– Ага! Встал уже! – сказала она.

– Вика, – прошептал он, – что это было вчера… – но не договорил до конца, не осмелился. Уж очень свежий и цветущий вид был у его жены.

– Что было вчера? – спросила она грозным голосом, но чувствовалось, что сегодня она не расположена сердиться. – Вчера было то, что под утро я проснулась и увидела тебя лежащим на полу. Хорошо, что дети в пионерском лагере, – погрозила пальчиком Виктория Ивановна. – Что бы они подумали? Вставай. Кофе остывает.

– Я сейчас, – сорвался с места Валерий Михайлович и начал поспешно одеваться.

За завтраком Виктория Ивановна втянула мужа в разговор о вчерашнем спектакле. У нее была хорошая память, и она умела убедительно и красиво говорить. Валерий Михайлович старался поддержать разговор.

Виктория Ивановна очень любила говорить о театре, кино и концертах. Они, кстати, очень часто ходили на различные концерты в четырнадцать местных театров. И вкусы у них совпадали, правда, у Виктории Ивановны вкус был немного тоньше. И то, что нравилось ей, нравилось и Валерию Михайловичу. У них и вообще-то споров почти не бывало.

Вот и сегодня Валерий Михайлович на лету схватывал мысль своей жены о вчерашнем спектакле и добавлял несколько фраз. Виктория Ивановна соглашалась с ним. Вчерашний поступок, после которого он не смог добраться до постели, она ему простила. Господи, ну чего не бывает с мужчинами! Тем более что Валерий Михайлович позволял себе крепко выпить лишь иногда. Он даже в компаниях умудрялся оставаться почти трезвым.

Перед уходом на работу Валерий Михайлович обнял Викторию Ивановну, и ему почему-то пришла в голову мысль, что это его черный пиджак с удовольствием обнимает бежевое платье жены. Мысль была дикая, но почему-то не выходила из головы, пока он шел на работу…"

14

На этом рукопись обрывалась. У меня возникли такие мысли: во-первых, это не объяснительный документ, ничего такого, что проливало бы свет на причину драки; во-вторых, за те несколько минут, что Федор провел в купе проводниц, совершенно немыслимо было исписать такую пачку листов; в-третьих, прочитать этот рассказ в вагоне-ресторане, будь да – же он написан заранее, Валерий Михайлович тоже не успел бы. Я все так и сказал Федору.

– Видите ли, Артемий. – Он уже откуда-то знал мое имя. – Я писатель. Нет, нет, нет, я понимаю, что внешним своим поведением позорю эту безупречную организацию и всеми уважаемых ее членов. Я даже не стремлюсь попасть в Союз писателей. Ну, или, вернее, еще не стремился. Так вот. Я пишу рассказы, рассылая их в газеты и журналы. И еще не было случая, чтобы рукописи где-то затерялись. Все они честно возвращаются ко мне назад. Их никто не печатает, более того, их никто, я полагаю, и не читает. Я слишком отрываюсь от жизни.

Мне нужно было идти, а он все крутил вокруг да около. Лицо мое выражало явное нетерпение. И это на него подействовало.

– Понимаю, – сказал он. – Это происходит со всеми, кто заговорит со мной. Я написал рассказ о некоем Валерии Михайловиче Крестобойникове. И вдруг здесь, в поезде, встречаю своего героя! Очень симпатичный человек. Он и в рассказе мне симпатичен, это ведь чувствуется? У него неприятности с вещами. А у кого их нет? Я пытаюсь, чем могу, помочь. С галстуком, правда, мы не справились. А потом даю ему почитать свое произведение. Он бросает лишь беглый взгляд на две-три страницы, кричит: «Всех вас надо на трудовое перевоспитание! Подлец!» – и бьет меня смертным боем. Я увертываюсь, бегу, но ноги уже не те, что были в молодости. Во всем теле усталость, в глазах круги. Поворачиваюсь, чтобы попросить прощения, вытягиваю вперед в мольбе руки, он натыкается на одну из них и падает. Что вы на это скажете?

– Отпустите его, – попросил я проводниц. – Он совершенно безопасен. А так вам его придется караулить. Одно беспокойство.

– Хм… Вы его на поруки берете, что ли? – спросила тетя Маша.

– Беру, – твердо сказал я. – Беру на поруки. Весь коллектив вагона берет его на поруки.

В первом купе соседи Федора крепко спали. Я подтолкнул писателя на верхнюю полку, снял с него грязные ботинки и сложил руки на груди.

Уже чуть более суток осталось. А там… Я плохо представлял, что будет дальше. Как-то смутно в голове маячила встреча с тещей и тестем, объяснение с ними, слезы радости и всепрощение.

