Граница у трапа

Наташа опустила голову. Морозова передернуло. Вместо того, чтобы отвлечься, успокоиться, ему предстоит самому успокаивать, ублажать. Убить всех мало! Свалились на голову и требуют... Кретин Кучерявый — прибавки и санаторий, эта — каких-то нежностей. А кто ему прибавит? Кто ему отломит кусочек?

Он сцепил зубы и присел рядом с Наташей, почесывая грудь.

— Дела, Наташа, — начал и умолк. Что можно сказать в два часа ночи, когда от цифр трещит голова и не до слов? — Наташенька, у меня много работы... Кофеварка барахлит. Сама знаешь — рейсы тяжелые. Придем домой, во всем капитально разберемся. Потом поговорим, не сейчас.

— Я уже слышала «потом». Из-за твоего «потом» у нас уже полгода тянется медовый месяц. Людмила Львовна говорит, что, если что случится, ты меня бросишь.

— Какая еще Людмила Львовна? — не понял Морозов.

— Войцеховская. Повариха.

— Что твоя старая... кухарка понимает в любви! — взорвался Морозов. — Она молодой не была, не знает, как в молодости все сложно?

Морозов уже жалел, что не пошел сразу спать. Принял бы душ, выпил бы еще и — в койку. Теперь приходилось выяснять отношения.

— Нельзя же с бухты-барахты. Мы присмотрелись друг к другу, притерлись... Ты, конечно, права. Пора, давно пора все прояснить. Вытри глазоньки.

Он обнял ее, погладил по плечу. Скосив глаза на свой начинавший округляться животик, подумал, что, быть может, и впрямь пора... Самый раз.

Наташа прильнула к нему, и Морозов успел еще подумать: «Заговори про женитьбу, вверни пару слов о глазах — и бери любую голыми руками».

Потом он моментально уснул, а Наташа, встав с постели, зябко обхватила руками плечи, подошла к иллюминатору.

Тяжело шумела отваливаемая пластом невидимая вода. Море вздыхало в темноте. Вдалеке, чуть правее, начинало сереть. Постепенно проступали облака. Тянуло свежестью.

Наташа накинула халатик, посмотрела на Юру.

Он спал, приоткрыв рот. Из уголка тянулась тонкая струйка слюны. Глаза под веками метались.

Она погасила лампу и ушла к себе.

В своей каюте с наслаждением нырнула в постель и, поудобней устроившись, только стала засыпать, как Людмила Львовна окликнула ее:

— Опять к нему ходила? — И, не дождавшись ответа, сказала: — Смотри, Наташка, как бы потом плакать не пришлось. Дурит он тебя, ой дурит. Не нравится мне твоя обезьяна лупоглазая. У меня тоже в молодости Игорек был. Красавчик, светленький... Но и он, подлец, обманывал. Сказал, что другая от него забеременела. И на ней женился. А она только через два года родила...

Так как Наташа молчала, повариха вздохнула разок-другой и через несколько минут засопела вновь.

И без поучений Людмилы Львовны Наташа понимала, что Морозов обманывает. «Лупоглазая обезьяна» нравилась ей тем, что не была прижимистой. Правда, походы в рестораны, «ревизия» баров всех портов Средиземноморья, развлечения в Союзе — все было позади. Морозова словно подменили. Однако Наташа прекрасно знала, сколько зарабатывает бармен, и не желала выпускать из рук курицу, несущую золотые яйца.

Морозов спал беспокойно. Обрывки сновидений, куски фраз, смутное беспокойство рекой несли его куда-то в пропасть. Он чувствовал, что лучшим выходом будет пробуждение, но проснуться не мог.

Давно не спал он спокойно и глубоко. Завертевшись в «золотой лихорадке», был в постоянном напряжении. Осуществлялась давнишняя мечта — в руки плыли деньги. Большие деньги. И он не имел нрава расслабляться. Даже во сне.

Мальчишкой мечтал о плаваниях. Но не о таких, где свирепствуют штормы, где в пурпурных облаках вырисовываются изумрудные холмы островов, где стоянки в далеких портах, раскаленное солнце в зените или ледяная бахрома на снастях. Все представлялось куда прозаичней — карта, а на ней — порты заходов, в которых можно хорошо «отовариться». Еще не ступив на палубу, он уж получше иных моряков знал, чем хорош и выгоден тот или иной порт.

Груз переживаний обрушился на Морозова, подмял, вызывая тяжелые сновидения. Хаотические куски соединились в длинные эпизоды. Он вздрагивал во сне, перед его затуманенным внутренним взором проносились мрачные картины, было жутко, но проснуться он не мог. Вынужден был спать сном несчастного человека.

 

Смена выдалась тяжелой — после досмотра бренди надо было ехать со всеми на рейд, принимать судно.

