Депутат от Арси

— Мадам находилась в том положении, в каком ей надлежало находиться, — заметил Оливье Вине. — Она совершала свой туалет и поглядывала на «Мула». — В провинции подобные шутки в ходу, потому что здесь так давно все сказано и пересказано, что не грех иной раз и посмеяться над какой-нибудь чепухой, как смеялись когда-то наши родители, пока в страну не проникло английское ханжество — товар, против которого бессильны таможенные заставы.

— Не прерывайте оратора! — сказала мадемуазель Бовизаж, улыбаясь и переглядываясь с Вине.

— Взгляд мой нечаянно упал на окно той самой комнаты, где накануне ночевал незнакомец... В котором часу он лег, этого я уж не могу сказать, хотя сама я заснула уже долго спустя после полуночи... Я, на свое несчастье, состою в супружестве с человеком, который так громко храпит, что пол ходуном ходит и стены дрожат... Хорошо, если я засну первая, ну тогда у меня такой крепкий сон, что я ничего не слышу, но если Молло захрапит первый, для меня вся ночь пропала!

— А разве вам не случается иной раз всхрапнуть дуэтом? — спросил Ахилл Пигу, подсаживаясь к этой веселой компании.

— Замолчите вы, негодник! — кокетливо отмахнулась от него г-жа Молло.

— Ты понимаешь? — шепнула Сесиль на ухо Эрнестине.

— Во всяком случае в час ночи его еще не было! — продолжала г-жа Молло.

— Значит, он вас провел! — воскликнул Ахилл Лигу. — Ухитрился вернуться так, что вы не заметили! Вот ловкач! Как бы он нас всех не зажал в кулак да не сунул за пазуху, чтобы потом продать по рыночным ценам.

— Кому же это? — спросил Вине.

— Ну, какой-нибудь афере, выдумке или какой-нибудь системе, — отвечал нотариус, перехватив многозначительную улыбку помощника прокурора.

— Так вот, представьте себе мое удивление, — продолжала г-жа Молло, — когда я вдруг увидела необыкновенно роскошную материю, такой изумительной красоты и блеска... что я тут же подумала: должно быть, это у него халат из той узорчатой материи, какую мы видели на Выставке промышленных изделий. Ну, тут уж я бросилась за своей лорнеткой, чтобы как следует разглядеть... и — боже мой! — что же я вижу! Поверх этого самого халата, на том месте, где у него должна быть голова, я вижу что-то огромное, гладкое, похожее на коленку! Нет, я даже вам не могу передать, какое меня разобрало любопытство!

— Представляю себе, — заметил Антонен.

— Нет, вы не представляете себе, — возразила г-жа Молло, — потому что эта самая коленка...

— Ах, понял! — воскликнул Оливье Вине, покатываясь со смеху. — Незнакомец тоже совершал свой туалет, и вы увидели обе его коленки.

— Да нет же! — воскликнула г-жа Молло. — Вы заставляете меня говорить бог знает что! Незнакомец стоял выпрямившись во весь рост и держал губку над громадным тазом, и с вашей стороны просто гадко так шутить, господин Оливье, потому что, если бы это было то, что вы думаете, я бы сразу узнала!

— Как узнали, сударыня, — вы же себя компрометируете! — сказал Антонен Гулар.

— Ах, дайте же мне договорить! — вскричала г-жа Молло. — Это была его голова! Он мыл голову, и она у него совершенно лысая, без единого волоска.

— Какая неосмотрительность! — заметил Антонен Гулар. — Но тогда, значит, он приехал сюда не за тем, чтобы жениться. У нас, чтобы жениться, обязательно надо иметь волосы. На них у нас большой спрос.

— Так вот и выходит, я права, когда говорю, что нашему незнакомцу по меньшей мере пятьдесят. Никто раньше этого возраста парика не наденет. И потом, в самом деле, после того как он окончил свой туалет, я отошла и смотрю — он открыл окошко, и тут уж у него была великолепная шевелюра. А когда я вышла на балкон, он уставился на меня в монокль. Так вот, дорогая моя Сесиль, вряд ли этот господин годится в герои вашего романа.

— А почему бы и нет? Не стоит пренебрегать и пятидесятилетним, если это граф, — сказала Эрнестина.

