в Царском Селе Василий Иванович Неелов построил здание Эрмитажной кухни, выполненное в стиле английской готики и несущее одновременно две функции: паркового павильона и кухни, в которой готовили затейливые блюда для царских гостей, приглашенных в Эрмитаж. Когда наступал час ужина, танцы в Эрмитаже прерывались и из-под пола мгновенно подымались специальные столы, блюда на которых «сменялись так, как делаются волшебные превращения в театре». Каждый из приглашенных мог заказать любое кушанье, написав его название на грифельной подставке и позвонив вниз. Под полом находились механизмы, вокруг которых «возились лакеи, спеша получить из кухни и поднять требуемое блюдо». Сохранилось предание, что список блюд был очень велик. Только Суворов сумел вызвать переполох на кухне и смутить хваставшуюся обилием блюд императрицу, затребовав блюда, которых не оказалось, а именно солдатские щи и кашу.

Одно из самых романтических сооружений Екатерининского парка – Башня-руина, возведенная архитектором Ю. М. Фельтеном в 1773 году в память о русско-турецкой войне. Видимо, с этим связана бытующая в Царском Селе легенда о том, что Екатерина II держала здесь пленных турецких офицеров.

Недалеко от Рамповой дороги, напротив Концертного зала, на острове, по указу Екатерины был выстроен так называемый Турецкий киоск. По преданию, он «представлял точную копию киоска в одном из парков Константинополя. Он был убран тогда точно так же, как константинопольский: диваны и полы были устланы драгоценными материями и коврами, привезенными из Турции». Сооружен он был будто бы в память о мире, заключенном в Турции известным екатерининским дипломатом князем Николаем Васильевичем Репниным.

Трудно сказать, чего было больше в характере Екатерины: скупости или бережливости. Скорее всего второго. Если судить по государственным делам, она была рачительной и бережливой хозяйкой. Однако в петербургском фольклоре сохранились свидетельства того, что граница между бережливостью и скупостью подчас оказывалась весьма расплывчатой и неопределенной. Правда, в фольклоре досадные свойства характера матушки государыни окрашиваются в легкие цвета кокетства, игривости, что делает их в глазах окружающих допустимыми и извинительными.

Кроме известной нам легенды об утверждении сметы на строительство Большого и Малого Капризов, сохранилось предание об отказе государыни вторично золотить крышу Царскосельского дворца. В свое время на внутреннюю и наружную отделку дворца было израсходовано более шести пудов золота. О его блеске слагались легенды. В народе про дворец рассказывали чудеса, уверяя будто вся крыша его золотая. Карнизы, пилястры, кариатиды действительно были позолочены. На ослепительно белой, луженого железа, крыше стояла золоченая деревянная балюстрада, украшенная такими же деревянными золочеными фигурами и вазами. Но уже через несколько десятилетий позолота в значительной степени была утрачена и требовала восстановления. Однако Екатерина после некоторых колебаний отказалась от больших трат и позолота частично была закрашена, частично заменена бронзой. Но в народе сложилось предание, что не скупость государыни послужила тому причиной. Говорили, что ослепительный блеск золота в солнечную погоду не однажды вызывал панику и ложную тревогу. С криками: «Пожар!» конные и пешие, светские и военные, опережая друг друга, спешили ко дворцу и затем, смущенные невольным обманом, расходились по домам и казармам. Потому-то, говорится в легенде, заботливая императрица и велела снять позолоту.

По другому преданию, за право счистить остатки позолоты подрядчики предлагали «20 000 червонных», но Екатерина будто бы гордо ответила, что не продает своих обносков, и велела все закрасить охрой.

В Царском Селе до сих пор живо старинное предание о золотых трубах, проложенных в екатерининское время под Александровским парком. Якобы, когда была обнаружена целая сеть подземных рек, питавших лесные ручейки и небольшие пруды парка, то, заботясь об обеспечении питьевой водой жителей Царского Села, Екатерина велела забрать все эти подземные источники в золотые трубы и объединить в общую систему. Но секрет тот, доверительно сообщается в легенде, тщательно оберегался от посторонних, дабы исключить возможность частных раскопок, а в настоящее время он вообще утрачен. Речь в легенде идет об известном Таицком водоводе, сооруженном в 1774 году генерал-квартирмейстером Бауэром. Таицкая вода считалась в то время самой здоровой. Екатерина будто бы никакой другой воды не пила, и «во время ее путешествия ей доставлялась только эта вода для питья». Трубы, по которым вода подводилась к Царскому Селу, были деревянными, и только в 1795 году частично были заменены каменными, что, вероятно, и послужило причиной возникновения легенды. Вообще, как уверяют современные царскоселы, Екатерининский дворец и все основные парковые затеи Екатерининского парка объединены сложной системой подземных ходов.

Свою собственную легенду имеет и старинное Казанское кладбище в Царском Селе. Основано оно будто бы вот по какому поводу. Когда флигель-адъютант фаворит Екатерины II А. Д. Ланской проезжал однажды по этой местности на охоту, из кустов выбежал заяц. Лошадь Ланского испугалась и сбросила седока, который скончался будто бы от сильного ушиба. Императрица приказала похоронить Ланского вблизи дворца в Собственном садике, а на месте падения своего любимца велела заложить церковь и кладбище. После освящения церкви, возведенной по проекту Джакомо Кваренги, прах Ланского был перезахоронен вблизи церковной стены. Пыляев, пересказавший со слов священника Иоанна это предание, в примечаниях к книге «Забытое прошлое окрестностей Петербурга» утверждает, что на самом деле фаворит Екатерины умер от «слишком сильного приема секретного лекарства, известного в медицине под названием „Aphrodiesiacum“».

Сравнительно недалеко от Казанского кладбища, при въезде в Царское Село с современного Московского шоссе, там, где дорога упирается в каменное здание школы (бывшего реального училища), в екатерининские времена существовал дровяной и сенной рынок. По преданию, здесь в давние времена «производились публичные наказания преступников».

Однажды, гуляя по царскосельскому парку, императрица обратила внимание на великолепную белую розу и решила подарить эту розу своему любимому внуку Александру. Чтобы розу за ночь не срезали, она приказала выставить у куста часового, но наутро совершенно забыла о своем вчерашнем намерении. А часовой стоял. Затем его сменил другой… третий… четвертый. Не зная о намерении императрицы и боясь совершить непоправимую ошибку, командир караула учредил у розового куста постоянный пост. Говорят, этот пост просуществовал до воцарения Николая I, который отменил его за ненадобностью. По другим источникам, Николай I, узнав о происхождении поста, перевел его к Орловским воротам и повелел «чтобы часовой по-прежнему, в память Великой Бабки его, основоположницы лихих лейб-гусар, всегда назначался от этого полка».

Памятник (продолжение)

В екатерининское время в Петербурге появился первый в России скульптурный памятник. Не случайно, что это был монумент великому основателю города Петру I, продолжательницей дела которого считала себя Екатерина II. История его создания началась буквально через несколько дней после воцарения Екатерины, когда Сенат в ответ на щедрые милости новой императрицы верноподданно предложил увековечить ее деяния созданием памятника. Екатерина от памятника собственной персоне отказалась, будто бы предпочтя увековечить свое имя иначе: установить в столице монумент Петру Великому.