До конца испытательного срока оставалось совсем мало, у меня же не было еще ни одного задержания судовой контрабанды. Конечно, главным в эти месяцы было усвоение сотен правил и инструкций, но все же не мешало бы задержать хоть одну судовую «кабэ».

Ребята моей смены утешали, говорили, что бывают полосы, когда месяцами ничего не попадает, такое случается даже с асами, проработавшими не один год на границе, я же — всего-навсего стажер. Легче от этого не было. Я привык работать так, чтобы был виден мой труд — нагруженное судно, ранее — отремонтированное оружие, пораженная цель, выкопанная канава. А тут я вроде ушами хлопал, потешая находчивых контрабандистов.

Из распахнутого окна виднелась панорама ночного порта, черный провал залива, на котором, словно в небе, зависли огоньки судов, стоявших на рейде. Ближе, на причалах, между освещенными пакгаузами сновали электрокары, автопогрузчики, погромыхивали сцепкой составы. Плыли в воздухе мешки, ящики, машины, бочки — все, что прибыло или уйдет в ненасытных чревах сухогрузов. «Вира», «майна», сладкий запах сахара-сырца — привычная портовая жизнь.

Мы готовились к выходу на досмотр — укладывали в чемоданчики туго скатанные спецовки, проверяли фонари, инструмент.

Никитин, воспользовавшись паузой, меланхолично бренчал танго на расстроенном пианино, стоявшем в углу. Свою робу я уже уложил и, чтобы скоротать с пользой время, подошел к доске, на которой над табличками с текстом были прикреплены образчики тайников.

— Ты что-нибудь простенькое найти не можешь на судне.

Мне стало не по себе от упрека. Решил ждать автобус на улице, взял чемоданчик, оглянулся.

— Внимание, внимание!

Кобец, чмыхая, поднял обе руки и, улыбаясь до ушей, объявил:

— Сейчас наш молодой, но уже опытный Юра Хорунжий поищет свою большую фуражку в нашей маленькой комнате. Если не найдет, таможенник из него получится неважнецкий.

Я покраснел.

— Да я и без фуражки пойду. Я не клоун.

— Без фуражки нельзя, — возразил Кобец. — Форма должна быть полной. И потом, тебя все просят.

Он шутливо захлопал в ладоши, и несколько человек поддержали его.

— Что за глупые шутки! — возмутился я. — Отдай фуражку!

— Юра, — негромко попросил Никитин, снимая руки с клавиш. — Найди! Не посрами учителя!

Я понял, что импровизированного экзамена не избежать — видно, так заведено. Ничего не оставалось, как покориться и поддержать шутку. Все десятеро уставились на меня, ждали.

Для начала отобрал у всех фуражки и, не найдя среди них своей, свалил грудой на стол. Потом отошел к двери, внимательно осмотрел оттуда комнату. Куда спрятали?

Решительным шагом направился к пианино, открыл сначала верхнюю, потом нижнюю крышку. Ноль!

— Сначала по загашникам, — прокомментировал Кобец. — Школа Никитина — не проливай напрасно пот!

Я стал на колени, заглянул под стол. Могли черти прикрепить лейкопластырем.

— Не ленивый, — продолжал Кобец. — Можно посылать в трюм или в машину.

Разозленный неудачами и подковырками, выбрался из-под стола, и тут мой взгляд упал на старый, огромный радиоприемник. Развернул приемник, снял заднюю стенку и с разочарованием убедился — и там нет фуражки.

— Знает особо ухищренные места сокрытия.

Мысленно послав веселого Кобца подальше, подстегиваемый общим смехом, решил искать по квадратам. Заглянул и в книжный шкаф, и за портьеры, и за портреты. Ноль!

Вновь отошел к двери и стал уж подумывать: придется, вероятно, устроить Кобцу личный досмотр. Тут меня осенило. Нажал ногой педаль стоявшего рядом мусорного ящика, крышка поднялась, и я извлек газетный сверток. Содрал бумагу, торжествующе показал Кобцу кулак.

— Фуражка найдена за две минуты сорок восемь секунд! — голосом рефери объявил Кобец. — Чистая победа!

Он схватил мою руку, как ни в чем не бывало, поднял ее.

Кто зааплодировал, кто рявкнул «ура». Я почувствовал, как мои губы сами собой расползаются в довольную ухмылку.

— Что за шум, а драки нет? — спросил вошедший Тарасов.

— Доводим Хорунжего до кондиции — готовим к досмотру.

— Ну и как?

— Можно посылать на самостоятельный — сказал Кобец, и я почувствовал к нему благодарность.

— Понятно. Так... Все вниз! Автобус у подъезда. Заходи — Лас-Пальмас, Бейрут. Вперед, гвардейцы первой оперативной!

Я сдвинул фуражку набекрень, подхватил чемоданчик и вместе со всеми вышел в ночь. Как у нас говорят — «в ночное».