— А может быть, у него еще есть волосы, — лукаво заметил Оливье Вине, — и тогда это вполне подходящий муж. Тут надо выяснить, действительно ли он показал госпоже Молло свою лысую голову или...

— Да замолчите вы! — сказала г-жа Молло.

Антонен Гулар, чтобы ускорить дело, послал в «Мул» слугу г-жи Марион, чтобы он немедленно разыскал Жюльена.

— Ах, боже мой! Ну какое это имеет значение, возраст мужа! — промолвила мадемуазель Эрбело.

— Главное, чтобы муж был, — съязвил помощник прокурора, которого многие побаивались за его злоязычие и ехидство.

— Ну, знаете, — возразила старая дева, почувствовав иронию, — я бы предпочла пятидесятилетнего человека, доброго, снисходительного и внимательного к своей жене, какому-нибудь бессердечному юнцу двадцати пяти лет, который старается уязвить каждого, даже собственную жену.

— Это все хорошо на словах, — сказал Оливье Вине, — но, для того чтобы предпочесть пятидесятилетнего молодому, надо, чтобы было из кого выбирать.

— Ах, — вмешалась г-жа Молло, желая положить конец этой перепалке между старой девой и молодым Вине, имевшим обыкновение заходить слишком далеко, — всякая женщина, если у нее есть кой-какой жизненный опыт, знает, что между пятидесятилетним и двадцатипятилетним мужем нет, в сущности, никакой разницы, если подходить к этому только... Главное в браке — это те преимущества, которые он может вам предоставить. Если мадемуазель Бовизаж хочется поехать в Париж, блистать в свете, — а я на ее месте так бы и рассуждала, — я бы, конечно, не стала искать себе мужа в Арси. Будь у меня такое состояние, какое будет у нее, я бы, конечно, вышла замуж за какого-нибудь графа, то есть за человека, который доставил бы мне положение в обществе, и я, право, не стала бы требовать метрической выписки о его рождении.

— Вам было бы достаточно увидать его за туалетом, — тихонько шепнул г-же Молло Оливье Вине.

— Но ведь графов, сударыня, делает король, — вмешалась г-жа Марион, которая вот уж несколько минут прислушивалась к разговору девиц.

— Ах, сударыня! — возразил Вине. — Есть юные девицы, которые любят уже готовых сказочных принцев...

— Так как же, господин Антонен, — сказала Сесиль, посмеиваясь над колкостями Вине, — десять минут уже прошло, а мы так и не знаем, граф наш незнакомец или нет.

— Слово представителя власти должно быть нерушимо, — добавил Вине, поглядывая на Антонена.

— И я сдержу свое слово, — отвечал супрефект, увидев голову Жюльена, мелькнувшую в дверях гостиной.

И, вскочив со своего кресла, стоявшего около Сесили, он вышел из комнаты.

— Вы говорите о приезжем? — спросила г-жа Марион. — Ну, что же? Известно о нем что-нибудь?

— Нет, сударыня, — отвечал Ахилл Пигу, — но он сам, того не зная, уподобился силачу в цирке: на него устремлены взоры двух тысяч жителей. Я-то кое-что знаю, — добавил маленький нотариус.

— Ах, расскажите нам, пожалуйста, господин Ахилл! — взмолилась Эрнестина.

— Его слугу зовут Парадиз[6]...

— Парадиз! — воскликнула девица Эрбело.

— Парадиз! — повторили все хором.

— Но разве может быть такое имя, Парадиз? — оказала только что подошедшая г-жа Эрбело, усаживаясь рядом со своей невесткой.

— По-видимому, если надо показать, что хозяин слуги не кто иной, как Ангел, — отвечал нотариус. — Потому что, когда Парадиз провожает его, они идут, ну вы же понимаете сами...

— По райской дорожке! Мило придумано, очень мило, — сказала г-жа Марион, которой хотелось привлечь Ахилла Пигу на сторону своего племянника.

— Тильбюри, сударь, с гербами! — докладывал тем временем в столовой слуга Антонена своему хозяину.

— С гербами?

— Да, сударь, и какие-то чудные гербы. Наверху корона с девятью зубцами, унизанными жемчугом...

— Значит, граф!

