Помоги проекту - поделись книгой:
Шестой связист Потаенной клевал и клевал носом до тех пор, пока, наконец, не ткнулся головой в колени и не заснул крепким сном тут же у костра.
Наверное, и Галушка с Тюриным тоже свалились рядом на землю. Первые два дня, кстати говоря, все спали прямо на земле. Сил не было разбить жилую палатку. Потом, отдохнув немного, связисты установили ее возле радиопалатки.
Разбудил Гальченко ворчливый голос Тимохина:
— Где молодой наш? Будите его, товарищ мичман, время вышло.
Делать нечего, Гальченко сменил Тимохина у рации, а Тюрин полез на вышку сменять Калиновского.
Так началась круглосуточная вахта в губе Потаенной. Продолжалась она ровно сутки, полярные сутки — от августа сорок первого по август сорок второго года…
Глава пятая. НА ПОЛОЖЕНИИ ШТАТНЫХ НЕВИДИМОК
Сами понимаете, работы в Потаенной было сверх головы! Связисты обеспечивали круглосуточную двустороннюю радиосвязь, помогали нашим кораблям, проходившим мимо в обоих направлениях — на восток и на запад. Свои РДО[5] в Архангельск или на Диксон они предпочитали передавать через пост, и, как вы понимаете, правильно делали. Не хотели лишний раз вылезать в эфир, чтобы не засекла немецкая радиоразведка и не навела на них самолеты. А так аккуратненько отсверкают прожектором с моря и спокойно двигаются дальше, к месту своего назначения.
Закончив вахту, Гальченко выползал из палатки, а Тимохин с трудом протискивался в нее и укладывался на боку у рации.
Попробуй расскажи неосведомленному человеку об этой палатке, не поверит, еще, чего доброго, засмеет. Гальченко-то кое-как умещался в ней, он был худенький, небольшой. А каково приходилось высокому и грузному Тимохину! В палатке можно было только лежать или сидеть на полу, и то согнувшись в три погибели.
Кроме радиста и рации, там находился еще и примус. Милый примус! Неугасимый огонь его обогревал во время радиовахты.
И все-таки, несмотря на физическую усталость и хронический недосып, Гальченко не давала покоя его неукротимая мальчишеская любознательность.
Как-то, улучив свободных четверть часа, он слазил проведать сигнальщиков на их верхотуре, под шаром гидрографического знака. Они уже успели сколотить трап и начали устраиваться по-зимнему, всерьез и надолго. Бревнами укрепили площадку, которую в день высадки сбили второпях, кое-как, а на ней установили нечто вроде кабинки, чтобы не так прохватывало ветром. В углу торчал поставленный на попа ящик, на нем лежал вахтенный журнал сигнальщиков, тут же помещался телефон, который соединял сигнально-наблюдательный пост с жилой палаткой внизу.
Самый глазастый вражеский наблюдатель не сумел бы с моря или с воздуха распознать никаких перемен в этом стоящем здесь с незапамятных времен гидрографическом знаке. Ан, теперь-то он был уже с начинкой! Однако все, что происходило внутри этой высокой деревянной пирамиды, увенчанной шаром, происходило скрытно. А палатки размещались у подножия пирамиды в разлоге под прикрытием высокого берега.
Шестеро связистов поста перешли на положение штатных невидимок, хоть и ненадолго. Вот когда Потаенная во второй раз оправдала свое название!
Вахту нес Калиновский. Он разрешил Гальченко заглянуть в стереотрубу, к которой тот прильнул с жадностью, а сам в это время вел биноклем от берега к горизонту и вдоль него, как бы медленно «заштриховывая» взглядом водное пространство. Видимость была хорошей.
— Хоть бы один корабль за вахту! А то все айсберги да айсберги! Надоело докладывать о них, — пожаловался Калиновский. — Или того хуже — мираж!
— Как это — мираж?
— А так. Вдруг сверкнет айсберг на горизонте. Ты определяешь пеленг, расстояние до него, все честь по чести, и докладываешь. А через минуту — бац! — и нету твоего айсберга! Растаял в воздухе без следа.
И Калиновский рассказал новичку про рефракцию.[6]
Вот как? Выходит, рефракция не всегда плоха? Иногда она бывает хороша? Благодаря рефракции удается увидеть то, что очень отдалено от нас. Мы словно бы приподнимаемся на цыпочки и заглядываем через горизонт! А Гальченко всегда так хотелось заглянуть за горизонт!
