Химеры Хемингуэя

— Для пары. — Стэси произнесла «пары» так, будто слово это услаждало ее уста. — Пятьсот долларов?

— Официальный прием, вечерние костюмы.

— Знаю, — насупилась Анастасия. — Мне придется одолжить у тебя что-то из твоего… обмундирования.

— Оно тебе велико.

— Я его просто подверну.

— Так не делается.

— А как же я найду по размеру?

— Обычно, Стэси, для этого идут в магазин.

Анастасия кивнула ей весьма значительно, подняв и уронив голову, не отрывая при этом глаз от ног Мишель.

— В магазин, — повторила она. — Ты меня сводишь? Можно занять у тебя денег?

— Обещаешь вернуть?

Залогом было слово Анастасии.

— Но о чем лучше говорить? — спросила Анастасия. Подступал вечер. Мы, все трое, сидели в гостиной Мишель: меня пригласили консультантом по Саймону, едва девушки разделались с покупками. Анастасия устроилась на диване, как всегда, но на сей раз без подушек на коленях. Сидела нога на ногу. Ее завтрашнее вечернее платье уже было упаковано, но Мишель настояла на том, что взрослой женщине требуется и повседневный костюм. Естественно, Стэси его натянула, как только они вернулись. В нем она выглядела как Мишель в миниатюре, и я пришел к выводу, что это жестокая пародия, хотя не понял, кто кого пародировал.

— Мило смотрится, правда? — ворковала Мишель, игнорируя вопрос, о чем же завтра вечером Анастасии говорить в компании Саймона Стикли и прочей элиты мира искусства. Разумеется, невозможно было ответить Мишель, мило ли смотрится Анастасия, не вызвав в моей подруге ревности или не оскорбив ее вкуса, или (если быть честным до конца) не сделав того и другого разом, поэтому я счел ее вопрос риторическим и обратился к Анастасии.

— На самом деле Саймон ничем не интересуется, — сказал я ей. — Но он это компенсирует, делая вид, будто ему интересно абсолютно все.

— Джонатон… — Мишель положила руку на мое запястье. — Будь любезен.

Я убрал руку.

— Он больше никак не умеет. — Я встал. Пошел на кухню. Продолжая говорить, смешал всем по джин-тонику. Мишель не отказывалась от этого коктейля в моем исполнении, а что касается Анастасии, у меня уже создалось ощущение, что она, как и я, безнадежная пьяница. — Я это говорю, потому что это самая страшная тайна Саймона. Он как слепой, делающий вид, будто у него стопроцентное зрение. У него гиперкомпенсация. Он интересуется всем подряд, потому что не отличает одно от другого. Вполне разумно. — Я вручил Анастасии ее бокал, другой передал Мишель. — И поэтому все его обожают.

— Ты тоже? — спросила Анастасия.

Пришлось ответить «да». Пришлось признать: совершенно не важно, что я вижу его насквозь. Ловкость, с которой он создавал каждое свое увлечение, делала его внимание еще желаннее, как желаннее омлета яйцо Фаберже. А еще он интересовал меня, поскольку существовал единственный предмет, к которому Саймон питал интерес, подлинный интерес такой силы, что, я подозреваю, он и был глубинной причиной чрезмерного энтузиазма по поводу всего остального: Саймон интересовался собою. Дело даже не в самолюбии и тщеславии. По сути, Саймон жаждал значительности не ради того, чтобы сразить других, — скорее ради того, чтобы удовлетворить свое любопытство и выяснить, каковы его возможности. Он жил по той же причине, что я — писал. И когда я бросил писать, его жизнь заворожила меня еще сильнее.

Я никому не мог этого рассказать, и уж тем более Анастасии, чей взгляд умолял меня заставить Саймона измениться, чтобы он заинтересовался ею, — и сделать это, просто сказав в заключение моей тирады что-нибудь в этом смысле. Анастасия жадно глотала свой джин-тоник, она тонула. Она влюблена в Саймона. Мишель — ее лучшая подруга, и Мишель влюблена в меня. Анастасия сидела в пяти футах от моего кресла — по прямой, рукой подать, — но эмоциональная геометрия между нами была слишком запутанна — мне, добровольно принявшему пожизненное предложение, ее не прояснить, а душевная топография слишком коварна — мне ее не преодолеть. Это случилось позже.

Я отпустил Анастасию, не обладая ею, от имени Саймона дав ей то, чем он не обладал. Эксцентричная Анастасия, шок новизны в культуре конформизма, что решительно наскучила сама себе, подарит ему значительность. И если он станет значительным, возможно, я вновь смогу писать.