— А под ней какое-то крылатое чудовище, которое несется сломя голову, словно курьер, потерявший свою сумку... А вот что написано на гербовой ленте, — добавил он, доставая бумажку из-за пазухи. — Анисета, горничная княгини Кадиньян, только что приехала в карете (карета из замка Сен-Синь и сейчас стоит у ворот «Мула»!) и привезла письмо приезжему господину, она мне это и переписала.

— Ну-ка, дай сюда!

И супрефект прочел: «Quo me trahit fortuna»[7]. И хотя Антонен был не настолько сведущ во французской геральдике, чтобы распознать род, которому был присвоен сей славный девиз, все же он подумал, что вряд ли Сен-Сини предоставили бы свою карету, а княгиня Кадиньян стала бы посылать нарочного, если бы этот господин не принадлежал к высшей знати.

— А ты, значит, знаком с горничной княгини Кадиньян? Везет тебе... — сказал Антонен своему слуге.

Жюльен, малый из здешних мест, прослужил полгода у Гондревилей, а потом поступил к господину супрефекту, которому хотелось иметь хорошо вышколенного слугу.

— Да ведь Анисета, сударь, крестница моего отца. Отец жалел девочку, ее-то родители померли, вот он и отправил ее в Париж учиться на швею, потому что мать моя терпеть ее не могла.

— А девочка хорошенькая?

— Да ничего себе, сударь, коли судить по тому, что в Париже с ней беда приключилась. Но она ловкая девка, все умеет, и шить и прически делать, вот она и поступила к княгине по рекомендации господина Марена, старшего лакея герцога Мофриньеза.

— А что она тебе рассказывала про Сен-Синь? Много там народу?

— Много, сударь. Там сейчас княгиня и господин д'Артез... герцог Мофриньез с герцогиней и молодой маркиз. Полон замок народу. А сегодня вечером ждут еще епископа из Труа.

— Его преосвященство господина Трубера? Ах, вот это мне важно было бы узнать, долго ли он там у них пробудет?

— Анисета думает, что погостит... Она думает, что их преосвященство приедут из-за этого самого графа, который остановился в «Муле». И еще ждут гостей... Кучер говорил — все что-то о выборах толкуют... Господин председатель Мишю тоже должен приехать на несколько дней...

— Постарайся-ка заманить эту горничную в город, ну, выдумай там, — может быть, ей что-нибудь купить надо... У тебя как... есть на нее виды?

— Да, будь у нее хоть что-нибудь за душой, я бы не прочь... девчонка хоть куда!..

— Ты ей предложи прийти к тебе на свиданье в супрефектуру.

— Хорошо, сударь, я мигом...

— Да не говори ей ничего обо мне. А то она не придет; скажи, что есть место выгодное...

— Будьте покойны, сударь! Сообразим. Я ведь у Гондревилей служил.

— А ты не знаешь, для чего этот нарочный из Сен-Синь, да еще в такой поздний час? Ведь сейчас уж половина десятого!

— Да уж, видно, какие-то важные дела, коли так загорелось. Ведь и граф-то сам только что из Гондревиля приехал.

— Как? Приезжий был в Гондревиле?

— Как же, он там обедал, сударь. Да вот бы вы поглядели, истинная потеха! Этот его мальчишка, слуга, насосался, простите за выражение, вдрызг. Столько вылакал шампанского в буфетной, что едва на ногах стоит. Наверно, его там для смеху подпоили.

— Ну, а что же граф?

— Граф-то уж был в постели, когда письмо принесли, а как прочел, так сразу вскочил. Сейчас одевается. Ему экипаж заложили. Он проведет вечер в замке Сен-Синь.

— Так, видно, это какая-то важная персона?

— Да, да, сударь! Готар, управляющий Сен-Синей, приезжал сегодня утром к своему зятю, Пупару, и советовал ему держать язык за зубами, не болтать ничего про этого господина и служить ему, как самому королю!..

«Неужели Вине прав? — подумал супрефект. — Может быть, тут и впрямь какой-нибудь заговор?..»

— Готар приезжал в «Мул» по поручению герцога Мофриньеза. А то, что Пупар нынче утром явился на собрание, так это ему граф велел. А прикажи этот граф Пупару поехать сегодня в Париж, он тут же поскачет. Готар велел своему зятю ни в чем не отказывать этому господину да подальше отваживать всех любопытных.

— Если тебе удастся заманить Анисету, сейчас же дай мне знать, — сказал Антонен.

— Так уж, коль на то пошло, я бы мог наведаться к ней и в Сен-Синь, ежели бы вам угодно было, сударь, послать меня в Вальпре.

— Это мысль! И ты ведь можешь поехать с ней в их карете. Ну а что ты скажешь об этом мальчишке, о его слуге?

— Отчаянный малый, сударь! Вы подумайте только, господин супрефект, ведь он еле на ногах держится, а поскакал сейчас сломя голову на призовой английской лошадке своего хозяина, а ведь это породистая лошадка, она семь лье в час делает, — письмо какое-то повез в Труа, чтобы оно завтра же в Париже было... Ведь ему еще и десяти лет нет! Что ж это будет, когда ему двадцать стукнет?

Супрефект рассеянно слушал эти поучительные сплетни; Жюльен говорил без умолку еще несколько минут. Антонен Гулар слушал его, а сам думал о незнакомце.

— Подожди-ка здесь, — сказал супрефект своему лакею.

«Что за чудеса! — думал он, медленно возвращаясь в гостиную. — Обедает человек с графом де Гондревилем, а ночует в замке Сен-Синь... таинственная история!»

— Ну? Что? — встретили его дружным хором в кружке мадемуазель Бовизаж, едва только он появился в гостиной.

— Так вот... это граф, и из самых что ни есть родовитых. За это могу поручиться.

— Ах, как бы мне хотелось его увидать! — воскликнула Сесиль.

— Мадемуазель! — сказал Антонен, поглядывая с хитрой улыбкой на г-жу Молло. — Он высокого роста, статный, и он не носит парика. Его мальчишка-слуга насосался сегодня, как губка, его напоили шампанским в буфетной Гондревиля, — так вот этот девятилетний малютка, когда Жюльен заговорил с ним о парике его хозяина, ответил ему с высокомерием старого лакея: «Парик? У моего хозяина? Да разве я бы стал у него служить? Хватит и того, что он красит волосы».

— Ваша лорнетка сильно увеличивает предметы, — сказал Ахилл Пигу г-же Молло, которая только расхохоталась в ответ.

— И вот этот маленький тигр прекрасного графа, как он ни пьян, поскакал сейчас верхом в Труа с каким-то письмом, и, хотя на дворе ночь, ни зги не видно, он мчится сломя голову.

— Хотел бы я посмотреть на этого тигра, — заметил Вине.

— Если незнакомец обедал в Гондревиле, — сказала Сесиль, — мы узнаем, кто он такой, этот граф. Мой дедушка поедет туда завтра с утра.

— А вот что вам всем покажется странным, — продолжал Антонен Гулар, — из замка Сен-Синь только что прислали к незнакомцу горничную княгини Кадиньян, прелестную Анисету, с приглашением на вечер.

— Вот как! — воскликнул Оливье Вине. — Ну тогда, значит, это не человек, а какой-то дьявол или оборотень. На дружеской ноге с обеими семьями! Каково! Утром жуировать...

— Ах, сударь, что за выражение! — возмутилась г-жа Молло.

— Жуировать, сударыня, — это чистейшая латынь! — важно возразил ей помощник прокурора. — Так вот, значит, утром — жуировать у короля Луи-Филиппа, а вечером — метать банк в Холи-Руд у Карла Десятого. Есть только одна-единственная причина, которая может позволить христианину принадлежать одновременно к двум лагерям: и к Монтекки и к Капулетти... А-а! Догадался, я знаю, кто этот незнакомец!

— Да кто же? Кто? — посыпалось со всех сторон.

— Директор каких-нибудь железных дорог: из Парижа в Лион, или из Парижа в Дижон, или из Монтеро в Труа.

— Верно! — поддержал Антонен. — Вы угадали. Только банк, промышленность или биржевые аферы могут быть желанными гостями повсюду.

— Да! В наше время носители знатных имен, старинных фамилий, старые и новые пэры — все жаждут войти в какое-нибудь предприятие, — сказал Ахилл Пигу.

— Франков привлекают франки[8], — без тени улыбки сострил Оливье Вине.