Зона риска

Вазы, кувшины, цветы из камня поражали своей красотой, изяществом, совершенством линий.

Профессор Жарков все собирался составить полное описание коллекции и передать ее в дар музею своего института. Он считал, что не вправе в одиночку владеть таким богатством, начало которому положил найденный на берегах горных саянских рек «голыш» нефрита.

Дмитрий Ильич Стариков неоднократно советовал профессору Жаркову оценить и зарегистрировать свою коллекцию.

— Ты, Иван, будто не от мира сего, — сердился Дмитрий Ильич, — твои камушки стоят бешеных денег. Договорись с милицией, пусть они устроят в твоей квартире специальную сигнализацию, я слышал, теперь это не составляет особого труда. А то будто специально устроил приманку для грабителей...

«Дама Н.», Нелли Николаевна, тут же тихо и скорбно рассказала, что у знакомых ее знакомых обчистили всю квартиру из-за нескольких редких книг.

Иван Петрович отмахивался от советов профессора Старикова: «Грабители, воры — все это из области дворовых сплетен».

Романа восхищало отношение отца к своим сокровищам — он любил их, мог часами перелистывать страницы книг или любоваться кристаллами многоцветного турмалина, но не представлял себе в виде денег и никогда не обмолвился о материальной ценности своих коллекций.

Сейчас, когда отец и мать были далеко, Роман с особой нежностью относился ко всему, что было связано с самыми близкими людьми. Он знал все правила хранения редких, давно изданных книг, и отец доверял ему уход за ними, не разрешая даже матери наводить на книжных стеллажах порядок, что Марья Романовна изредка порывалась сделать.

В мыслях об отце, о матери, о письме, пришедшем из далекой африканской страны, в неторопливой работе у книжных стеллажей время бежало быстро. Роман посмотрел на часы: было уже за десять, а Лина так и не объявилась. Он забеспокоился, быстро переоделся, выскочил на улицу. Куда идти, где искать сестру? Он подумал, что за последние месяцы Лина очень отдалилась, неизвестны даже номера телефонов ее подруг, чтобы узнать, спросить.

Роман вспомнил, что Лина звонила какой-то девочке, договаривалась повидаться вечером на стометровке, и решил пойти туда.

Стометровка встретила его сиянием вечерних огней. Несмотря на будний день, народу здесь было много, в основном молодежь, ровесники Романа. Но встречались и странные типы лет тридцати-сорока, фланирующие с совсем юными подружками.

Роману показалось, что он попал на демонстрацию молодежной моды — аборигены стометровки одевались ярко, вызывающе, в том странном стиле, который был смесью ковбойского с балаганным. Литые спины ребят туго обтянуты батниками и исполосованы подтяжками. Девчонки в джинсах или вошедших в моду в эту весну «вельветах» и кофтах до коленей. Шляпы словно из старых фильмов ж широкие поля, свернутые трубочкой, низкие тульи, мятые «под небрежность», угрюмо надвинутые на юные лбы... Среди шляп мелькнул даже старинный котелок, явно извлеченный из дедушкиного сундука... Большинство ребят щеголяли во всевозможных куртках, но изредка встречались и экземпляры то ли в кучерских поддевках, то ли в подобии фраков.

Роману было непонятно это стремление выделиться, обратить на себя внимание хотя бы дедушкиным котелком, молчаливо проорать: «Смотрите, вот я какой!» Но он знал, конечно, что многие из его сверстников ради этого готовы на самые разные жертвы: «дама Н.», Нелли Николаевна, называла это распущенностью современной молодежи, мама толковала о болезнях возраста...

На перекрестке стояла компания Мишки Мушкета, ребята лениво курили, обменивались вялыми репликами. «Это еще что за тип?» — услышал вдогонку Роман, наверное, о себе. «С нашей Оборонки, из тридцатки». Жарковы действительно жили в доме под номером тридцать, и Роман удивился наметанному глазу приятелей Мушкета. С Мишкой он имел дело несколько лет назад, когда еще ходил в школу. Тогда Шкет с дружками промышлял тем, что отнимал у других ребят деньги на завтраки. Встречали у школы, останавливали, Мишка солидно говорил: «Не жмотничай, сыночек, подари тридцать копеек». Роман не захотел «дарить» «завтраковые» деньги и в тот день пришел в класс с лиловым синяком под глазом. Булочка и стакан молока на переменке показались ему необыкновенно вкусными. Отец тогда повздыхал. Мать ахала и делала примочки, «дама Н.» обещала, что «теперь они с ним разделаются». Но Романа, на удивление, больше не трогали. Открыв простую истину, что за себя надо уметь постоять, Роман тогда же записался в школьную секцию бокса.

Он прошел уже почти всю стометровку, когда увидел Лину. Сестра стояла с подружкой у освещенной витрины магазина, а рядом вертелись два парня явно старше девочек. Они преградили девчонкам дорогу, в чем-то убеждали. Роман подошел ближе, услышал игривое, возбужденное:

— У нас есть классный маг, просто послушаем музыку...