Перед глазами у Гальченко все внезапно побелело. Огромные хлопья закружились в окулярах бинокля. На Потаенную стремглав налетел снежный заряд. И море, небо, тундра мгновенно словно бы утонули в нем.
— Видимость — ноль, — сказал с досадой Калиновский, отодвигаясь от стереотрубы. — Теперь на вышке — вынужденный простой минут десять-пятнадцать.
Белая болтушка, вроде жидкой манной каши, бултыхалась над морем и тундрой, а вышка беспрерывно раскачивалась, словно маяк, под шквальными ударами ветра.
Прошло несколько минут, и снова возникли серое море и серое небо. Снежного заряда, умчавшегося куда-то в тундру, как не бывало, и Калиновский, повернувшись к Гальченко спиной, нагнулся к окулярам стереотрубы…
Достаточно ли ясно усвоили вы одну очень важную истину: наши связисты в Потаенной были невидимы с моря и с воздуха, зато «слышимы» в эфире? Они находились на положении мышки, которая сидит — притаилась в море, в то время как голодные кошки, с напряжением вытянув шеи, изо всех сил стараются определить на слух, где же она прячется? Правда, «кошки» сидели на очень большом расстоянии от поста — это отчасти было утешительно.
Не снисходя до объяснений, старшина Тимохин сказал мрачно, что рано или поздно, скорее рано, чем поздно, пост в эфире запеленгуют, и тогда жди бомбежки! Гальченко и сам понимал, что немецким радиоразведчикам не понадобится для этого много времени. Но оптимист Конопицин утверждал, что пеленг будет взят неточно, так что особенно тревожиться нечего.
Если продолжить сравнение с кошками, то вам придется вообразить, что одна из них расположилась в Северной Норвегии, а вторая прилегла на Шпицбергене. К огорчению гитлеровских радиоразведчиков, не хватало еще третьей кошки. Ей полагалось бы пребывать где-нибудь восточнее Шпицбергена. Вот тогда мышь в норе сразу была бы обнаружена.
По двум пеленгам, взятым с такого большого расстояния, можно лишь очень приблизительно определить, где находится искомая точка, в данном случае пост. Он мог находиться в Потаенной, но также и на пятьдесят-семьдесят километров севернее, восточнее или южнее. Решение этого вопроса волей-неволей приводилось возложить на авиаразведку.
Но начальник поста заблаговременно принял меры предосторожности.
Очень пригодились для этого старые рыбачьи сети, найденные на причале.
Конопицин использовал эти сети для камуфляжа. Он растянул их над радиопалаткой и стоящей рядом с нею жилой палаткой. Затем он послал всех свободных от вахты в тундру и приказал принести побольше мха. Его подчиненные выполнили это приказание. Пучки мха были прикреплены в разных местах к сети — внешне беспорядочно, но на самом деле строго обдуманно. Прежде всего, как вы понимаете, требовалось скрыть от чужого, холодно-пристального недоверчивого взгляда, обращенного, сверху, четырехугольные очертания палаток. В природе, насколько мне известно, строго четырехугольного ничего нет.
Мичман Конопицин позаботился также отрыть несколько щелей.
Едва связисты успели закончить эти приготовления, как к ним припожаловал, наконец, «ревизор» — «хейнкель-111».
Калиновский, который нес вахту на вышке, углядел его издали и тотчас доложил начальнику поста по телефону. Связисты заняли свои места по боевому расписанию. Все в Потаенной замерло и примолкло. Только Тимохин — радиовахта была его — торопливо заканчивал передавать донесение о самолете, обнаруженном постом: «ВЗД! ВЗД!»[7]
Немецкий разведчик летел очень низко над береговой линией. Когда он заложил над Потаенной крутой вираж и плоскости его встали почти вертикально, Гальченко отчетливо увидел на фюзеляже черно-желтый зловещий крест. Солнце в тот день, к сожалению, вело себя плохо — светило вовсю.
Немца, надо думать, заинтересовал причал. Он кружил и кружил над ним чрезвычайно долго.
С ненавистью и страхом Гальченко следил из своей щели за немцем. Но вот что интересно! До этого он испытал несколько бомбежек. Кстати сказать, эшелон с эвакуированными действительно горел у станции Коноши — я проверял это. И Гальченко было тогда очень страшно.
