Сентябрь

— Это уж не ваше дело. Вы должны были быть здесь в девять, а теперь вон, смотрите, сколько тут всякого народу набралось.

— Ай-ай! — испуганно засуетился Кебысь. — Что я натворил, что же теперь делать?..

Комиссар молча отвернулся и кивнул полицейскому постарше чином:

— А ну, очистить территорию, живо!

Полицейские ринулись к траншее.

— Вылезать, всем вылезать!

В траншее замешательство, лопаты замерли, покрасневшие лица обращены в сторону комиссара.

— Живо, живо! — кричит полицейский. Но никто не трогается с места. Мертвая тишина.

Полицейские вопросительно уставились на комиссара. Кебысь шепчет:

— Ах, как нехорошо! Может, пусть тут остаются? Настроение у людей патриотическое…

— Плевать я хотел на их настроение! — рявкнул комиссар. — Кому отвечать придется? И все из-за вас!

— Может, нам перейти в другое место?

— А пресса, кино, радио?.. Может быть, вы сами уведомите министерство, что адрес изменился?

Кебысь снял пенсне и вытер лоб. Комиссар подошел к траншее.

— Граждане, прошу немедленно очистить территорию…

— Что значит очистить? — крикнул кто-то из толпы. Этот возглас развязал всем языки.

— Что мы, хуже других? — раздались голоса. — Здесь мы начали, здесь и закончим! Чего вы нам мешаете, мы для Гитлера копаем! Опять какие-то ведомственные махинации…

В наступившей внезапно тишине слышится крик комиссара:

— Кто, кто это сказал?

Молчание. На краю траншеи столпились чиновники. На лицах недоумение.

— Кто это сказал?! — продолжает бушевать комиссар и бежит туда, откуда донеслись голоса.

— Вот этого берите! — кричит он, тыча пальцем в детину с орлиным носом. Подбегают полицейские.

— Да вы что? — Детина недоуменно развел руками. — Пошли вы…

— Забирайте его, забирайте! — подгонял комиссар своих подчиненных.

— Что за шум? — Человек в черном жилете вышел вперед и заслонил собой детину. — Мы здесь с утра… бесплатно…

К комиссару подошел старичок в очках.

— Извините, пожалуйста, но все с таким воодушевлением…

Комиссар оглядывается, ища глазами Кебыся. Тот мгновенно понял, чего хочет он него комиссар.

— Граждане! — обратился он к толпе. — Это недоразумение! Тут слишком мало места для всех, а рядом большой ров, еще не начатая траншея — всего в двух кварталах отсюда.

— Ну и ступайте туда, раз это близко! — крикнул кто-то в ответ.

— Та траншея для нас слишком велика… Мы не справимся…

— Сказки все это!

— Да нет же, граждане. Даю слово!

— Сказки, ложь, надувательство! Как всегда!

— Граждане, мы тут ссоримся, а там работа стоит. Гитлеру как раз на руку, чтоб мы ссорились и работа не двигалась с места… Очень прошу вас, комиссар погорячился, но теперь все в порядке.

Люди один за другим вылезают из рва, забирают лопаты, рубашки, пиджаки и идут в указанном направлении. Детина с орлиным носом, наверное, пригнулся: в кучке самых яростных крикунов его не видно. Во рву остались только женщины.

— Может, пусть остаются? — наклонился Кебысь к комиссару. — Нам одним, пожалуй, не справиться… Вы ведь баб не боитесь?

Комиссар, ища глазами детину, нетерпеливо кивнул:

— Давайте.

Жалуясь на неразбериху, женщины остаются. Служащие, сняв пиджаки, прыгают в траншею, рассыльные в потрепанной форме принимаются раздавать лопаты. Едва начали копать, послышался какой-то шум. Комиссар помчался на мостовую. Кебысь заметался по скверику. Полицейские на всякий случай вытянулись по команде «смирно».

Но весь этот переполох оказался напрасным. К скверику подъехали две автомашины и, затормозив, выпустили облако голубоватого вонючего дыма. Из первой выскочили двое в черных очках, за ними третий, с укрепленным на треножнике ящиком, похожим на фотоаппарат, только побольше. Из второй автомашины тоже вылезли трое мужчин с болтающимися на пестрых летних рубашках блестящими «лейками».

— Пресса! — бросают они небрежно комиссару.

— Кто здесь старший? — задев комиссара локтем, спросил самый высокий из них. — Вы начальник? Или тот лысый? Пан начальник, разрешите… Я — Кунстман, из кинохроники «Пата». Мы должны, так сказать, наметить эскиз сценария. Вы тут роете? Почему не по прямой линии?

— Правила противовоздушной обороны…

— Ох, уж эти мне правила. Сколько вас человек?

— Из конторы — тридцать семь. Четверо отсутствуют.

— Это же насмешка! Приедет вице-министр, пресса, кино, радио, а вы…

— Есть представители… гм… общественности… домохозяйки…

— Домохозяйки! Вы думаете, что эти торговки получатся в моей хронике? Да от их задов у меня объектив лопнет. Ха-ха-ха! — Кунстман отрывисто, но сочно рассмеялся. — Да что с вами говорить? Одним словом, киноаппарат будет здесь, людей расставьте от этой клумбы до той липы. И пусть не копают. Велите им обождать!

— Но почему же? Работа оборонная…

— Оборонная! Вы надеетесь, что именно в этой ямке Гитлер сломает себе ноги? Ха-ха! Выкопаете настоящую траншею, министр приедет, его из этой ямы не увидишь, а мне что тогда со своим аппаратом делать? Прекратить работу! Обождать! — крикнул он на весь скверик. — Давайте, начальник, расставляйте своих людей — одних под липой, других влево, у той скамейки, остальные останутся здесь, только, пожалуйста, не сомкнутыми рядами, а, так сказать, в художественном беспорядке. Давайте сюда ребятишек, они всегда хорошо смотрятся. Ну, пошли, действуйте!

Служащие вылезли из траншеи и вместе с домохозяйками укрылись от солнца в подворотне ближайшего дома. Подъехала еще одна машина, но она не вызвала тревоги: еще издали было видно, что это радиоретрансляционная машина. Из нее вылезли люди в очках и без очков, протянули провода, приладили микрофон, что-то пробубнили в него. Установленный на машине громкоговоритель повторил их многократно усиленное бормотание. Впрочем, Кунстман и здесь сумел распорядиться: отдал приказ передвинуть микрофон на два метра назад и прекратить проверку, пока не будет дан сигнал. Журналисты с «лейками» расположились сбоку и закурили. Солнце поднялось еще выше и заглянуло в подворотню. Домохозяйки совсем осовели.

Только около двенадцати, когда журналисты успели уже выкурить по третьей сигарете, появился наконец вице-министр. Кунстман заметил эскорт мотоциклистов, приближающийся со стороны Нового Свята. Подгоняемые Кебысем чиновники ринулись в атаку. За ними, огрызаясь на полицейских, затрусили домохозяйки.

— Направо! — скомандовал Кунстман. — Несколько человек направо, надо загородить эту яму…

Но было уже поздно. Три черных длинных лимузина один за другим бесшумно остановились у скверика. Мотоциклисты незаметно заняли стратегические позиции. Комиссар, взяв под козырек, вытянулся в струнку, шофер в фуражке с галуном распахнул дверцу средней машины.

Из машины вылез высокий, худощавый, импозантный мужчина — вице-министр. Глубоко посаженные серые глаза и орлиный нос прекрасно гармонировали с несколько выступающим вперед подбородком, русые волосы на висках слегка тронуты сединой. Вице-министр неторопливо сделал несколько шагов и сдержанно улыбнулся. Прищуренные глаза смотрят холодно. К нему подскочил юркий, как пескарь, секретарь. Любезно поклонился; став на цыпочки, дотянулся до вице-министерского уха и что-то зашептал.

Вице-министр повернулся и пошел направо. Сотрудник радио подсунул ему под нос микрофон. Вице-министр непроизвольно кашлянул и произнес двадцатиминутную речь о том, что польский народ независимо от политических убеждений тесно сплочен вокруг президента республики Игнация Мосцицкого, маршала Рыдз-Смиглого и правительства. «Доказательством этого служат сегодняшние оборонные работы, — говорит вице-министр, — в которых наряду с государственными служащими приняли участие представители самых широких кругов населения».

Вице-министр говорит с пафосом, и речь его полна достоинства, в ней нет ни ораторских эффектов, ни дешевых приемов. Цель ее — поднять дух. О немцах вице-министр отзывается достаточно резко, но без кабацкой ругани. Больше всего он говорит о польской армии, о ее выучке, вооружении, силе. Заканчивает он свою речь патетическими призывами. Все кричат «да здравствует!».

Секретарь снова шепчет ему что-то на ухо. Вице-министр улыбается в последний раз и идет к газону. Рассыльный в новенькой форме преподносит ему словно хлеб-соль, только без полотенца, отполированную лопату.

Впереди стоит Кунстман. Вице-министр нагибается. Кунстман приседает с киноаппаратом в руках и снимает. Вице-министр ставит ногу на лопату. Высушенный августовским зноем дерн рассыпается на куски и, отброшенный в сторону, падает, окутанный облаком пыли. Комиссар отскакивает и незаметно вытирает носовым платком запылившиеся рыжие сапоги.

Вице-министр еще раз ставит ногу на лопату. Кунстман с аппаратом забегает сбоку. Вице-министр повторяет движение. Кунстман пятится, взбирается на скамейку и, балансируя, карабкается на ее спинку. Коллега Кунстмана в черных очках поддерживает его за бедра, подпирает плечом.

Вице-министр трижды отбрасывает лопатой серый варшавский дерн. Кунстман слезает со скамейки, оглядываясь, куда бы ему забраться повыше. Но тут он замечает, что копает один лишь вице-министр — остальные с почтением ждут. Он шипит на полицейского комиссара, тот кивает начальнику работ. Люди бросаются к лопатам, клубами вздымается пыль, пожелтевшая листва липы становится седой. Журналисты лихорадочно царапают что-то карандашами в блокнотах.

Прошло пять мучительных минут. Кунстман уже на дереве: его подсадили мотоциклисты. Он осторожно лезет по стволу и, усевшись верхом на толстый сук, снова снимает.

Вице-министр выпрямляется, стряхивает землю с лопаты и с минуту стоит, переводя дыхание. Минута тишины, клубится пыль, скрежещут лопаты о камешки и битый кирпич. На мгновение Кунстман прерывает съемку и машет рукой помощнику: запасной диск! Помощник разводит руками. Кунстман грозит ему кулаком, прыгает с дерева и что-то тихонько говорит секретарю. Секретарь подбегает к вице-министру. Тот, улыбаясь, окончательно выпрямляется и с облегчением опускает лопату. Кебысь на лету подхватывает ее и передает рассыльному.

Сотрудник радио бархатным голосом говорит в микрофон:

— Вице-министр Бурда-Ожельский, призванный безотлагательными обязанностями…

Кунстман обращается к комиссару полиции:

— Мальчишку, скорее какого-нибудь мальчишку.

Начальник работ бросается к группе детей, с восхищением глазеющих на автомашины.

Вице-министр обращается к людям с лопатами:

— Общими усилиями, плечом к плечу… — и направляется к своей автомашине. Начальник работ подталкивает к нему пятилетнего бутуза. Вице-министр рассеянно гладит ребенка по голове. Кунстман, пригнувшись, нацеливается объективом, нажимает спуск, но, вспомнив, что пленка вся, сердито машет рукой и выпрямляется. Зато господа с «лейками», перескакивая с места на место, как кролики, приседают и щелкают затворами.

Шофер стоит уже возле машины.

— Что там еще, Хасько? — спрашивает вице-министр.

— Осталось только вручить пулемет, подаренный дамами из общества «Полицейская семья».

Вслед за вице-министром в машину вскакивает секретарь. Хлопают дверцы, приглушенно шумит мотор; машины быстро отъезжают.

Кунстман заговорил первым:

— Черт вас возьми, где же запасной диск? Я вас…

— Первый диск вы израсходовали на епископа. Я же предупреждал вас, что еще вице-министр…

— И вообще что это за балаган! Разве я не говорил, чтобы часть толпы поставили правее!

— Так точно, пан директор, — присоединился к спору сотрудник радио, — получилось не совсем… Людей маловато, а потом, когда вице-министр подъехал и вышел из машины… хотя бы один возглас, такая тишина…

— Вот и хорошо. Уважение… — заметил другой сотрудник радио.

— Но мой комментарий… словно не репортаж, а передача из студии…

— Глупости, дадите комментарий на пластинке «приветственный шум». Потом еще какую-нибудь песню, ну хотя бы «Бригаду» [2]…

Но вот и они уезжают. Служащие копают усердно, зигзаг траншеи углубляется на полметра. Комиссар обращается к Кебысю:

— Газетчики вечно шум поднимают. Людей мало! А где я их возьму, да еще проверенных, да чтоб в картотеках не значились. Ведь сам вице-министр! Ответственность какая! Ну, привет, начальник, как бы там ни было, обошлось без инцидентов!

Подошел рассыльный из магистрата:

— Может быть, хватит?

— Как? Траншея-то еще не закончена!

— Да ведь люди, пан начальник, непривычные, того гляди лопаты поломают или растеряют, а потом у нас из зарплаты…

— Но траншея…

— А мы ее вдвоем закончим. Так будет надежнее.

— Ну ладно, как знаете. Эй, господа, кончайте!

Люди вылезли из траншеи, отряхиваясь, топали ногами по тротуару, высыпали из ботинок песок и наконец разошлись. Домохозяйки разбрелись еще раньше.

Осталось лишь двое рассыльных. Они пересчитали лопаты и закурили цигарки. Солнце жгло беспощадно. Дети принялись бросаться камешками, прыгать в траншею, которая теперь была им как раз по росту, и вырывать друг у друга таблички с надписью «Газоны не топтать!».

На скамейке пожилой, с обвислыми щеками, седой, лысый журналист, морщась, подыскивает не избитые еще эпитеты. Приветствие — торжественное или горячее? Речь — зажигательная или приподнятая? Народ проявлял готовность или энтузиазм? Какая чепуха, пойти лучше выпить пива.

2

— Весьма, весьма неважно… — Бурда кивнул вертевшемуся около шофера секретарю. — Людей мало, да и те как сонные мухи. Вообще, все было как напоказ и к тому же довольно убого. Проверьте, пожалуйста, что это за учреждение…

— Слушаю, пан министр. Однако осмелюсь заметить, пан министр, совсем не напоказ… Как ваши ладони?

Бурда взглянул на руки. Правая ладонь немножко покраснела. Он кивнул и принялся разглядывать улицу.

Хороша все же была в этот августовский понедельник запыленная Варшава. Облепленная магазинами улица Згоды… Аллеи, забитые автомашинами так, что пришлось остановиться… Улица Кручая… На каждом углу вопли газетчиков, кафе переполнены. По Новгородской, стуча подковами сапог, проходит взвод саперов.