Отвергнув предложение воспользоваться растреллиевской статуей Петра, Екатерина по совету Дени Дидро приглашает в Петербург французского скульптора Этьена Фальконе. В 1766 году скульптор приезжает в Россию, где ему устраивают великолепный прием и предоставляют приготовленную заранее мастерскую в одном из флигелей временного, ставшего уже ненужным, деревянного дворца Елизаветы Петровны близ Мойки. Следуя своему гениальному замыслу – установить конную статую на гигантский пьедестал – естественную скалу, Фальконе сооружает в мастерской дощатый помост, имитирующий этот предполагаемый пьедестал. Из царских конюшен скульптору выделили лучших породистых жеребцов по кличкам Бриллиант и Каприз, управляемых опытным берейтором Афанасием Тележниковым. На полном скаку он влетал на помост и на мгновение удерживал коня в этом положении. За это мгновение скульптор должен был сделать набросок с натуры. Бесчисленное количество набросков через несколько лет завершилось блестящей композицией. Имя Афанасия Тележникова неоднократно упоминается в письмах Фальконе. Однако в Петербурге сложилась легенда о том, что скульптору позировал артиллерийский полковник Мелиссино, известный своим удивительным сходством с Петром Великим.

Но если при лепке фигуры императора с особыми сложностями Фальконе не столкнулся, то при моделировании головы Петра скульптор дошел до полного отчаяния. Трижды он лепил эту необыкновенную голову, трижды, как ему казалось, был близок к успеху, и трижды императрица отвергала его модели из-за отсутствия сходства с оригиналом. И в тот момент, когда ситуация грозила стать драматической, ученица скульптора Мари Анн Колло, как рассказывает предание, в течение одной ночи вылепила голову Петра. Портрет оказался настолько удачным, что Фальконе просто использовал его для памятника. Успех был полный. Показанная Екатерине модель вызвала восторженное одобрение. Ваятельнице была назначена пожизненная пенсия. Отдал должное ученице и скульптор. Фальконе постоянно подчеркивал равноправное участие Колло в работе над памятником, а когда в 1782 году по случаю открытия монумента получил золотую и серебряную медали, то одну из них – серебряную – отдал своей ученице.

Попытки сделать лаконичную надпись к памятнику предпринимали многие – от Ломоносова и Сумарокова до Дидро и самого Фальконе. Однако высшей лапидарности достигла все-таки сама императрица. Официальная версия такова. Когда Фальконе предложил вариант: «Петру Первому воздвигла Екатерина Вторая», то императрица вычеркнула слово «воздвигла» и тем самым осуществила свой сокровенный замысел. «Петру Первому Екатерина Вторая» и то же самое по латыни: «Petro primo Catharina secunda» – для Европы. Екатерина Вторая, но вторая не после Екатерины Первой – безродной Марты Скавронской, трофейной шлюхи, по случаю оказавшейся на русском престоле. Нет, вторая после великого монарха, античного героя нового времени, сдвинувшего неповоротливый материк русской истории в сторону Европы. И в этой истории не имели значения ни Екатерина Первая, ни московский царь Петр II, ни наложница герцога Курляндского Анна Иоанновна, ни малолетний шлиссельбуржец Иоанн Антонович, ни веселая императрица Елизавета, ни, наконец, голштинский солдафон Петр III. Великий смысл государственного развития сводился к математически ясной формуле: Петр Первый – Екатерина Вторая. Это следовало внедрить в сознание как современников, так и потомков.

Это официальная версия. Но существуют легенды. Первая из них повествует, как известный в Петербурге актер Бахтурин вместе с друзьями однажды посетил мастерскую Фальконе и когда все присутствовавшие благоговейно замолчали, увидев великое творение художника, воскликнул: «Подлинно, братцы, можно сказать, что богиня богу посвящает». Слова эти стали известны Фальконе и якобы подсказали принятый вариант надписи.

Сохранилось и другое предание. Согласно ему, эту лаконичную надпись сочинил великий похабник и замечательный поэт Иван Барков. Тот Барков, про которого в Петербурге ходили легенды и анекдоты. Рассказывали, что однажды Академия поручила Баркову какой-то ответственный перевод и выслала ему довольно дорогой экземпляр оригинала. Спустя долгое время, после многочисленных напоминаний, Барков просил передать академикам, что книга переводится. Еще через несколько дней на беспокойный запрос, он вновь заявил, что книга переводится… «из кабака в кабак, что сначала он заложил ее в одном месте, потом перевел в другое и постоянно озабочивался, чтобы она не залеживалась в одном месте подолгу, а переводилась по возможности чаще из одного питейного заведения в другое». Барков, как гласит предание, покончил жизнь самоубийством. При нем, говорят, нашли записку:

«Жил грешно и умер смешно». Именно этот скандально знаменитый Барков, согласно преданию, по просьбе Екатерины и придумал надпись к памятнику, за что получил от нее целых сто целковых. Рассказывают, что через пару дней друзья этого гуляки и кутилы поинтересовались, куда вложил он такие немалые деньги, на что Барков торжественно продекламировал:

Девяносто три рубли Мы на водку впотребли. Остальные семь рублей Впотребли мы на б…

Эта легенда в городском фольклоре имела продолжение. Рассказывали, что, несмотря на то, что в конкурсе победил Барков, Екатерина, учитывая особенности его скандального непредсказуемого характера, решила результаты конкурса гласности не предавать, а значит, не выплачивать и гонорар победителю. Правда, не учла возможные последствия этого решения. Когда Барков, к своему немалому удивлению, увидел на пьедестале памятника собственный текст, то, если верить преданию, отыскал где-то кисть с краской и после слов «Петру Первому Екатерина Вторая» приписал: «Обещала, но не дала», напомнив таким двусмысленным образом об обещанном, но не выданном гонораре.

Мы уже говорили, что памятник Петру установлен на том месте, где, по народному преданию, Петр однажды решил перескочить через Неву на своем персидском скакуне. По другому преданию, рассказанному Н. К. Шильдером, однажды в ответ на расхожее утверждение, будто место установки памятника указал матери-императрице великий князь Павел Петрович, тот поведал следующую историю. Однажды вечером он в сопровождении князя Куракина и двух слуг шел по улицам Петербурга. Вдруг впереди показался незнакомец, завернутый в широкий плащ. Казалось, он поджидал Павла и его спутников и, когда те приблизились, пошел рядом. Павел вздрогнул и обратился к Куракину: «С нами кто-то идет рядом». Однако тот ничего не видел и пытался в этом убедить цесаревича. Вдруг призрак заговорил: «Павел! Бедный Павел! Бедный князь! Я тот, кто принимает в тебе участие». И пошел впереди путников, как бы ведя их. Затем незнакомец привел их на площадь у Сената и указал место будущему памятнику. «Павел, прощай, ты снова увидишь меня здесь». Прощаясь, он приподнял шляпу, и Павел с ужасом разглядел лицо Петра. Наследник будто бы рассказал об этой мистической встрече своей матери, и та приняла решение о месте установки памятника.

По третьей, наиболее правдоподобной версии, это место определил Юрий Матвеевич Фельтен, архитектор, создавший общую планировку набережной всего левого берега Невы в пределах исторического центра города. Но об этом мы уже упоминали.