Было ему страшно и теперь. Рев немецких моторов, то затихавший, то усиливающийся, буквально разрывал нутро на куски. Однако он боялся уже не за себя. Он боялся за рацию, за вышку на гидрографическом знаке, за все хозяйство, устроенное с такой огромной затратой труда и только-только начинавшее налаживаться. Сердцем был неразрывно связан с постом на Потаенной.
Да, правильно: как моряк со своим кораблем…
Но выяснилось, что он волновался напрасно. Что мог увидеть немец во время своего настойчивого кружения над берегом? Только то, что уже, без сомнения, значилось на его карте. Гидрографический знак. Старый полуразрушенный причал. Кучи плавника. Разлоги и кочки, поросшие мхом.
Однако летчик, вероятно, был человеком самолюбивым. Он не захотел возвращаться на базу без победной реляции.
Со стороны тундры связисты услышали несколько тупых ударов о землю.
Галушка не утерпел, вынырнул на мгновение из щели и сразу же нырнул в нее обратно.
— Котлован в тундре бомбит! Ну и дурило! — радостно сообщил он. — Нашел где бомбить!
А от последней своей бомбы немец разгрузился в районе причала. Однако промахнулся, угодил не в причал, а в кучу плавника, лежавшего поблизости. Впрочем, это не имело большого значения, так как сделано было для очистки совести.
Отбой воздушной тревоги!
Гальченко кинулся со всех ног к радиопалатке — проведать старшину Тимохина. Тот, к крайнему его изумлению, был занят тем, что неторопливо извлекал из ушей клочки пенькового каната.
— А зачем вы канат в уши, товарищ старшина?
Он недовольно поднял глаза.
— Рев моторов действует мне на нервы!
Вот как! У старшины Тимохина есть нервы?..
Но дело, оказывается, было не столько в нервах, сколько в великолепно тренированном, профессионально обостренном слухе радиста. Тимохин привык различать тончайшие, нежнейшие нюансы звуков в эфире, выбирая из них лишь те, которые были ему в данный момент нужны. А тут над головой у него бухали в гигантский медный таз.
На немецкой базе, надо полагать, вскоре завязалась ведомственная склока между авиа- и радиоразведчиками. Первые утверждали, что предполагаемый пост наблюдения и связи, укрывшийся в развалинах старого рудника, разбомблен, о чем свидетельствует фотоснимок, сделанный летчиком. Вторые же начисто опровергали это. Зловредный пост продолжает существовать и по-прежнему в назначенное время выходит в эфир.
Мичман Конопицин регулярно посылал свободных от вахты связистов обследовать на шлюпке взморье в одну и другую стороны от поста. Больше всего беспокоили его плавучие мины, которые после шторма появлялись у берега.
Вскоре после воздушного налета на пост в очередную патрульную поездку посланы были Тюрин и Гальченко. Они прошли на веслах около пятнадцати миль вдоль берега и не обнаружили ничего подозрительного или мало-мальски ценного. Гальченко рассказывал мне, что устали зверски — все время пришлось выгребать против встречного ветра, в просторечье называемого «мордотыком».
Наконец Тюрин решил перевести дух перед тем, как возвращаться на пост.
— Маленько отдохнем у Ведьминого Носа, — предложил он.
Есть на север от Потаенной такой далеко выступающий в море мысок, узкий, высокий. Он не был удостоен включения в лоции и не имел официально названия. Но связисты между собой именовали его Ведьмин Нос. Что вызвало у них ассоциацию, я уже позабыл — то ли несколько изогнутая, крючковатая форма мыса, то ли кочки на нем, напоминавшие бородавки. Какую же ведьму можно представить себе без бородавок на носу?
Этот самый Ведьмин Нос Гальченко с Тюриным облюбовали для кратковременного отдыха. Вытащили шлюпку наполовину из воды, чтобы не унесло водой обратно в море, а сами расположились под прикрытием мыска. Там не так донимал ветер.
Тюрин, усевшись, принялся сосредоточенно стругать перочинным ножом палочку — обычное занятие его в редкие минуты досуга. А Гальченко лег навзничь, разбросав тяжелые, набрякшие в кистях руки. Спину приятно холодил сырой песок.
Солнце, вообразите, начало даже припекать. В Арктике выдаются летом такие чудесные минутки — именно минутки.
Гальченко надоело лежать, он встал, перешел на ту сторону Ведьминого Носа и принялся бесцельно бродить среди кочек, поросших мхом.
Что-то блеснуло на желто-белом пушистом ковре. Что это? Он нагнулся.
— Товарищ Тюрин! — закричал он. — А что я здесь нашел!