По коридору шел гражданин с красной повязкой на рукаве и в какой-то форменной фуражке. Он периодически выкрикивал:

– Голубчиков есть? Голубчикову срочная телеграмма! Место возле восемнадцатого… Голубчиков здесь не проживает? Кто Голубчиков?

В нашем купе ему что-то объяснили, и он пошел дальше, на всякий случай все же вопрошая: «Голубчиков есть? Срочная телеграмма Голубчикову!» Моя фамилия, слава богу, была Мальцев. Это уж я знал точно. Не найдя адресата в нашем вагоне, гражданин направился в следующий, шагая походкой моряка, привыкшего и к килевой и к бортовой качке. А вагон что-то здорово разболтало.

Я вышел в тамбур. Степан Матвеевич и Иван стояли у окна, выходящего на север. Лица у них были непроницаемы. Я достал пачку. В ней осталось всего две сигареты. Я взял одну. И тут же за другой протянулась рука Степана Матвеевича.

– Понимаете, – сказал он, – я никогда раньше не курил в нашей реальности. Не тянуло даже.

Его фраза прозвучала как тревожный колокол пожарного набата. Но мы закурили спокойно.

Дым от сигарет уносило куда-то в невидимые щели. Рубашка у меня прилипла к спине. В ушах все грохотало и повизгивало.

– Ну и к чему вы пришли? – спросил я, так как молчание становилось слишком уж тягостным.

– Окончательно еще ни к чему, – ответил Граммовесов.

– Степан Матвеевич предполагает, – начал Иван, – что наш поезд попал в другую реальность. Необъяснимо, но факты вроде бы за это.

– Степан Матвеевич! – невольно вырвалось у меня.

– Не стоит пока волноваться, – слишком уж спокойно сказал он. – Есть, конечно, некоторые странности…

– Например? – спросил я.

– Например, за время, прошедшее после полуночи, на земном шаре должны были произвести три запуска в прошлое, а со мной ничего не произошло.

– Отменили, – предположил я.

– Маловероятно.

– Но ведь может же быть, что у вас эта страшная способность исчезла?! Что-то изменилось в вас, на Земле или в космосе, какой-нибудь сдвиг полей?

– Какой еще сдвиг полей! – посмотрел на меня как на идиота Степан Матвеевич. – Давайте считать. Вас не удивляет скопление странностей? Пришелец с планеты Ыбрыгым – раз. Появление у вас сына… Стойте, стойте! Я сначала перечислю, а потом уж возражайте. Значит, появление у вас сына – два. Бутылка, в которую наливают обыкновенную воду, а выливают кто что хочет – три.

– Ничейная смерть в шахматах, – подсказал Иван.

– А это еще что такое? А-а… Ничейная смерть в шахматах – четыре. М-м… Что же еще?

У него явно застопорило. Так ему и надо, даже позлорадствовал я. Нечего вполне обычные вещи выдавать за чудо или фантастику! Ишь, сын у меня появился!

– Что еще? – спросил я уже ехидно. – Вы еще забыли старушку, которая тащила два чемодана и рюкзак, в то время как два молодых и здоровых человека с трудом справились даже с одним чемоданом. Подумайте, разве в нашей реальности такое может произойти?

Они еще размышляли, смеюсь я над ними или нет. А я вдруг вспомнил про бабусин чемодан, который она оставила под нижней полкой. А на полке этой сейчас сидит Тося. Надо же! Совсем из головы выскочило. Рассказать им? Пусть решают, что с ним делать. Может, начальнику поезда передать? А вдруг там бомба? Ведь такой тяжелый! Фу ты, черт! До каких мыслей можно дойти от этой жары.

Вагон рвануло в сторону, так что я, ни за что не державшийся, отлетел к противоположному окну. Даже дверь резко, со стуком распахнулась. Низко, чуть ли не у самого пола держа корзинку, в тамбур вошел официант.

– Граждане! Кому жареной колбасы? Покупайте жареную колбасу!

– Спасибо, – сколь можно убедительнее сказал Степан Матвеевич, – нам не хочется жареной колбасы.

– А щи продаются только престарелым, инвалидам и детям до семилетнего возраста! – возвестил официант.

– Мы не в претензии. Пусть покупают, пусть кушают.

– Взрослые пассажиры могут сами пройти в ресторан.

– Хорошо, хорошо. Обязательно пройдем.

– А жареную колбасу? – непонимающе спросил официант и поддел вилкой толстый кусок обжаренной действительно с двух сторон колбасы. С куска капали густые, ленивые, противные в такую жару капли желтоватого жира.

Эта фраза все-таки добила Степана Матвеевича. Лицо его передернулось, как от страшного волнения.

– Сколько?

– Рупь сорок семь порция.

– Сколько порций?

– Девять.

– Получите. – И Степан Матвеевич отсчитал официанту помятую десятку, хрустящую новенькую трешку, двугривенный и слегка погнутые три копейки.

– Сдачи? – спросил притихший официант.

– Там без сдачи. Пожалуйста, идите.

– А товар? – Официант ничего не понимал.

– А товар употребите в пищу сами. Всей поварской бригадой.

– А товар? – снова спросил продавец.

Степан Матвеевич и Иван тоскливо переглянулись, взяли парня под локти, тот машинально схватил корзинку, и толкнули его в коридор. В знакомой и привычной обстановке официант сразу же пришел в себя и завел речитативом:

– Щи только престарелым и детям! Колбаса продана!

Вагон снова дернуло в обе стороны. Двери и в другой вагон, и в коридор с треском захлопнулись.

15

– Продолжим, – предложил я.

– Да, да. Со старушкой – это вы нас здорово высмеяли, – сказал Степан Матвеевич. – Больше всего меня волнует тот факт, что в поезде нет ни одного знакомого. Такого со мной не бывало уже много лет. Это, понимаете, со мной невозможно в принципе.

– Память все-таки имеет какие-то пределы, – сказал я.

– Возможно, – спокойно согласился Степан Матвеевич, – но только эти пределы еще никем не определены… А давайте проверим! У вас в Марграде есть телефон?

Нет. Для моей квартирки это было бы слишком роскошно. Степан Матвеевич все понял по лицу и обратился к Ивану.

– А у вас в Фомске?

– Есть, – оживился Иван. – А это интересно.

– Ваша фамилия, извиняюсь, и отчество, если, конечно, телефон на ваше имя?

– Да, да, на мое. Совсем недавно поставили.

– Это не имеет значения.

– Строганов Иван Петрович…

– Отлично… Так, так… – Степан Матвеевич с головой ушел в свою память. – Строганов… Стр… Стр… Стрепетов… Стробов. Ага. Строганов… Строганов Иван Петрович и еще Строганов Иван Петрович. Улица Бусова или улица Алтайская?

– Бусова, двадцать два.

– Отлично. Номер вашего телефона девяносто два – девятьсот тринадцать.

– Правильно, – чуть испуганно согласился Иван.

– А у второго Строганова Ивана Петровича по улице Алтайской, четыре – двадцать два – двадцать четыре.

Это уже не имело значения, так как проверке не поддавалось.

– Ну и здорово! – вынужден был согласиться я.

– Пустяки, – недовольно сказал Степан Матвеевич. – Все дело в том, что я никого не знаю из этого поезда. А ездить мне на нем приходилось не одну сотню раз, в других реальностях, разумеется. По крайней мере, проводниц и бригадира поезда я обязан знать.

Ручка вдруг задергалась. Раз, два. Потом кто-то забарабанил из вагонного перехода руками. Иван оглянулся и сам широко открыл дверь.

– Мне еще музыку крутить надо! – раздалось сначала, а уж потом показался человек с красной повязкой и в форменной фуражке. – Куда подевался этот Голубчиков? А написано, что в шестом вагоне. – Значит, в вашем. Я не буду здесь целый день ходить. У меня своя работа. Для чего в поезде радиоузел? Чтобы музыку слушать и последние известия! Понятно. Пассажиры чтобы не скучали!

Это-то нам было понятно.

– Ты Голубчиков? – ткнул работник радиоузла сначала в Степана Матвеевича, потом в меня, а затем в Ивана. – В чьем купе место номер восемнадцать?

Это место было в моем купе. На нем сейчас располагалась врач Зинаида Павловна.

– В моем купе восемнадцатое место, – сказал я.

– Так что же ты молчишь? А я, понимаешь, хожу.

– Моя фамилия Мальцев.

Иван искоса взглянул на ненавистную занятому товарищу телеграмму и прочитал:

– Голубчику… Голубчику там, а не Голубчикову.

– Я что и говорю, – согласился человек с красной повязкой.

– Голубчику! – воскликнул я. Ох ты! Ведь это меня бабуся называла голубчиком. – Постойте. Может, это мне?

– Бери. И с концом.

Я развернул телеграмму. Слева стояло: «Старотайгинск-90». Ясно. Из Старотайгинска, значит. Справа: «Фирменный поезд „Фомич“ от 0 августа семьдесят пятого года. Вагон шесть, место рядом с восемнадцатым. Голубчику».

А ниже сам текст телеграммы: «володька забаррикадировался комнате пытаемся зиять чедоман принимаем меры волнуйтесь – бабуся коля».

Белиберда какая-то.

Радист обрадовался, что свалил со своих худеньких плеч непосильную ношу, закончив все эти поиски Голубчикова, и бодро рванулся в вагон. Теперь можно было ожидать душераздирающего от счастья концерта по местному вещанию.