Памятник был открыт 7 августа 1782 года. Этот день был ознаменован многими милостями царствующей императрицы. Среди прощенных был мало кому известный до того времени, несостоятельный должник археограф Иван Иванович Голиков. По преданию, он пришел на площадь, упал перед памятником на колени и дал клятву всю свою жизнь посвятить «на написание истории деяний Петра». И успел-таки до своей кончины, а умер он в 1801 году, написать и издать тридцать томов «Деяний Петра Великого».

Великому скульптору Этьену Фальконе не суждено было довести дело всей своей жизни до конца. В 1778 году, за четыре года до открытия памятника Петру, запутавшийся в отношениях с президентом Академии художеств И. И. Бецким, обвиненный в растрате казенных денег, скульптор покинул Петербург и возвратился во Францию. Уезжая из России, согласно одной легенде, Фальконе увез с собой на родину осколки Гром-камня, которые раздаривал друзьям в качестве сувениров. Неожиданно в Париже возникла мода оправлять эти гранитные осколки в драгоценные металлы, превращая их в женские украшения. Надо сказать, что рождению этой легенды предшествовали совершенно реальные факты. Еще в то время, когда Гром-камень доставили в Петербург, а Фальконе даже не помышлял о досрочном выезде из России, петербуржцы были так поражены этой гранитной скалой, что, как писал один из них, «многие охотники ради достопамятного определения сего камня заказывали делать из осколков оного разные запонки, набалдашники и тому подобное».

Мифология знаменитой «Лахтинской скалы», ставшей основанием Петрова монумента, была бы не полной без легенды о доставке этой уникальной глыбы к месту ее установки. Монолитная скала была найдена в двенадцати верстах от Петербурга, вблизи прибрежного поселка Лахта. Оригинальный способ ее передвижения по суше будто бы придумал один кузнец, участвовавший в ее обработке.

Гром-камень передвигали с помощью специальных полозьев на бронзовых шарах, которые переносили вперед, по мере передвижения камня. Имя этого умельца история, к сожалению, не сохранила, но зато в официальных отчетах появился некий авантюрист, грек Мартьен Карбури, который под именем Ласкари приехал в Россию, в надежде быстрого обогащения. Будто бы этот Ласкари и купил у русского кузнеца оригинальный «способ передвижения камня».

Рядом с памятником, чуть в стороне, была установлена сторожевая будка, первым хозяином которой, по преданию, был дьячок из села Чижово Смоленской губернии Тимофей Краснопевцев. Говорят, некогда он обучал грамоте светлейшего князя Кирилла Григорьевича Разумовского. В благодарность за это Кирилл Григорьевич будто бы выхлопотал для него у императрицы почетную должность – караулить бронзовое изваяние Петра Великого.

Появление на берегах Невы бронзового всадника вновь всколыхнуло извечную борьбу старого с новым, века минувшего с веком нынешним. Вероятно, в среде непокорных старообрядцев родилась апокалиптическая легенда о том, что всадник, вздыбивший коня на краю дикой скалы и указующий в бездонную пропасть, – есть всадник Апокалипсиса, а конь его – конь бледный, появившийся после снятия четвертой печати, всадник, «которому имя смерть; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертой частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными». Все как в Библии, в фантастических видениях Иоанна Богослова – Апокалипсиса, получивших удивительное подтверждение. Все совпадало. И конь, сеющий ужас и панику, с занесенными над головами народов железными копытами, и всадник с реальными чертами конкретного Антихриста, и бездна – вод ли? Земли? – но бездна ада там, куда указует его десница. Вплоть до четвертой части земли, население которой, если верить таинственным слухам, вчетверо уменьшилось за время его царствования.

К памятнику относились по-разному. Не все и не сразу признали его великим. То, что в XX веке возводилось в достоинство, в XVIII, да и в XIX веках многим представлялось недостатком. И пьедестал был «диким», и рука непропорционально длинной, и змея якобы олицетворяла попранный и несчастный русский народ, и так далее, и так далее. Вокруг памятника бушевали страсти и кипели споры. А он продолжал жить, оставаясь символом вырвавшейся из невежества России. О нем создавали стихи и поэмы, романы и балеты, художественные полотна и народные легенды.

Одна из них относится к драматическому для России 1812 году. Сейчас мало говорится о том, что первоначально в планы Наполеона входило покорение северной столицы. Маршал Удино собирался оттеснить русские войска к Рижскому заливу, «где погибель их сделалась бы неизбежною», в результате чего Петербург был бы обречен. Он был так уверен в своих планах, что, прощаясь с Наполеоном, будто бы сказал: «Прощайте, Ваше Величество, но извините, если я прежде вас буду в Петербурге». Надо сказать, что маршал Удино командовал самыми отборными войсками, так называемыми «дикими легионами».

Опасность, грозившая русской столице, была очевидной. В эти дни государь Александр Павлович распорядился вывезти статую Петра Великого в Вологодскую губернию. Были приготовлены специальные плоскодонные баржи и выработан подробный план эвакуации монумента. Для этого статс-секретарю Молчанову выделили несколько тысяч рублей. В это же время некоего майора Батурина стал преследовать один и тот же таинственный сон. Во сне он видел себя на Сенатской площади рядом с памятником Петру Великому. Вдруг голова Петра поворачивается, всадник съезжает со скалы и по петербургским улицам направляется к Каменному острову, где жил в то время император Александр I. Бронзовый всадник въезжает во двор Каменноостровского дворца, из которого навстречу ему выходит озабоченный государь. «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию, – говорит ему Петр Великий, – но пока я на месте, моему городу нечего опасаться!» Затем всадник поворачивает назад и снова раздается звонкое цоканье бронзовых копыт его коня о мостовую. Майор добивается свидания с личным другом императора князем Голицыным и передает ему виденное во сне. Пораженный его рассказом, князь пересказывает сновидение царю, после чего, утверждает легенда, Александр отменяет свое решение о перевозке монумента. Статуя Петра остается на месте и, как это и было обещано во сне майора Батурина, сапог наполеоновского солдата не коснулся петербургской земли.

Своеобразной вариацией на тему ожившего Петра выглядит легенда о безвестном старике, который в один из ветреных дней 1903, юбилейного, года – года 200-летия Петербурга – привязал к решетке памятника розовый коленкоровый флажок, на котором были приклеены бумажки с выписками из Библии. При этом старик будто бы утверждал, что нельзя было ставить «манамент» Петру Великому, что «кому памятник поставлен – тот и погибнет, а душа его будет скитаться по площадям».

Впрочем, фольклор знает и противоположные мнения. Многие считали памятник Петру неким мистическим символом Петербурга. Городские ясновидящие утверждали, что «это благое место на Сенатской площади соединено невидимой обычному глазу „пуповиной“ или „столбом“ с Небесным ангелом – хранителем города». А многие детали самого монумента сами по себе не только символичны, но и выполняют вполне конкретные охранительные функции. Так, например, под Сенатской площадью, согласно старинным верованиям, живет гигантский змей, до поры до времени не проявляя никаких признаков жизни. Но старые люди были уверены, что как только змей зашевелится, городу наступит конец. Знал будто бы об этом и Фальконе. Вот почему, утверждает фольклор, он включил в композицию памятника изображение змея, на все грядущие века будто бы заявляя нечистой силе: «Чур, меня!»

Но, несмотря ни на что, судьба памятника Петру Великому сложилась счастливо. До сих пор он остается одним из лучших монументов Петербурга, одним из самых поэтичных произведений монументальной скульптуры. И не случайно наиболее глубоко он был понят поэтами – вначале Пушкиным в его знаменитой петербургской повести, название которой навсегда стало именем памятника, и через сто лет – Блоком, сказавшим: «Медный всадник, – мы все находимся в вибрации его меди».

Светская жизнь екатерининского Петербурга

О том, что происходило в дворцовых покоях и особняках знати, Петербург второй половины XVIII века был достаточно хорошо осведомлен, несмотря на отсутствие в то время привычных нам средств подлинно массовой информации. И это неудивительно. Слуги в большинстве своем жили если не в домах хозяев, то здесь же, рядом, в специальных служебных корпусах дворцов и усадеб. Они не просто знали о том, что происходило в доме, – они чаще всего были непосредственными участниками событий и потому были хорошо информированы, сами становясь, таким образом, источником информации. Да и не было тайной многое из того, что мы, согласно сегодняшним нормам поведения, непременно старались бы скрыть.

Богатством гордились. Связей не стыдились. Любовью не пренебрегали. Фольклор рождался на глазах. Вначале появлялись слухи, которые оседали в дипломатической и частной переписке, передавались из уст в уста, пока, постепенно обрастая фактами и подробностями, не превращались в романтические интригующие легенды.

Например, по слухам того времени, один из крупнейших екатерининских вельмож Иван Иванович Бецкой, разъезжая по Европе и встречаясь с «различными европейскими знаменитостями», однажды был удостоен встречи с Иоганной Елизаветой Ангальт-Цербстской. Владелица едва заметного на карте Германии герцогства, как свидетельствуют современники, относилась к русскому вельможе настолько милостиво, что в Европе заговорили об их интимной связи. А когда Анна Иоанновна, по воле судьбы, выбрала дочь Иоганны Елизаветы в жены своему племяннику, наследнику престола Петру Федоровичу, то легенда о том, что отцом будущей императрицы Екатерины II был Бецкой, распространилась и в Петербурге. Легенда получила чуть ли не официальную поддержку, поскольку Бецкой был побочным сыном русского князя Трубецкого, а это значит, что императрица была немкой только наполовину. При дворе это представлялось исключительно выгодной версией.

По поводу немецкого происхождения русской императрицы ходили легенды. Не злые. Чаще всего добродушные и почти все, льстившие императрице. Согласно одной такой легенде, однажды в Царское Село, где в то время находилась императрица, был срочно вызван лейб-медик. Императрице сделалось дурно и необходимо было пустить ей кровь – универсальное средство от многих болезней в то время. Как раз в этот день в Царское прибыл со срочным докладом канцлер Безбородко. Александр Андреевич справился о здоровье государыни и, как свидетельствует фольклор, услышал в ответ: «Теперь все пойдет лучше: последнюю кровь немецкую выпустила».

Вообще тайна смертей и рождений – наиболее интригующая и драматическая часть фольклорного наследия. Мы уже видели и еще не однажды увидим, как эти естественные и, казалось бы, простые факты жизненного цикла, становясь достоянием фольклора, оборачивались мистификацией, розыгрышем или откровенным вымыслом.

Вот легенда о том, как появился на свет граф Алексей Бобринский, сын Екатерины от Григория Орлова. Произошло это в Зимнем дворце, за два месяца до того, как Екатерина стала императрицей. Ее законный муж император Петр III в продолжение всех девяти месяцев о беременности супруги даже не подозревал. Не догадался он и о скором наступлении родов. По преданию, для того чтобы отвлечь внимание императора, преданный слуга Екатерины Василий Шкурин поджег собственный дом на окраине Петербурга. Известно, что Петр Федорович принимал обязательное участие в тушении практически всех петербургских пожаров. Так случилось и в этот раз. А когда император вернулся с пожара, Екатерина, к тому времени разрешившаяся от бремени, «проявив силу воли, оделась и вышла ему навстречу». Жертва верного Шкурина, кстати, большого оригинала, была оправдана. О Шкурине сохранилась и другая легенда. Говорят, он любил по большим праздникам взбираться на искусственную гору в парке своего имения Дылицы и бросать оттуда деньги крепостным, певшим и плясавшим у ее подножия.

Судьба Бобринского сложилась удачно. Свою фамилию он получил, по различным преданиям, то ли от бобровой шубы, в которой младенца вынесли из Зимнего дворца, то ли по Бобрикам, имению, пожалованному ему при рождении щедрой матерью. В 1790-х годах в Петербурге, в конце Галерной улицы по проекту архитектора Луиджи Руска был построен дворец, также предназначавшийся внебрачному сыну Екатерины. Судя по фольклору, императрица всю жизнь благоволила к своему сыну. Так, по одной из легенд, во дворце Бобринских до сих пор хранятся некие сокровища, спрятанные императрицей. Уже в наше время эта маловероятная легенда получила свое неожиданное продолжение. Будто бы современные потомки Бобринских, покинувшие Россию после 1917 года, предложили советскому правительству указать, где спрятан клад, с условием отдать им половину сокровищ. И получили категорический отказ.

Расцвет фаворитизма во время царствования любвеобильной императрицы дал довольно богатую пищу для низовой культуры. В обывательской среде петербургских Больших и Малых Мещанских, Разночинных и Посадских улиц была широко известна страстная любовь матушки императрицы к стройным красавцам Преображенского полка. Поговаривали, что она лично выбирала очередного счастливчика, которого специально подготовленные для этого люди доставляли в Зимний дворец. Бытовала в городе и мрачноватая, но романтическая легенда. Будто бы на рассвете одаривала государыня избранника своего золотым рублем и ласково выпроваживала в соседнюю с монаршей спальней комнату. А там его, несчастного, утверждает легенда, убивали и труп спускали в Неву. Иногда тело всплывало, и тогда в городе шептались еще об одном подгулявшем и оступившемся солдатике. Но чаще всего труп уносило в море, которое умело хранить дворцовые тайны.

Один из иностранных путешественников, которому удалось посетить личные покои императрицы в Царском Селе, утверждал, что в одной из комнат государыни, примыкавших к опочивальне, «все стены от пола до потолка были увешаны картинками, воспаляющими воображение, а в другой находились портреты мужчин императрицы». Понятно, что отсюда было недалеко до откровенных вымыслов. Поговаривали, что Екатерина Великая, женщина далекая от предрассудков, «заказала фарфоровую модель орудия прославленного Потемкина». В XVIII веке в это легко верили. Изготовление подобных игрушек было в большой моде. Их богатая коллекция и сейчас хранится в Эрмитаже. Говорят, среди этих «безделиц» есть и тот легендарный фарфоровый муляж.

Любовные похождения матушки Екатерины не были забыты в Петербурге и после ее кончины. Почти через сто лет в сквере перед Александринским театром появился памятник великой императрице. Легенд вокруг него витает достаточно. Здесь же уместно упомянуть только о некоторых. Во-первых, в народе утверждают, что не случайно памятник лицемерной распутнице установлен именно так: спиной к искусству и лицом – к публичному дому, который в екатерининские времена находился примерно на месте Елисеевского магазина. Во-вторых, туристы, возвращаясь из Петербурга, любят рассказывать байки о екатерининских орлах, расположенных вокруг пьедестала памятника, которые жестами демонстрируют размеры своих детородных органов, а над ними, лукаво улыбаясь, возвышается величественная фигура императрицы со скипетром-эталоном в руках.

Но официальный фаворитизм был иным. Он подчинялся неким безусловным правилам игры, которым приходилось, увы, следовать. Так, А. Н. Дмитриев-Мамонов, отмеченный благосклонностью Екатерины, имел несчастье влюбиться в ее фрейлину княжну Д. Ф. Щербатову. Более того, он откровенно признался в этом своей монаршей любовнице и… был не просто отпущен ею, но вместе со своей невестой получил от Екатерины благословение, а юная фрейлина – даже приданое. Правда, согласно легенде, помогая молодой одеться к венцу, императрица не стерпела и сильно уколола ее булавкой.

Не все, впрочем, заканчивалось таким безобидным образом. В Петербурге бытовала легенда о призраке Шереметевского дворца, «взывающего к отмщению». Утверждали, что это был призрак юного камер-юнкера Жихарева, «отмеченного милостью императрицы Екатерины II и убитого наемными убийцами», будто бы подосланными другим фаворитом государыни Платоном Зубовым.

Петербург того времени славился изысканной кухней в домах известных вельмож – Потемкина, Строганова, Остермана, Разумовского. Сохранились многочисленные легенды о серебряной ванне Потемкина в семь-восемь пудов, в которой ему подавали уху. У Потемкина обеды вообще отличались «диковинками кулинарного искусства», а в числе главных поваров служили кулинары чуть ли не десяти национальностей – от француза до молдаванина. По преданию, вся кухонная посуда у него была из чистого серебра, а кастрюли вмещали до двадцати ведер воды: в них князю готовили уху из аршинных стерлядей и кронштадтских ершей. На таких обедах слуги обносили сидевших за столом по чинам. Тарелки сидевших на «нижнем» конце стола часто оставались пустыми. Угощение «по чинам» в то время было обычным явлением на многолюдных обедах, когда хозяин не всегда знал в лицо всех своих гостей. Есть предание о каком-то мелком чиновнике, однажды приглашенном князем Г. А. Потемкиным на такой обед. После обеда хлебосольный хозяин будто бы спросил его: «Ну, как, братец, доволен?» И услышал от гостя: «Премного благодарен, ваше сиятельство, все видал-с».

Говорят, благодаря Потемкину в Петербурге появились первые фруктовые лавки, поскольку князь мог среди зимы неожиданно потребовать к столу итальянского винограда, вишен, земляники и тому подобных заморских кушаний. Будто бы некоторые петербургские купцы на этом прилично разбогатели.

У Александра Сергеевича Строганова во внутреннем дворике его дворца на Невском проспекте за стол ежедневно садились сто и более гостей. Каждый достаточно прилично одетый человек мог зайти и отобедать без всякого приглашения. Рассказывают, что некто пользовался таким обычаем более двадцати лет. Но когда однажды он перестал появляться, никто не смог назвать его имени.

Однажды, во время дипломатического приема, представляя графа Строганова одному европейскому монарху, императрица Екатерина проговорила: «Вот вельможа, который хочет разориться и никак не может».

Пыляев рассказывает предание об одной знатной даме, не любившей обедать дома. Ежедневно кроме субботы она совершала ритуал посещения знакомых точно в обеденное время. Из всех блюд, выставленных на столе, она выбирала какое-нибудь одно и говорила хозяйке: «Как это блюдо должно быть вкусно, позвольте мне его взять», – и тут же передавала стоявшему рядом лакею. Эту ее странность в Петербурге все знали, и многие, не ожидая ее просьб, сами предлагали почтенной старушке выбрать какое-нибудь блюдо. Так она, рассказывает предание, готовилась к субботе, когда приглашала всех своих знакомых к себе и потчевала их же блюдами.

К причудам екатерининских вельмож в Петербурге относились снисходительно. Известный государственный деятель и дипломат князь Александр Андреевич Безбородко, дача которого располагалась на живописном берегу Невы, в известном Полюстрове, выпросил, как говорит предание, у Екатерины разрешение стрелять в своем имении из пушки, и вскоре, когда лейб-медик Роджерсон, играя с князем в карты у него на даче, по рассеянности начал делать ошибки, хозяин «приказал каждый раз извещать об этом пушечными выстрелами». Такая милая шутка едва не довела игроков до серьезной ссоры.

К Безбородко на его дачу любила приезжать Екатерина. Недалеко от дачи для императрицы была выстроена специальная купальня, дно которой, по преданию, было выложено мореным дубом. По тому же преданию, Екатерина останавливалась на даче своего секретаря и оттуда пешком отправлялась купаться в целебных полюстровских водах.

Князь Александр Андреевич Безбородко, отличавшийся в быту известной распущенностью и не гнушавшийся посещений «самых грязных притонов», не раз становился героем городского фольклора. Однажды гонец императрицы только через два дня отыскал канцлера среди «пламенной оргии» в одном из таких притонов. Князь был мертвецки пьян, но сумел понять, что его требует к себе императрица. Он, как рассказывает легенда, приказал окатить себя ледяной водой, пустить кровь, и уже совершенно трезвым отправился во дворец. «Александр Андреевич, готов ли указ, о котором мы говорили накануне?» – спросила Екатерина. «Готов, матушка», – не задумываясь, ответил канцлер, достал из кармана бумажку и начал читать. Дослушав, императрица промолвила: «Очень хорошо, оставьте мне эту бумажку, я хотела бы сама пройти ее с пером в руках». Безбородко побледнел и бросился к ногам государыни. Текста не было. Он импровизировал.

Мода на азартные картежные игры в то время была так велика, что наиболее знаменитые выигрыши и катастрофические проигрыши вошли в городские легенды. Так, «слободу Пеллы» известный в то время меломан Мартынов купил будто бы на выигранные в полчаса в английском клубе деньги.

В то же время официально азартные игры строго преследовались и жестоко наказывались. Игроков арестовывали и «содержали в тюрьмах под крепким караулом». Имена их публиковались в газетах, «чтобы всякий мог их остерегаться, зная ремесло их». Существует предание, что общественные клубы в столице появились благодаря азартным играм. Будто бы таким способом правительство предполагало осуществлять надзор за наиболее азартными игроками.

Среди легендарных вельмож конца XVIII века был граф П. М. Скавронский, дача которого стояла на Петергофской дороге. Это был страстный меломан, всегда окруженный певцами и музыкантами. По воспоминаниям современников, в доме Скавронского прислуга «иначе не разговаривала, как речитативами, получая приказания из уст графа тоже в музыкальной форме. Во время обедов и ужинов графские слуги исполняли дуэты, трио и квартеты, из оранжерей и дальних комнат неслись таинственные хоры и т. д.».

Другой известный в то время любитель музыки барон Александр Иванович Черкасов стал героем петербургского фольклора по другому поводу. Черкасов имел постоянное разрешение приезжать в Царское Село, где в императорском дворце его всегда ожидала комната с музыкальными инструментами и разложенными на столах нотами. Окна комнаты выходили в парк, но, как казалось меломану, деревья закрывали ему вид на природу. Черкасов позволил себе их срубить. Такое бесцеремонное вмешательство в ее хозяйство Екатерине не понравилось, и она решила проучить барона. Во время его отсутствия Екатерина вошла в его комнату, расстроила все инструменты и перемешала ноты. Черкасов был вне себя от негодования и, ничего не понимая, пошел жаловаться императрице. Екатерина рассмеялась и проговорила: «Теперь вы понимаете, что досадно видеть беспорядок в любимых вещах, и научитесь быть осмотрительным».

Музыку и театр в екатерининские времена любили. Концерты и театральные представления следовали один за другим. Это был мир, в который любила погружаться не только императрица, но и все приглашенные. Рассказывают, что Дидро, будучи личным гостем Екатерины, иногда сидел в театре с закрытыми глазами. «Я хочу, – любил говорить он, – слиться душой с душами действующих лиц, а для этого мне глаза не нужны, на них действует мир вещественный, а для меня театр – мир отвлеченный».

Частыми были и гастроли иностранных исполнителей. Однажды в Петербург приехала знаменитая певица Габриели. Согласно преданиям, она запросила за свои выступления в Петербурге пять тысяч дукатов. Екатерина, едва сдерживаясь, воскликнула: «Я своим фельдмаршалам плачу меньше». – «Пусть, ваше императорское величество, ваши фельдмаршалы вам и поют», – будто бы отпарировала Габриели. Екатерина вынуждена была согласиться.

Устраивались в Петербурге праздники и для простого народа. Правда, не все они заканчивались благополучно. По одному из преданий, в 1778 году такой народный праздник устроил известный богач Прокопий Акинфович Демидов. Если верить фольклору, праздник стал «причиною смерти более пятисот человек», которые пали жертвами непомерной выпивки.

Екатерина любила шутку, терпимо относилась к чудачествам и мистификациям сановников своего двора, и сама нередко в них участвовала. Пыляев рассказывает, как однажды императрица, соскучившись по графу Строганову, приказала Зубову атаковать дачу графа на Черной речке и, взяв его в плен, привезти к ней. По преданию, Зубов приплыл со своими егерями в лодках, но был встречен вооруженными людьми Строганова, ожидавшими вблизи укрепленной усадьбы графа. Оказывается, Строганов заранее узнал о намерениях императрицы и принял заблаговременно меры. По преданию, Зубов вместе со своими молодцами был посажен на мель и взят в плен. Строганов по этому случаю устроил грандиозный пир, и только затем уже, хитростью, был завлечен в лодку Зубова и доставлен к императрице.

В 30 километрах от Петербурга, на левом берегу Невы, Екатерина II приобрела принадлежавшую Неплюеву мызу Пелла и подарила ее любимому своему внуку Александру, будущему императору Александру I. Согласно старинному преданию, Пеллой эта местность была названа еще Петром I в честь одноименного пролива на Ладожском озере между двумя маленькими островками. Но есть и другое предание. Будто бы имение это названо Екатериной II в честь древней столицы Македонии Пеллы, где родился великий полководец древнего мира Александр Македонский. Этому легко поверить, если вспомнить амбициозный Греческий проект Екатерины, о котором мы уже упоминали.

По свидетельству современников, «дворец в Пелле состоял из нескольких отдельно стоявших строений или павильонов, в одном из которых жила государыня, в другом помещался ее двор. Между ними стоял огромный дворец. По сторонам дворца шли службы, кухни, оранжереи, сараи и т. д. – все эти постройки были соединены галереями, арками, колоннадами, так что при въезде составляли как бы одно огромное здание». При Павле I все это разобрали, а строительный материал использовали при возведении Михайловского замка. Случайно уцелела одна колоннада с башенкой, бывшая, по преданию, конюшней или птичьим двором. Развалины старинного замка овеяны суеверными преданиями. Здесь среди деревьев старого парка мелькает призрак молодой женщины с ребенком на руках, слышатся стоны и крики, а по ночам на вершине башни появляется убитый горем старик. По преданиям, «это бродят жертвы властолюбия и необузданных страстей великолепного князя Тавриды. Старожилы уверяли, что здесь будто бы томилась первое время со своим ребенком несчастная княжна Тараканова».

Распространение подобных легенд среди простолюдинов было в моде. Примерно то же самое говорили о развалинах Стрельнинского дворца, который ко времени царствования Екатерины II пришел в запустение. Путешественники любили останавливаться по дороге в Петергоф у этих развалин, чтобы послушать собственные голоса, возвращенные из дворцовых развалин в виде мистического эха. Правда, местные легенды утверждали, что это никакое не эхо, а шум, производимый живущими в развалинах духами.

Пожалуй, при Екатерине II впервые героями петербургского городского фольклора наряду с родовитыми дворянами и вельможными сановниками становятся купцы, промышленники и вообще деловые люди – предприниматели. В царствование Екатерины II славились миллионными состояниями Шемякин, Лукин, Походяшин, Логинов, Яковлев, Горохов. Купец Горохов в Петербурге был настолько популярен, что местные жители отвергли официальное название своей улицы – Адмиралтейская, и стали называть ее Гороховой. Название прижилось и со временем стало официальным. По преданию, именно купец Горохов выстроил еще в 1756 году на этой улице первый каменный дом.

На левом берегу Мойки, на углу Никольской улицы, согласно преданию, петербургский купец Поцелуев в собственном доме открыл трактир с лукавым названием «Поцелуй» – от собственной фамилии. С тех пор безымянный деревянный пешеходный мостик напротив трактира прозвали Поцелуевым, то ли по фамилии предприимчивого купца, то ли по названию кабака. Но городской фольклор, никак не желая примириться с таким прозаическим объяснением названия самого популярного в Петербурге моста, вот уже два столетия пытается по-своему его истолковать. По одной легенде, мост служил местом прощаний в те времена, когда граница города проходила по реке Мойке. По другой – Поцелуев мост в старину служил местом свиданий влюбленных. По третьей – причиной появления такого названия был старый «обычай целоваться с проезжающими и проходящими через мост всякий раз независимо от степени близости и родства». По четвертой – это название объясняется тем, что в старину у влюбленных был обычай: при переходе через мост целоваться, чтобы, как они говорили при этом друг другу, никогда не расставаться. Пятая легенда утверждает, что рядом с мостом находилась тюрьма и что на этом мосту арестованные расставались с родными и близкими. И, наконец, по шестой из известных нам легенд, мост назван Поцелуевым оттого, что он ведет к воротам Флотского экипажа и здесь, на мосту, моряки прощались со своими подругами.

В Петербурге на сегодняшний день насчитывается около шестисот мостов, и ни одному из них городской фольклор не уделял столько внимания, сколько Поцелуеву. Слова популярного шлягера: «Все мосты разводятся, а Поцелуев, извините, нет» вошли в пословицу. От Поцелуева моста, кажется, повелась традиция: молодожены, въезжая на машине на любой мост, начинают целоваться и заканчивают поцелуй при съезде с моста.

Надо признать, что причин для подобного мифотворчества было достаточно. Действительно, граница города в начале XVIII века проходила вдоль Мойки; была невдалеке от моста и тюрьма, с удивительной легендой о которой мы еще познакомимся; здание Флотского экипажа, построенное в 1880-х годах архитектором И. Д. Черником, до сих пор находится рядом с Поцелуевым мостом, и отряды новобранцев, сформированные и экипированные в его казармах, до сих пор, направляясь к месту постоянной службы, проходят сквозь строй провожающих по этому легендарному мосту. Но первопричина такого количества легенд, скорее всего, все-таки кроется в необычной, несколько претенциозной, но удивительно точно подходящей для моста фамилии владельца трактира – петербургского купца Поцелуева.

Известный петербургский богач, знакомый нам по легендам Успенского собора на Сенной площади, Савва Яковлев в день восшествия на престол Екатерины II ослушался ее приказа и отказался отпускать народу водку даром. Екатерина приказала объявить ему свое неудовольствие. В народе же распространилась легенда о пудовой чугунной медали, которая, как говорили в Петербурге, была пожалована Савве Яковлеву с приказанием носить на шее по праздникам.

Жил в то время на Петербургской стороне богатый домовладелец, у которого была такая слабая память, что, выйдя из дома, он не мог найти путь обратно. Сохранилось предание, что благодаря этому человеку, дожившему до преклонных лет, улица стала называться Плуталовой.

Второй половине XVIII века принадлежит и название острова Голодай, овеянное легендами и преданиями. По одному из них, в XVIII веке участком земли на острове владел английский врач Томас Голлидей. Им была выстроена фабрика, рабочие которой, измученные тяжким трудом и полуголодным существованием, будто бы и окрестили остров Голодаем. Большинство историков считает, что это предание наиболее правдоподобно объясняет название острова. Но некоторые утверждают, что такое название произошло от шведского слова «халауа», что значит «ива», или от английского «холидэй» – святой день или праздник, потому что английские купцы вместе со своими семьями будто бы ездили сюда по воскресеньям на отдых. Андрей Чернов в своей книге «Скорбный остров Гоноропуло» выдвигает еще одну версию, которая легко может превратиться в легенду. На острове, утверждает он, был в свое время построен острог для содержания преступников, осужденных на тяжелые работы. Заключенные существовали в основном на подаяния горожан. От слова «голодарь», или «голодай», что, по Далю, означает «голодный», и произошло якобы название острова.

При Екатерине II в 1777 году в Петербургской губернии был основан город Луга. В указе по этому случаю будто бы значилось: «Основать на реке Луга город и заселить всякой сволочью». То есть согнать, или, как выражались в XVIII веке, сволочь туда на постоянное жительство людей отовсюду.

Одним из героев петербургского городского фольклора стал известный актер Федор Волков. П. А. Вяземский записал легенду о том, как Волков якобы выручил из беды Екатерину II в день восшествия ее на престол. Будто бы когда она прибыла в церковь для принятия присяги, то должна была зачитать манифест, который второпях не был заготовлен. Екатерина растерялась. В этот драматический момент из толпы вышел какой-то «человек в сюртуке» и вызвался прочесть манифест. Императрица согласилась. Человек вынул из кармана какую-то бумагу и прочел «манифест обыкновенного при таких случаях содержания». Как выяснилось потом, бумага оказалась чистой, а импровизатором был актер Волков. В благодарность императрица «назначила ему значительный пенсион с обращением оного и на все потомство его».

Широко и печально известен был в екатерининском Петербурге обер-секретарь тайной экспедиции, глава политического сыска С. И. Шешковский. Рассказывали легенду о том, как он попал в ловушку, устроенную им же для других. В кабинете Шешковского стояло специальное кресло, в которое он «просил сесть приглашенного». Едва тот садился, как по знаку петербургского инквизитора кресло опускалось под пол так, что только голова и плечи сидящего оставались наверху, а все туловище висело под потолком нижней комнаты. Там кресло отводили в сторону, виновного обнажали и начинали нещадно пороть. После такой экзекуции гостя одевали, поднимали наверх и отпускали домой. Из-за боязни публичной огласки и осмеяния наказанный молчал. Но однажды, рассказывает легенда, к Шешковскому в кабинет попал некий молодой человек, уже однажды побывавший у него. Зная, что последует за приглашением сесть в кресло и знакомый с его устройством, молодой человек, выслушивая нравоучения Шешковского и соглашаясь с ним, пытался тем временем различными способами приблизить к креслу его хозяина. Наконец, это ему удалось и, обладая достаточной силой, он, обхватив руками Шешковского, бросил его в кресло и нажал известную кнопку. Кресло мгновенно опустилось и под полом началась привычная работа. Шешковского будто бы изрядно высекли, а молодой человек убежал домой. Боязнь огласки сработала и на этот раз. Шешковский до самой своей смерти молчал. Но легенда сохранилась.

В то время генерал-полицмейстером Петербурга был Николай Иванович Чичерин, неожиданную смерть которого городской фольклор связал с драматическим наводнением в сентябре 1777 года. В тот день Нева поднялась на 310 см над ординаром и залила все низменные места столицы. Жертвы петербургских жителей были неисчислимы. Но Екатерина считала, что если бы полиция действовала более решительно, жертв было бы значительно меньше. Ее огорчению и негодованию не было пределов. Вызвав генерал-полицмейстера, она, как рассказывают, низко поклонилась ему в пояс и язвительно проговорила: «Спасибо, Николай Иванович! По милости твоей погибло несколько тысяч моих добрых подданных». Чичерин «не выдержал этого упрека: с ним случился удар и он дня через два умер».

Надо сказать, упрек, действительно, был не вполне справедлив. В спасении терпящих бедствие принимали участие все – от полиции до гвардейских полков, к которым Екатерина особенно благоволила. Гвардейцы отвечали ей тем же. Один из примеров такой взаимной благосклонности запечатлен в фольклоре. Офицеры лейб-гвардии Гусарского полка носили так называемые ташки – плоские трапециевидной формы сумки, пристегнутые к поясной сабельной портупее, с недошитым узором. Согласно полковому преданию, образцовую ташку вышивала лично императрица, но, не успев закончить работу, скончалась. С тех пор в память об императрице офицеры полка и носили «незаконченную ташку».

Среди иностранных монархов, посетивших Петербург, был австрийский эрцгерцог Иосиф II. Рассказывают, что Екатерина, желая удивить его скоростью езды в России, приказала найти ямщика, который сумел бы на перекладных доставить его из Петербурга в Москву за 36 часов. Ямщика нашли. На вопрос государыни он якобы ответил: «Берусь, матушка, доставить немецкого короля в 36 часов, но не отвечаю, будет ли цела в нем душа».

Австрийский король так и остался восторженным почитателем Петербурга. Возвратившись на родину, он любил часто повторять рассказ, ставший впоследствии историческим анекдотом о веротерпимости в русской столице. «Вообразите, говорил он, что пять или шесть человек идут в воскресенье вместе и разговаривают дружески; дойдя до Невского проспекта, они расходятся все в разные стороны, уговорясь в тот день обедать или быть ввечеру вместе. Все они пошли к обедне, но только один идет в русскую церковь, другой в лютеранскую, третий в реформатскую и так далее: все они были разных вер». И добавляет, по словам П. Свиньина, в чьем пересказе мы передаем этот исторический анекдот: «Сие согласие между разноверцами не приносит ли отличной чести русскому правительству и характеру россиян».

Во время русско-шведской войны 1788–1790 годов, когда шведская эскадра стояла у Кронштадта и гром боя у Красной горки был слышен в Петербурге, в городе случилась паника. Вдруг загорелась оружейная лаборатория, и с Выборгской стороны посыпались бомбы и гранаты. По преданию, раздались крики: «Шведы! Шведы!» и многие бросились бежать из Петербурга. Рассказывали, что одна барыня, застигнутая общей тревогой в Гостином дворе, поспешила сесть в карету, закричав кучеру: «Скорее погоняй в Москву!»

В конце лета и осенью 1796 года по Петербургу распространились традиционные легенды о знамениях, похожих на те, что предшествовали кончинам других императриц. В июле, за несколько месяцев до кончины Екатерины II, ударом молнии повредило многие украшения в любимой ее комнате в Эрмитаже. Еще говорили, что, так же как в свое время Анна Иоанновна, Екатерина была вызвана каким-то привидением в Тронный зал и там она будто бы увидела на троне собственную тень. Рассказывали также, что незадолго до смерти государыня увидела яркий метеор, упавший за ее каретой. Екатерина сказала при этом: «Такой случай падения звезды был перед кончиной императрицы Елизаветы».

Как это обычно бывает с судьбами великих мира сего, знамениям предшествовали предсказания. Генерал А. П. Ермолов в своих воспоминаниях рассказывает о неком костромском монахе Авеле, который однажды за столом у тамошнего губернатора предсказал год, день и час кончины императрицы. Об этом стало известно в столице. С Авелем лично беседовал генерал-прокурор граф Самойлов, но решил, что перед ним обыкновенный юродивый, и словам его особого значения не придал. Но Екатерине, все-таки, доложил. По свидетельству современников, императрица впала в истерику и приказала заточить Авеля в Шлиссельбургскую крепость. Екатерина скончалась скоропостижно 6 ноября 1796 года, точно в день, указанный опальным монахом. Забегая несколько вперед, скажем, что Авель после этого был выпущен. Оказавшись на свободе, он стал предсказывать дату смерти нового императора. И вновь оказался за решеткой.

Но вернемся к трагическим событиям ноября 1796 года. Едва столица оправилась от траурных дней прощания и похорон, как по Петербургу поползли слухи о подробностях смерти великой императрицы. Злые языки утверждали, что Екатерина умерла в «тот исторический момент, когда находилась на судне». Эти сплетни будто бы находили свое подтверждение. Говорили, что небезызвестный бывший любовник Екатерины Станислав Понятовский, став королем Польши, якобы подарил русской императрице золотой трон. К тому времени отношения с Польшей были более, чем натянутыми. Екатерина восприняла подарок как оскорбление и, желая унизить бывшего любовника, приказала проделать в сиденье золотого трона отверстие и пользовалась им как унитазом. На том самом унитазе и отдала Богу душу императрица, поговаривали в народе. Говорили и о других, еще более омерзительных подробностях, чуть ли не об акте скотоложества, которого престарелая женщина просто не выдержала. Но пусть это останется на совести рассказчиков.

Легенд о «посмертной жизни» великой императрицы как будто бы не сохранилось. Память о «золотом веке Екатерины» оказалась неугодной новому царствованию. О нем старались забыть. Методов было достаточно. В том числе и корректировка внешней и внутренней политики России. Однако именно это обстоятельство однажды привело к обратному результату. В 1797 году по «настойчивому приглашению» Павла I в Петербург прибыл король Польши Станислав Понятовский, бывший в свое время любовником Екатерины II. К тому же его резиденцией стал Мраморный дворец, построенный Екатериной для другого своего фаворита, Григория Орлова. Но и это еще не все. Через несколько месяцев, в феврале 1798 года, находясь в этом дворце, Понятовский внезапно умер. Умер «так неожиданно и без всяких болезней, что возникли слухи о насильственной смерти». Вновь на короткое время Петербург погрузился в разговоры о Екатерине II.

Михайловский замок

В 1754 году в роскошном деревянном Летнем дворце, построенном Растрелли для Елизаветы Петровны на левом берегу Мойки, родился Павел I, или «русский Гамлет», как его называли впоследствии. Здесь он провел свои младенческие годы. Отсюда начинался его мучительно долгий, сорокалетний путь к престолу. Став, наконец, императором и остерегаясь жить в Зимнем дворце, где ему постоянно мерещились заговоры, склонный к болезненному мистицизму Павел, согласно преданию, заявил однажды: «Хочу умереть там, где родился». В 1797 году деревянный Летний дворец по его приказу разобрали и на его месте начали строительство замка, названного Михайловским в честь архангела Михаила.

Рождение Павла Петровича окутано плотным покровом тайны, сквозь который мы уже попытались однажды проникнуть. Имя Сергея Салтыкова нам уже знакомо. Поговаривали, будто бы он и был отцом Павла I. Но сохранилось также предание, что ребенок родился мертвым и в тот же день по приказу императрицы Елизаветы Петровны в деревне Котлы, вблизи Ораниенбаума, был найден подходящий чухонский ребенок, которым и заменили новорожденного. Все семейство этого ребенка со всеми крестьянами Котлов и пастором с семьей на другой день сослали на Камчатку, а саму деревню снесли и землю распахали.

По другой легенде, Павел был сыном императрицы Елизаветы Петровны. Будто бы, по невероятному стечению обстоятельств, и она в тот необыкновенный день родила сына и подменила им сына Екатерины. По свидетельству современников, основания для такого мифа вроде бы были: едва ребенок Екатерины появился на свет, императрица приказала его унести от родильницы. Екатерина снова увидела своего сына только через шесть недель.

Так или иначе, но по стране поползли слухи о том, что Петр Федорович собирается отказаться от своего отцовства и лишить Павла права на наследование престола. Но и мать не жаловала своего сына. А после появления внука Александра по городу поползли слухи, что она стала подумывать о передаче престола ему. Существует устное предание, будто было подготовлено даже завещание императрицы на этот счет. Согласно другому преданию, по вступлении на престол Павел I вместе с секретарем Екатерины князем Безбородко разбирал бумаги в кабинете умершей матери. В руках Безбородко оказался таинственный пакет, перевитый черной лентой с надписью: «Вскрыть после моей смерти в Сенате». Павел, предчувствуя, что в пакете находится акт об отстранении его от престола, написанный рукой Безбородко и потому кроме него и Екатерины никому не известный, вопросительно взглянул на Безбородко. Тот, нимало не смутившись, молча указал на топившийся камин. Так, согласно преданию, князь Безбородко «одним движением руки отстранил от Павла тайну, которая сблизила их окончательно». Действительно, с 1797 года князь Александр Андреевич Безбородко становится канцлером первого правительства Павла.