— Ты нужна Саймону, даже если он сам пока не знает зачем, — сказал я. Она допила джин-тоник. Сунула бокал между диванными подушками и, поскольку рот ее был набит льдом, просто кивнула мне. — Понимаешь, сейчас у него все под контролем. Он неуязвим.

— Но с чего бы ему хотеть…

— Ты же исследователь, Анастасия. Ты знаешь ответ: характер формируют его слабости. Если Саймон хочет иметь значение для других, он должен расстаться с чем-то своим. Стэси, ты можешь быть его элементом неопределенности.

ix

На фотографиях видно, что на следующий вечер Анастасия появилась в музее под руку с Саймоном в таком воздушном платье, что казалось, наряду не требовалось даже ее худенького тела: слои основы, сплетение изгибов. Ее доппельгангер. Лучшее, что в ней есть. Если она и выглядела чуть беспомощно (из-за отсутствия очков) или слишком тяжело опиралась на руку спутника (чтобы удерживать равновесие на каблуках), тот, конечно, не позволял этому повлиять на свой жизнерадостный светский настрой.

Саймон расцеловал первую встреченную ими женщину в обе щеки. Затем что-то ей прошептал, отчего скучающее личико оживилось, и представил ее Анастасии. Женщина была лет на пять старше — она полностью сознавала свое обаяние и, казалось, уже подустала от даруемых им преимуществ. Саймон сказал, что ее зовут Кики.

— Я Стэси, — ответила ей Анастасия.

— Анастасия, — поправил Саймон. — Анастасия Лoуренс, писатель. А Кики…

— …жена. — Она показала безымянный палец, усыпанный бриллиантами и золотом.

— Кики — жена Джона Макдоналда. — Анастасия не ответила, только глядела на красивые белые руки Кики, поэтому Саймон подсказал: — «Макдоналд Мануфакчуринг».

— А чем вы занимаетесь? — спросила Анастасия.

— Я занимаюсь принятием решений, — сказала она. — Каждый день принимаю кучу решений. Я решаю, как расставить мебель в нашем коттедже в Тахо и когда пора выкапывать луковицы тюльпанов в бостонском поместье. Я решаю, что я буду на завтрак и на обед и буду ли я ужинать или только пить коктейли весь вечер. Другими словами, я решаю все, что нужно решать. — Она улыбнулась, лицо пошло ямочками, но до глаз улыбка не добралась.

— Не верь ее скромности. На попечении Кики семейная коллекция произведений искусства, а сейчас еще и сад скульптур корпорации «Макдоналд».

— Мой бюджет больше, чем у любого куратора во всей Фортуне.

— Что такое Фортуна?

— Фортуна, штат Калифорния, наша главная резиденция. Мировая штаб-квартира «Макдоналд Мануфакчуринг».

— Они начинали с пиломатериалов, — объяснил Саймон.

— И это было до того уместно, что семья осталась в деле. Мой муж Джон хороший сын. Никогда не покинет семейный бизнес.

Анастасия ждала, когда ответит Саймон, ибо ей самой сказать было нечего, но тот уже отошел, собирая вокруг себя другую компанию. Поэтому она сказала:

— Моя семья занимается торговлей спортивными товарами, но я в этом не участвую. Наверное, я не очень хорошая дочь.

— Вместо этого вы пишете романы. Семье нравятся ваши книги?

— Семья о них не знает.

— А, вы под псевдонимом. Вот почему я не слышала вашего имени. Я постоянно покупаю книги. Хотите что-нибудь выпить?

Пока Анастасия решала, что лучше попросить, сайдкар или дайкири, вернулся Саймон, за которым следовал джентльмен, украшенный множеством медалей и пышными седыми бакенбардами.

— Говорю вам, Айвен, — излагал Саймон, приближаясь, — оригинальна не только ее проза. Она все что угодно делает по-своему. — Айвен энергично кивал в ответ на слова Саймона. — Сама ее жизнь могла бы стать художественной инсталляцией.

— Или художественной литературой, — ответил Айвен, но слишком громко, они уже стояли прямо перед ней. — Капитан Айвен Тул, — провозгласил он.

Она кивнула:

— А где ваш корабль?

— Корабль? На кой черт мне сдался корабль?

— Капитан — это почетное звание, Анастасия, — объяснил Саймон.

— У вас много наград? — Медалей у него было много. — И каждая за что-то почетное?

— Ну, это… это просто украшения. Вы несомненно любопытная девушка. — Он повернулся к Саймону. — Она не похожа на Жанель.

— Она моложе.

— Хорошо, что ты ее привел. А то начали было поговаривать, что вы с Жанель вместе. — Он подмигнул: — Я называю это подрывом репутации.

Стэси посмотрела на своего спутника:

— Это что?..

— Роман Анастасии вас заинтересует, — перебил Саймон, возвращая внимание Айвена, который засмотрелся на проходящую мимо хорошенькую официантку. — Он на… — пока Саймон говорил, Айвен улыбался, поглаживая медали, — на военную тему.

— Роман о войне? Написанный девицей? — Капитан уставился на Анастасию.

— Я вас в это посвящаю, — сказал Саймон, — только потому, что вы хороший клиент.

— Роман о войне, написанный девицей. И каков сюжет?

Тут оба посмотрели на Стэси. Она вздрогнула. Передернулась.

— Саймон ошибается. Я не писала романа о войне. На самом деле я даже не…

— Анастасия скромничает.

— Нет.

— Да. Скромничаешь. А теперь расскажи капитану Тулу… — Но куда делся Айвен? Исчез, преследуя блюдо с говядиной на шпажках. — Анастасия, почему ты спорила?

— Потому что это неправда. То есть ты-то откуда знаешь?

— Это не важно.

— Правда?

— Ты здесь моя гостья.

— Да?

— И я тебе не позволю делать из меня идиота перед моими клиентами.

— Но…

— Я сегодня здесь, чтобы продавать искусство, и не позволю какой-то тупой сучке вещать, что я не знаю, о чем говорю.

Но это было уже слишком. Она всхлипнула и убежала.

Бросился ли за ней Саймон? Спас ли беззащитную бродяжку? Я, конечно, пристрастен и своими глазами не видел, но из достоверного источника мне известно, что наш ловелас выглянул на улицу — и вернулся к Кики.

— Да уж, умеешь ты их очаровать, — сказала она.

— Я не виноват, что она напилась.

— Если она совершеннолетняя. Где ты ее откопал?

— Явилась на мою последнюю выставку.

— И ты, конечно, привел ее к себе.

— А что мне было делать?

— А теперь ты ее отпустил. — Кики выглянула за дверь.

— Ей не хватает честолюбия.

— У нее есть его противоположность, — сказала Кики, возможно, искренне, — а это сильнее. — Светская улыбка вернулась, Кики сжала его руку. — Ты должен на ней жениться.

x

Стэси вернулась к себе. Почти неделю ее никто не видел. Думаю, она запасала растворимую лапшу в ящиках стола — она любила грызть ее всухомятку, — но в основном жила на кока-коле, которую покупала в автомате на первом этаже по три-четыре банки за раз. Не знаю, говорила ли она по телефону с кем-нибудь, кроме Мишель, — один раз, с ее автоответчиком, желая обсудить ту ночь с Саймоном и намекнуть, что следующие будут заняты аналогично. Разумеется, Саймон от нее вестей не получал. А что до нас с ней — ну, мы еще до этого поворота не дошли.

И в полном уединении она приступила к своей работе. Устранила то немногое в жизни, что еще отвлекало внимание. Как средневековые писцы, дававшие обет молчания, дабы постичь Бога через копирование Его слова, она уединилась от мира во имя работы.

И было это хорошо. Двумя пальцами стуча по клавиатуре, как по клавишам старого «Ремингтона», она воссоздавала точную копию первой тетради рукописи «Как пали сильные». Несмотря на беспорядочное печатание, то была тонкая работа — отсчитывать гребни рукописных u, n и т Хемингуэя, учитывать маленькие х, которые он порой ставил вместо точек, и удлиненные запятые, которые он растягивал по странице, будто пытаясь исчерпать паузы, что наступали в мыслях, когда он сочинял самые длинные предложения.

Все, чему она научилась за всю жизнь, пригодилось ей в эти три дня работы. Плагиат авторской рукописи — дело не только исключительной дисциплины, но и проницательности толкователя. Даже если вот он, текст, на странице, и разборчив, все равно авторское видение в целом можно воссоздать, только анализируя заметки без определенных артиклей, разбросанные на полях, неизвестные математике системы счисления, небрежно оставленные без указателей стрелочки и пьяно шаткие линии. Ученые упражняются в софистике, обсуждая эти вопросы на своих коллоквиумах: можно подумать, их методы достижения единодушия хоть чем-то схожи с сознанием писателя. Издатели публикуют полные академические собрания сочинений для общего пользования, пуская в ход свои навыки там, где останавливался автор: можно подумать, их умение обращаться со словами хоть в чем-то схоже с талантом писателя выстраивать абзацы. Даже сами писатели, со временем возвращаясь к ранним своим произведениям, вынуждены перерабатывать их, дабы подстроиться под собственный профессиональный рост: приукрашивать (для сохранения статуса вундеркинда ex post facto[10]) или затирать (для пресечения слухов об истощении литературного таланта). В любом случае законченному роману рукопись — всего лишь опора: когда конструкцию отливают в бетоне, первым за работу берется плотник, создает деревянную форму. Требуется немало умения, чтобы форма сделала свое дело, но едва это дело сделано, часы кропотливого труда отдираются, дабы обнажилось подлинное сооружение. В строительстве это подготовительное плотничанье зовется вспомогательной конструкцией, и ту же роль в создании романа играет первый набросок рукописи. К концу от исходного повествования может остаться очень мало, а может, вообще ничего, и однако же любая его фраза определит форму, которую книга примет в итоге. Все писательские силы изойдут на рукопись, чтобы она стала хорошей книгой, а потом все писательские силы изойдут на отречение от рукописи ради истории в ней, ради хорошей книги, что явится, когда отброшена будет форма. Но есть существенное различие между возведением здания и сочинением романа: кто угодно отличит дерево от бетона, однако лишь сам автор отличит вспомогательные слова от настоящих. В итоге рукопись, напечатанная красивым шрифтом, может казаться книгой. А в эпоху смерти романа первоклассную рукопись несложно принять за второе пришествие.

«Как пали сильные» были первоклассной рукописью, и Анастасии хватило ума не стремиться к большему. Вероятно, она приняла некие решения, пока печатала; ей приходилось обращать каракули в застывшую последовательность ударов по клавишам, в то или иное разборчивое слово. Разумеется, она вмешивалась, когда по небрежности путались имена, а там, где по рассеянности нарушалась хронология, подключала законы пространственно-временных связей. Намного позже она сказала мне, что всего лишь точно копировала манускрипт, пропуская то, что вычеркнул автор, и перемещая отрывки текста лишь в четко указанном направлении — и мне оставалось только верить. Всем нам, кто эту книгу читает уже в новой обложке, приходится верить, ибо выбора у нас нет. Она не сохранила улик, убеждающих в обратном, и, вновь перечитывая, мы можем списать рваные края повествования не на шокирующий модернизм нешлифованного искусства — ее или даже самого Хемингуэя, — но на неотшлифованность нередактированного материала, который она с поразительным самообладанием выдала за свой собственный. Конечно, нам не с чем сравнивать. Все наши догадки зависят от обстоятельств. Но учтите и обстоятельства: чтобы приписать себе авторство рукописи и все на нее поставить, Анастасия должна была всецело поверить в нее — сильнее и беззаветнее, чем в себя. Эта рукопись должна была стать для нее тем, чем библейские тексты были для средневековых писцов. «Как пали сильные» были ее единственной молитвой.

И я представляю, как она одна в своей комнате, щурясь и вглядываясь при скудном флуоресцентном свете, трудилась над рукописью. Спала урывками, в кресле, целиком закутавшись в плед. У ее босых ног в пустых банках из-под газировки накапливались мертвые окурки. Она не снимала нового платья, и макияж липнул к изможденному липу, точно краска к развалинам. Она уничтожила весь эффект маникюра — Мишель обещала, — потому что обгрызла ногти до мяса. Она игнорировала еду, телефонные звонки и сигналы пожарной тревоги.

Она лишь стучала по клавишам. И когда у нее появилось что показать — полная копия одной тетради из пяти, — она распечатала ее на старом матричном принтере, доставшемся в наследство от Мишель, — агрегате, что жрал перфорированную бумагу и при печати выкрикивал каждую строчку так, будто стучал властям. Никто не пришел. Никому не было дела, чем Анастасия занималась. И она упаковала эти страницы в конверт. Отослала Саймону. Она не поставила на распечатке своего имени, просто написала на первой странице записку для Саймона:

Вот этого ты хотел?

A.

В ту ночь во сне Анастасия пыталась разговаривать. Но никто, даже она сама, не различал ни слова за бурей аплодисментов.

xi

В воскресенье, когда закончилось мое шоу в «Пигмалионе», Саймон на минутку пригласил меня в офис поговорить о делах. Показал мне две вещи. Во-первых, самую высокую текущую ставку на «Пожизненное предложение», которой, как он сообщил, уже хватит, чтобы из цельного мрамора соорудить мавзолей, где достанет места для погребения моих детищ, литературных и прочих. Во-вторых, рукопись немногим больше пятидесяти страниц, распечатанную на старом матричном принтере, без титульного листа.

— Сделай одолжение, — сказал он, — прочти, но никому не показывай. А потом скажи мне, что думаешь о работе автора.