Автобус живо домчал до причала, у которого ждал катер. Стальной настил на носу бодро зазвенел под нашими каблуками. Слегка покачивало. Кранец — автомобильная покрышка — шуршал, касаясь дерева. Взревел дизель. Начиналась работа.

Вырвались из тесной акватории порта, описали у подмигивающего маяка полукруг и пошли против упругой волны, держа курс на россыпь далеких огоньков.

Все укрылись от ночной сырости в салоне, где горели две дежурные лампочки, притихли, пользуясь длинным переходом (около получаса), расслабились, задремали. Серопян, устроившись у тусклого светильника, с наслаждением читал греческую книжонку.

Я знал, что если расслаблюсь, то на судно попаду совершенно разморенным, поэтому остался на палубе. Облокотившись на фальшборт, уставился на кипевшую пену — это зрелище, как и огонь, всегда привлекало меня.

— Юра! — хлопнул по плечу Никитин, — Загрустил?

— Чего Кобец ко мне пристает? И ведь не в первый раз. Я не посмотрю, что он кандидат по боксу... Помнишь, я дежурил у телефона, а он позвонил из соседней комнаты вроде от «Инфлота». Ну, что сухогруз «Али-Баба» должен прийти из Турции с грузом прессованного сена. И порты заходов указал — Улан-Батор, Великая Китайская стена...

— Да он не тебя одного пытается разыграть, — засмеялся Никитин. — Ты хоть не попадешься, а другие вон клюют. Брось хмуриться! Мы идем встречать людей, которые столько месяцев дома не были. Приходят, а тут ты с перекошенной мордуленцией по трапу, как пират на абордаж... Думаешь, приятно?

Я сделал «приветливое» лицо. Никитин рассмеялся.

— Володя, — пользуясь его благодушным настроением, заискивающе попросил, — пусти на самостоятельный, а?

— Не заблудишься? Ты же устройство судна еще не очень...

— Да знаю! Смогу!

— Вообще-то я не против.

Катер удалялся от берега, все сильнее зарывался в растущую волну. Впереди, отделившись от созвездия огоньков, вырастал освещенный бок судна. Описав дугу, подошли к спущенному парадному трапу, у которого стояла одинокая фигурка вахтенного.

Судно подработало винтом и закрыло нас от волн. И все же нос катера тяжело поднимался и ухал вниз, оставляя между собой и нижней площадкой расстояние в добрых полтора метра.

Мы сгрудились на носу и следили за тем, как вахтенный с помощью ручной лебедки регулирует высоту трапа.

— Руки, руки от борта, — приговаривал Никитин. — Прижмет — «мама» не успеешь сказать.

— Метеорологи брехливые — заметил протиснувшийся вперед Кобец. — Обещали три балла, а тут все пять.

— Товарищи! — взывал к нам появившийся у борта штурман. — Поднимайтесь! Рискните! Волнение усилится, тогда нам до утра берега не видать.

— Одна рискнула, — сказал Кобец, изготавливаясь к прыжку.

Он натянул фуражку потуже, подмигнул мне.

— Вперед, за контрабандой!

И кошкой прыгнул на площадку.

За ним остальные члены комиссии поочередно прыгали и попадали в объятия страховавшего матроса.

Пришла и моя очередь оказаться один на один с трапом, который то взмывал к небесам, то обрывался к пляшущим далеко внизу волнам. Как Кобец, натянул потуже фуражку, уловил мгновение и ступил на площадку, когда она проносилась у моих ног скоростным лифтом. Вздумалось щегольнуть бесшабашностью, и я отстранил руку страхующего матроса.

Никитин, прыгнувший следом, заметил вполголоса:

— Был уже один герой... Свалился зимой за борт, еле выловили.

Я понял, что свалял дурака. Одно дело — рисковать ради чего-то серьезного, другое — по дурости.

Пока терзался угрызениями совести, добрался до кают-компании.

Нас ждали вызванные на досмотр члены судокоманды.

После распределения объектов (Никитин уступил моей просьбе) я познакомился со своим сопровождающим.

Парень лет двадцати, в футболке, спортивных шароварах и «вьетнамках» на босу ногу, зевал, встряхивался, всем своим видом показывая, как ему чертовски хочется спать.

Мне досталось машинное отделение. Зимой, разумеется, лучше работать в тепле. Сейчас же приятней на верхотуре, под ласковым бризом, но раз напросился, нечего пенять.

Я переодевался и думал, что превращаюсь в нечто среднее между простым рабочим и детективом. Придется отвинчивать гайки задраенных люков, поднимать тяжести, обливаться потом, чтобы обнаружить то, чего на судне, может быть, и нет вовсе.

Задача с неизвестными — «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Только на таможенный лад.

Сопровождающий, шедший впереди, остановился напротив двери одной из кают.

— Ко мне заскочим?

— Зачем?

— Руки помоем.

Я догадался, в чем дело, но вошел. Хотелось для развлечения посмотреть, как он станет «мыть руки». Ишь, молодой, поддерживает традиции.