Подружка Лины, кажется, ее звали Зоей, умоляюще просила:

— Отстаньте, нам пора домой.

Лина беспокойно оглядывалась, видно, хотела отыскать среди прохожих знакомых.

— Девочкам еще рано баиньки... — отвратительно сладким тенорком запел один из приставал. Оба весело расхохотались, будто было сказано невесть что остроумное.

— Если вы не отклеитесь... — угрожающе сказала Лина. Голос у нее дрожал от возмущения, в ее маленькой фигурке было столько решительности, что Роман чуть не сказал: «Молодец, сестренка!» Он не особенно волновался, так как успел вовремя.

— То что, то что? — возбужденно зачастил обладатель сладенького тенорка. Волосы у него были длинные, они сальными прядями разлохматились по замше тертой куртки, тонкие ножки, туго обтянутые джинсами, казались трубочками, вставленными в башмаки. Судя по всему, он считал себя неотразимым.

— Вот что! — Лина отвесила ему основательную затрещину, Зойка вскрикнула от испуга, спряталась за спину подруги.

Роман подбежал к девушкам, однако его опередили. Ватага Мишки Мушкета окружила франтов, одного из них прижали к стенке, другой пытался вырваться из кольца злорадно ухмыляющихся, скорых на расправу ребят.

Мишка появился на месте действия эффектно — он вошел в круг неторопливо, вразвалочку, источая презрение к несмышленышам, нарушившим порядок в его владениях.

— Ой, Ромка, эти двое прицепились, уйти не дают! — чуть не плача, объясняла Лина брату. Под его защитой она чувствовала себя увереннее, но Роман видел, что только сейчас сестренка по-настоящему испугалась.

Мишель Мушкет, словно только что увидел Романа, деловито спросил:

— Сам будешь бить хануриков? — И объяснил тем: — Между прочим, он, — Мишель ткнул в грудь Роману, — кандидат в мастера. Не по шашкам-шашечкам, а по боксу.

— Отпустите нас, — молили парни, — мы... мы... ничего такого... Хотели познакомиться...

— Ну их к дьяволу, — сказал Роман. — Перепугались... Пусть катятся.

Он не любил драк и избегал их.

Приятели Мишеля разочарованно загалдели — им хотелось посмотреть, как кандидат в мастера будет «делать» франтов.

— Пусть катятся, — согласился Мишель и скомандовал своим: — Айда, соколики, имеются важные дела.

Он удалился с большим достоинством, которое всегда ценилось на стометровке.

Роман и Лина сначала провели до подъезда испуганную Зою, а потом пошли домой.

На кухне пили чай, еще раз прочитали письмо родителей, поговорили о разных разностях, а о происшествии на стометровке словно по уговору ни слова.

— Скорей бы папа с мамой приехали, — вздохнула Лина.

— Хорошо бы, — согласился Роман.

Раньше как было? Чуть что неясно — к отцу... Теперь же накопилось столько всего, а посоветоваться не с кем.

Лина сказала:

— Ты только не думай, что на стометровке всегда так... Ребята неплохие, не нахальничают, некоторые, правда, напяливают на себя черт знает что — пыль в глаза пускают... Видел того, в котелке?

— Ага.

— Так он в школе отличник, и все говорят, что из него знаменитый поэт получится, стихи пишет.

— А котелок при чем?

— Это он где-то вычитал, что все поэты в юности отличались экстравагантностью. Дурак?

— Дурак, — подтвердил Роман.

— Ну ничего, — рассудила Лина, — со временем это у него пройдет.

Роман засмеялся.

— Ты, Линка, совсем как мама рассуждаешь.

— Мама у нас умная и добрая. Что-то она сейчас делает?

— Наверное, за ранеными ухаживает. — Роман вспомнил письмо и вдруг подумал: а ведь их родители живут рядом с опасностью — бандиты не спрашивают паспорта, они убивают всех подряд...

— Я, знаешь, отчего пошла на стометровку? Хотела тебе насолить, чтобы не пропадал по вечерам.

— Так я же вовремя пришел!

— Это сегодня. А вчера, а раньше? Думаешь, я не догадываюсь, что с тобой происходит?

— Линка, перестань! — грозно сказал Роман.

— У тебя любовь, вот что! — выпалила Лина и тут же выскочила из-за стола, увернувшись от Романового шлепка.

Нахальная девчонка даже язык показала.

— Она звонила сегодня, твоя пассия, так я сказала, что тебе некогда трепаться по пустякам.

— Линка... — завопил Роман.

После непонятного, странного разговора по телефону с Инной Роман твердо решил, что никогда, никогда больше ей не позвонит. Он не позволит водить себя за нос! С ним этот номер не пройдет! И вообще, обходился без нее раньше, обойдется и в будущем. Видно, правы те ребята, которые говорят, что от девчонок хорошего не жди. Правда, Инна непохожа на других, она особенная. Но все равно, раз так получается, он не позволит...

Что он собирался «не позволять», Роман и сам толком бы не объяснил.

ВОПРОСЫ ПОТОМ...

Серый туман рассеивался медленно, цеплялся за углы комнаты, поднимался к потолку. А потолок был далеким, плывущим в смещающемся пространстве. Словно бы самолет, на котором Андрей улетал в очередную командировку, вошел в полосу набухших грозой облаков.

— Вы меня видите? — чей-то голос звучал глухо и отдаленно.

Он не знал, видит или нет. Все плыло перед глазами, и остановить эту круговерть было невозможно. Андрей снова попробовал повернуть голову — ничего не вышло.

— Спокойно, спокойно! — словно издалека услышал он.

Андрей несколько минут сосредоточенно смотрел вверх, стараясь что-нибудь различить в пространстве, окутавшем его. И он увидел! Девушка совсем низко склонилась над ним. Потом она куда-то ушла, Андрей слышал ее шаги. Ее очень долго не было, и он почему-то испугался одиночества, непонятный страх подобрался к сердцу. «Вернитесь!» — мысленно взмолился Андрей.

Вновь послышались шаги, и Андрей определил, что вместе с девушкой вошел еще кто-то. Ему казалось необычайно важным услышать, о чем они говорят. И это удалось, хотя слова доносились глухо и невнятно.

— Он меня увидел, Людмила Григорьевна, это точно.

— Пора уже...

К нему притрагивались чьи-то руки, с ним что-то делали, он не понимал, что именно, потому что временами словно бы отключался от внешнего мира, и тогда серый туман густел, становился темным.

— Вы меня слышите? — Теперь Андрею было ясно, что обращаются именно к нему.

Андрей хотел ответить «да», пошевелил губами, но слово так и осталось непроизнесенным.

— Ничего не надо говорить. Мы вас поняли. Закройте, пожалуйста, глаза — так вам будет легче.

Андрей опустил веки — стало совсем темно, но пришло чувство облегчения.

— Очень, хорошо, — донеслось до него одобрительное. — Лежите спокойно, не пытайтесь двигаться и задавать вопросы. Всему свое время.

Вдруг стало хуже, теперь голоса доносились совсем издалека, он ничего не понимал, только чувствовал, что в комнате разговаривают.

Взяли его руку, что-то с нею делали, потом снова прикрыли одеялом,

«Скажите же, что со мной?!» — Андрею показалось, что он громко и отчетливо спросил это.

Но снова все вокруг поплыло, исчезло, только темнота теперь была клочковатой, в светлых пятнах...

УРОКИ ГЕННАДИЯ ДЕСЯТНИКА

К Геннадию Степановичу Мушкетерову вечером пришел гость, закадычный дружок Сеня Губа. Мишка вертелся вокруг брата и Сени, который еще на пороге извлек из кармана бутылку, аккуратно водрузил на стол.

— Мать, спроворь закусь, — распорядился Геннадий.

Мать начала ворчать — «ни днем, ни ночью нет покоя», гремела посудой.

— Шевелись, — нахмурился Геннадий.

На стол, застеленный клеенкой, мать поставила нарезанную крупными кусками колбасу, банку с маринованными помидорами, зеленый лук.

К луку Геннадий Степанович пристрастился во время пребывания на Севере дальнем и требовал, чтобы он всегда был на столе.

Сеня Губа, пока собирали на стол, лениво перебирал струны гитары. На гитаре был большой бант и наклейки — кукольные девичьи личики с белокурыми локонами. Мишка с завистью смотрел на гитару, на Сеню Губу. Научиться играть на гитаре было его мечтой. Мечта разбивалась о полное отсутствие музыкального слуха.

Сеня Губа поражал Мишкино воображение шикарными костюмами, модными сорочками, брошенной на правый глаз косой челкой, отчего казался диковатым и неприступным. К месту и не к месту Сеня вставлял словечко «эта»: «Значит, эта, пришел как было велено».

Встретив Сеню на вечерней пустынной улице, женщины поспешно переходили на другую сторону. Сеня гордился впечатлением, которое производил, как он говорил, на слабонервных:

— Испугались, эта, моего пронзительного взгляда...

Другое дело Геннадий. Брат всегда одевался скромно, носил стандартные недорогие костюмы. И на улице терялся в массе прохожих, в толпе его трудно было отличить от множества других людей.

Мишка как-то даже огорченно спросил брата:

— Что ты такой?..

— Какой?

— Серый...

— Это в каком смысле? — Геннадий заинтересованно глянул на Мишку. Взгляд у него был острый и бегающий, он никогда не смотрел прямо на человека, а так, будто скользил глазами.