Тюрин неохотно встал и подошел к нему.
— Ключ разводной! Ишь ты! — удивился он. — Не иначе как Галушка обронил. Он три дня назад с Калиновским ходил в эту сторону.
— Ай-ай!
— Ну и раззява же! Попадет ему от мичмана!
— И зачем в поездки патрульные таскают ключи с собой?
Но, рассмотрев разводной ключ, Тюрин внезапно бросил его на землю, будто это была змея.
— Валентин! А ключ-то ведь не наш!
Вот это открытие!
Места в этой части Ямала — первобытно-первозданные, почти нехоженные. Связисты знали, что лишь ненцы забредают сюда во время летних откочевок, и то не часто. Но сейчас они уже откочевали на юг. К чему им разводные ключи? Выходит, здесь побывали не ненцы, а немцы?
Только сейчас Гальченко заметил, что земля между кочками довольно плотно утрамбована.
Гальченко прошелся вдоль площадки, внимательно глядя себе под ноги. Внимание его привлекло ярко-синее пятно на желто-белом фоне. Тюбик с зубной пастой? Он поднял, этот тюбик.
— Брось! — сердито сказал Тюрин. — Вечно у тебя привычка за все руками хвататься. А если это особая минка такая? Брось, говорю тебе!
Но это была не минка, и не зубная паста. На синем тюбике Гальченко прочел: «Kase», то есть сыр. Вот как? Стало быть, немецкое командование снабжает своих моряков сыром-пастой в оригинальной упаковке? Гальченко посильнее надавил на тюбик. Из него поползла желтая масса. Он не удержался и попробовал ее, не обращая внимания на грозное предостережение Тюрина. Правильно! И на вкус — сыр!
Тюрин, подняв с земли, показал Гальченко обтирку из ветоши. Последняя неопровержимая улика! Совсем недавно, несколько дней или часов назад, здесь побывала вражеская подлодка!
Не сговариваясь Гальченко с Тюриным бросились к шлюпке.
В этом, знаете ли, проявился безотказно действующий условный рефлекс, привитый на службе! Каждый связист, увидев или услышав что-то мало-мальски подозрительное, спешит сразу же, без промедления, доложить об этом на командный пункт.
Раскачав шлюпку, Тюрин и Гальченко сдвинули ее с места. Но вдруг могучая длань старшого простерлась над Гальченко и рывком пригнула к земле. Как подкошенные, оба связиста упали на землю неподалеку от шлюпки.
В трех кабельтовых от берега всплывала вражеская подлодка!
Путь в море перекрыт. Бежать в тундру на глазах у немцев? Бессмысленно. Всплыв на поверхность, они накроют с первых же залпов.
Гальченко не видел, как подлодка медленно приближается к Ведьмину Носу.
Мгновенье жизнь обоих связистов раскачивалась на острие. Но им повезло. Подлодка подошла к мысу с другой его стороны, и шлюпка не была замечена.
Некоторое время Гальченко лежал, слушая, как бешено колотится сердце и волны очень громко ударяют о берег.
Потом донесся лязг обрушившейся в воду якорной цепи. Ну так и есть! Подлодка стала на якорь в некотором отдалении от берега! По-видимому, немцы будут заряжать аккумуляторы. Кто-то, кажется еще на «Сибирякове», говорил, что они предпочитают проводить зарядку у берега — прячутся, что ли, в его тени?
Связисты лежали, почти слившись с землей, плотно вдавившись в нее всем телом. Она успокоительно дышала в лицо сырыми запахами мха и мокрого песка.
Вдруг Гальченко услышал плеск весел. Затем неподалеку раздались громкие веселые голоса.
В школе Гальченко, надо сказать, не пренебрегал немецким языком, как из нелепого упрямства и предубеждения делало большинство его сверстников.
Командир подлодки, судя по всему, решил пополнить запасы питьевой воды, а заодно дать возможность своей команде поразмяться.
Резиновый тузик сновал без остановки между берегом и подлодкой — сюда перевозил подводников, свободных от вахты, обратно — анкерки[8] с пресной водой.
С той стороны высокого мыса слышались топот, плеск воды, блаженное фырканье, словно стадо мамонтов пришло на водопой. Сгрудившись у лайд, подводники, вероятно, брызгали водой друг на друга, потому что кто-то взвизгивал и упрашивал тоненьким голосом: «Лос мит дэм, Оскар! Лос мит дэм!»[9]
Поделиться книгой: