Интерес в этой жизни

Пейли Грейс

Интерес в этой жизни

На Рождество муж преподнес мне половую щетку. Так не делают. Никто мне не докажет, что это он из лучших побуждений.

— Не оставаться же тебе без рождественского подарка, когда я буду в армии, — сказал он. — Взгляни, пожалуйста, Вирджиния. Идет в комплекте с совком оригинальной модели. Подвешен на палке. Брось взгляд, трудно тебе? Ты что, слепая, косоглазая?

— Спасибочки, родимый, — сказала я.

Я и сама мечтала о таком совке, ковшиком. Удобная вещь. Мой муж не станет покупать в подвальном отделе для дешевки или на январской распродаже.

И все же при всем при том, пускай вещь качественная, — свинство дарить такой подарок человеку, если надумал распрощаться с ним навсегда, — женщине, с которой нарожал детей, залазил на нее то и знай, хоть в пьяном виде, хоть трезвый, даже когда всем завтра рано вставать.

Я спросила, нельзя ли полчасика повременить с армией, я бы пока сходила за продуктами. Не люблю оставлять ребят одних в трехкомнатной квартире, сплошь нашпигованной газом и электричеством. Одна подначка — и вот, вполне возможно, пожар. А не то старшему придет на ум сводить счеты с младшими.

— Так уж и быть, в последний раз, — сказал он. — Но вообще тебе бы стоило поразмыслить, как будешь обходиться без меня.

— Что толковать с убогим, — сказала я. — По тебе же давным-давно плачет психбольница.

Я хлопнула дверью. Не хотелось смотреть, как он будет укладывать свое исподнее и свои глаженые рубашки.

Правда, дальше парадного я не ушла, поскольку там, заламывая руки, рыдала миссис Рафтери — так, словно бы подрядилась навеки расстраиваться одна за всех.

— Миссис Рафтери! — сказала я, приобнимая ее одной рукой. — Не надо плакать. — Она оперлась на меня, что понятно, учитывая мое нехилое сложение. — Не плачьте, миссис Рафтери, прошу вас.

— Твои дела, Вирджиния. Прямо-таки тянет тебя туда, где неладно. «Убирайте белье. Дождик!» Вся ты в этом. Лифт вышел из строя — ты знаешь первая.

— Ну зачем вы так, неправда. Чистая неправда, — сказала я. — Совсем наоборот.

— Ты уже видела миссис Каллен? — спросила она, не обращая внимания.

— Где?

— Вирджиния! — сказала она с возмущением. — Она скончалась. Весь дом об этом знает. Обрядили ее в белое, как невесту, то есть это красота — одно загляденье. Ей, наверное, добрых восемьдесят. Мужу есть чем гордиться.

— Мы с ней едва знакомы, она ведь была бездетная.

— При чем тут это. Нет, Вирджиния, ты сделай, как я тебе скажу, пойдешь сейчас вниз и скажешь — вот слушай, — скажешь так: «Мистер Каллен, я слышала, у вас скончалась жена. Я разделяю ваше горе». Потом спросишь у него, как он сам. Потом положено сходить в похоронное бюро, где лежит покойница. Здесь, за углом, у «Уитсона и Уэйда». И после, когда ее перенесут в церковь, полагается пойти туда.

— А я не этой веры, — сказала я.

— Ничего не значит, Вирджиния. Взойдешь вот эдак… — она отделилась от меня и горделиво прошлась, как бы в танце, — взойдешь на большое переднее крыльцо — и в храм. А там — благолепие. И не хочешь, а преклонишь хоть на минутку колени. Потом ты сворачиваешь направо. Опять поднимаешься по лестнице. Доходишь до высокой дубовой двери в сводчатом проеме и… — здесь ей зачем-то понадобилось сделать глубокий-глубокий вдох, — и пла-авненько поворачиваешь ручку, дверь отворяется, и у тебя перед глазами Святая Матерь Божья, Царица Небесная. Такая чудная красота. Такая прелесть.

Я вздохнула и со стоном выдохнула, унимая боль, которая сдавила мне сердце. Стиснула стальным обручем наподобие артрита, и это в мои-то годы.

— Любительница ты поохать, — сказала миссис Рафтери, пялясь мне прямо в рот.

— Я? Ничуть.

От нее дохнуло перегаром, жутким запахом дешевого вина.

Мой муж запустил в дверь изнутри монеткой, отвлекая меня от миссис Рафтери. Погромыхал для верности застекленной дверью, чтобы я оглянулась. На плечах у него было по туго набитому вещевому мешку. И где только разжился таким количеством добра? Что у него там? Гусиный пух, который моя бабка приволокла с собой из-за океана? Или детских пеленок напихал, которые я беру напрокат? Истина по сей день скрыта мраком.

— Ты что ж это творишь, Вирджиния? — сказал он, сваливая мешки у моих ног. — Торчит здесь, лясы точит с каждым всяким! В армии, знаешь, на все дела дается жесткий срок, там шутки шутить не любят. Я извиняюсь, — прибавил он, обращаясь к миссис Рафтери.

Сгреб меня в охапку, разыгрывая пылкую любовь, и крепко прижал всем телом к себе, чтобы я ощутила его напоследок и посильнее мучилась из-за своей утраты. Потом влепил мне поцелуй — по-хамски, чуть было губу не прокусил, подмигнул, сказал:

— Ну все покамест, — и отвалил легким шагом в будущее; барахло, навьюченное барахлом.

Бросил меня в неловком положении, в полуобмороке, перед вдовой особой преклонных лет, которая и думать давно забыла про такие вещи.

— Ишь петух, — сказала миссис Рафтери. — Он как, Вирджиния, насовсем уходит или всего лишь на время?

— Он, видимо, бросает меня, — сказала я и села на ступеньку, подтянув к подбородку свои мосластые колени.

— Раз так, безотлагательно обращайся в социальное обеспечение, — сказала она. — Паршивец он, между прочим, что бросает тебя в самый канун Рождества. В полицию сообщи, — сказала она. — Там с дорогой душой раздают игрушки для самых маленьких. И не забудь, пусть все дойдет до бакалейщика. Меньше будет наседать насчет уплаты долга.

Она видела, как по карте моего лица расползается вселенская печаль. Миссис Рафтери не вредная тетка, бывают хуже. Она сказала:

— Открой глаза, милая, глядишь, и отыщется неподалеку утешенье. — Она показала нетвердым пальцем на ту сторону улицы, где, привалясь на корточках к погрузочному помосту, поглощали свой обед водители грузовиков. Повела рукой, включая в искомое число мужчин, снующих взад-вперед в поисках приличной закусочной. Не обошла и шестерку портовых грузчиков, прохлаждающихся под шатром рыбного рынка. — Если не надорвали себе пупок, работая дни и ночи, значит, жди, что скроются за горизонт. Не горюй, Вирджиния. Я еще не встречала мужчины, чтобы его хватило на весь век.

Через десять дней Джирард задал вопрос:

— А где папа?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

Я не хотела посвящать детей в подробности. Нынешний муж или бывший, но у ребенка должен быть отец.

— Ну где же папа? — спросил Джирард еще через неделю.

— Ушел в армию, — сказала я.

— А мне он застилал постель на верхнем ярусе, — сказал Филип.

— Истина сделает вас свободными, — сказала я.

И села с блокнотом и карандашом составлять себе четкое представление о своих ресурсах. Факты, после произведенных с ними действий арифметики, сводились к тому, что муженек оставил меня в критическом положении: денег на все про все четырнадцать долларов, за квартиру не плачено. Он говорил, что ему будто бы жаль так поступать, но поступал-то, я считаю, по присловью «с глаз долой — из сердца вон».

— Город не даст тебе умереть с голоду, — говорил он. — В конце концов, ты составляешь половину населения. Ты побуждаешь творить благие дела. Без тебя нация пришла бы в полный упадок. Кто стал бы платить налоги? Поддерживать чистоту на улицах? И армии не было бы никакой. Мужчине, такому, как я, податься было бы некуда.

Я срочно послала Джирарда к миссис Рафтери спросить, где помещается Отдел социального обеспечения. Она с готовностью отозвалась, не забыв нацарапать от себя приписку почерком, по которому сразу узнаешь левшу. «Бедный Джирард… никакого сравнения с моим Джоном в его возрасте!»

Интересно, кто-нибудь спрашивал ее мнение?

В Отдел социального обеспечения я обратилась сразу после Нового года. Очень быстро выяснилось, что там приучены иметь дело с теми, кто привирает, и, если говорить правду, это их сильно расхолаживает. Вплоть до того, что могут даже, если переборщишь с правдой, отказать заниматься твоим делом.

Вначале мне задавали резонные вопросы. Спросили, куда конкретно мой муж пошел служить. Я не знала. Разослали ему вдогонку письма, пустили своих сотрудников по его следу.

— В армии Соединенных Штатов такой не значится, — сказали мне.

— А вы запросите бразильскую, — надоумила их я.

С чувством юмора у них напряженно. Воспринимают все на полном серьезе.

— Представьте, нет, — сказали мне. — У вас неточные сведения. В бразильской армии нет такого.

— Ну да? — сказала я. — Вот странно! Должно быть, завербовался в мексиканский флот.

Дальше закон предписывал им взяться за его братьев. Написали брату, который первое лицо в профсоюзе водителей грузового транспорта и плюс к тому владелец многоквартирного дома в Калифорнии. Двум братьям из Джерси направили просьбу оказать мне помощь. А те — люди многосемейные. Посмеялись, и правильно сделали. Тогда написали Томасу, старшему, самому способному в семье (ради которого все остальные годами вкалывали в поте лица, платя за его обучение в колледже, покуда эти самые способности не начнут окупаться). Он единственный немедленно прислал десять долларов со словами: «Каков мерзавец! Буду время от времени подкидывать тебе кое-что, Джинни, только ты, упаси боже, не заикнись об этом властям». Я, понятное дело, не заикнулась. Власти же начали в скором времени догадываться, что в человеческом плане они лучше, чем такая, как я, и что невзгоды выпали мне по заслугам — после чего ко мне заметно подобрели.

Но чтобы починить мне холодильник — это никак. Каждый раз я терпеливо объясняла по телефону.

— Молоко скисло, — говорила я. — Мясо протухло! — Как минимум, шесть раз (а это шестьдесят центов), сидя в провонявшей пивом телефонной будке ближайшего бара — младшую держу на коленях, Барби барабанит в стеклянную дверь американским флажком, — слезно талдычила в бессердечное ухо секретарши: — Купила к празднику натуральное масло, так оно прогоркло.

Мне отвечали:

— Придется вам попытать счастья с другим мастером.

Пока я томилась дома в ожидании этого счастья, Джирард, наперекор моим запретам, пристрастился на нервной почве кататься туда-сюда на двери в ванную комнату, мечтательно объедая с потолка известку. Миссис Рафтери, едва глянув, сказала:

— Всыпать надо этой обезьяне, от мышьяка и то меньше вреда.

Но Джирард мой сын, и мне его судить. Это чревато страшными последствиями в будущем, хоть я и не знаю им названия.

От этих-то назойливых мыслей о том и сем, что можно предвидеть заранее, от наблюдений, когда я крашу губы, как день ото дня напрочь скукоживается моя физиономия, избавить меня явился из Джерси Джон Рафтери.

По четвергам Джон Рафтери так и так садился на электричку и ехал навещать свою маму. Об этом знал весь дом. Уже до завтрака в ней наблюдалось оживленье. С девическим задором распевались в полный голос ирландские песенки, звучавшие лишь по особо торжественным дням. Развешивая белье, она, зардевшись, вспоминала, каким необыкновенным ребенком был когда-то ее Джон.

— Спросите у сестер в воскресной школе, — говорила она, обращаясь к открытым кухонным окнам. — С тех самых пор не могут его забыть.

В тот вечер после ужина миссис Рафтери сказала сыну:

— Джон, что ты никогда словечком не перемолвишься со своей давней подружкой Вирджинией? Ей пришлось несладко, и она приуныла.

— Что ты говоришь? — сказал Джон и моментально, перемахнув два лестничных пролета, постучался ко мне в дверь.

— О-о, Джон, — сказала я при виде его со шляпой в руках, в белой рубашечке, при галстуке в синюю полоску — весь такой прилизанный, пай-мальчик из воскресной школы. — Здравствуй! Будь гостем, Джон, — сказала я. — Присаживайся. Да ты проходи! Ну как ты? Замечательно выглядишь. Нет, правда. Ну рассказывай, как жил все это время, Джон.

— Как жил? — переспросил он задумчиво.

И дал обстоятельный ответ, описав всю свою жизнь с Маргарет, включая женитьбу, детей, работу, вплоть до сегодняшнего дня.

Мне же похвастаться было нечем. Теперь, когда он у меня на глазах подверг предмет всестороннему рассмотрению, оказалось, что дни моей попусту спаленной жизни оставили по себе только позорный дымок, за которым как следует не разглядишь даже короткие, на полчаса, удачи.

— С другой стороны, — сказал он, — у тебя прелестные дети, что есть, то есть. Видные дети, Вирджиния. Красивая внешность — не пустяк, за такое всегда стоит сказать спасибо.

— Спасибо? — сказала я. — Дурости надо моей сказать спасибо, что завела четырех детей и вот сижу, брошенная мужем и в бедности, невзирая ни на какую внешность. С мужчины спрос невелик, но я-то могла бы вести себя поумней?

— Не будь так сурова к себе, Джинни, — сказал он. — Дети даются нам от Бога.

— Ты, вижу, по-прежнему большой дока по божественной части. Не даются берутся, и ты отлично знаешь откуда.

Он знал, а как же. Его лицо, и без того румяное, гуще залилось краской. Эта способность краснеть у Джона Рафтери с детских лет, из-за привычки прятать в себе так глубоко приступы злости.

Все-таки после этого он заговорил по-человечески, и я, разливая свежий чай, рассказала, что в свое время, как женщина страстная, нравилась мужу. Так было до тех пор, пока он не огляделся вокруг и не увидел, что эта жизнь в конечном счете сводится лишь к повторенью одного и того же. Придя к такому заключению, он постарался отстраниться от меня, оттолкнуть меня подальше. У него изменилось выражение лица. Он перешел на другие сигареты, до сих пор мы курили одни и те же. Выкинул две пары носков, которые я связала вручную. «Больше всего на свете ненавижу темно-синий цвет», — сказал он. Господи, да я бы их перекрасила! Я что угодно сделала бы для него, если б он только не погнушался попросить.

— Славная ты была девочка в ту пору, — сказал Джон, имея в виду некие памятные вечера по субботам. — Славная девочка, отчаянная.

— Брось, — сказала я с досадой. — Какая я была тогда, как раз и привело к тому, что я имею теперь. Распущенная была. Будь у меня такая дочечка, я бы все руки об нее отбила.

В следующий же четверг Джон подарил мне прекрасную радиолу.

— Имей удовольствие, — сказал он.

Социальное обеспечение буквально лишилось речи. У нас, правда, не было пластинок, но проверяющий все равно посчитал, что мое жизненное бремя полегчало, о чем должным образом сделал запись страниц на двенадцать в своем блокноте.

В третий четверг он принес для Линды и Барби ходячую куклу (рост двадцать четыре дюйма); на карточке значилось: «Кукла для двух куколок». Он к тому же хорошо хлебнул у своей мамы, вследствие чего порывался танцевать.

— Тра-ля-ля, — напевал он, чинный и правильный, раскачиваясь на кухонном стуле. — Тра-ля-ля, убежим в поля… Любви отдай чуточек, — пел он, — оттай, дружочек… Вирджиния, — сказал он, — вы не подарите мне этот танец?

— Тс-с, наконец-то они у нас уснули. Прикрути радио, будь добр. Тихо. Мертвая тишина, Джон Рафтери.

— Дай я вымою тебе посуду, Вирджиния.

— Не говори глупости, ты же в гостях, — сказала я. — Я пока еще держу тебя за гостя.

— Мне хочется что-нибудь сделать для тебя.

— Ну скажи, что в жизни не встречал такой роскошной женщины, — сказала я, погружая руки до локтя в жидкость для мытья посуды.

На это он не отозвался. Сказал только:

— У меня на работе большие неприятности.

Потом я услышала, как он отодвигает стул. Он подошел ко мне сзади, обнял за талию и поцеловал в щеку. Повернул лицом к себе и взял за руки.

— Старый друг лучше новых двух, — сказал он.

Он поглядел мне прямо в глаза. Удерживая прямым и честным взглядом мое внимание. Легонько, ласково поцеловал меня в губы.

— Сядь, пожалуйста, Вирджиния.

Он стал передо мной на колени и положил мне на колени голову. Такое количество бурной деятельности не оставило меня равнодушной. Он поднял на меня глаза, словно собираясь навеки предложить мне руку и сердце, а предложил потому что был пьян — рискнуть своей бессмертной душой и утешить меня.

Сперва я сказала:

— Спасибо тебе.

Потом: