Не родись красивой…

— Сквозняк получится.

— Это лучше, чем духота.

Он с неловкой осторожностью приоткрыл.

— Это комната свиданий или ординаторская?

— Это кабинет главного психиатра! — ответил Парамошин, ликуя, что наглухо припечатал Машу к своей больнице.

— Как же это вы назначили меня, не испросив моего согласия?

— Назначило министерство. Но по моему представлению…

— Они и вы не учли, что я умею вникать только в истории болезней, а не в диссидентские истории.

Вадим Степанович неспешно полез во внутренний карман пиджака за каким-то решающим аргументом. Достал заклеенный конверт и протянул его Маше. Внутри лежала записка: «Маша, не отказывайся. Если хочешь меня спасти…»

— Это Спиноза? — спросила она.

— Так прозвали его в институте. Но в шутку, конечно.

— Нет, абсолютно всерьез. Он был самым умным на курсе.

— Кто это измерял? Кто высчитал?.. И как вам удалось узнать его почерк?

— Он посвящал мне стихи. — Вадим Степанович сник. — И в чем же выразилось его диссидентство?

Он снова воспрял.

— Как психиатру и заведующему больничным отделением Спинозе (ставлю это слово в кавычки!) предложили излечить одного… свихнувшегося на несогласиях и протестах. А Спиноза в ответ оповестил мировую общественность, что психиатрическое учреждение превращают в застенок. Тогда его самого попросили пройти курс лечения. Но уже в нашей больнице… Он согласился, если лечить его будете вы. Министерство надеется, что в результате он признает свое заблуждение. Откажется от ненормального своего навета. И признает, что ошибся из-за временного нарушения психики или, по крайней мере, нервного срыва.

— Вы, как я понимаю, изложили мои задачи? Что ж, я хочу его видеть.

— Сегодня нельзя.

— Почему?

— Нужно особое распоряжение министерства.

— Его охраняют?

— Ну какие у нас охранники! Обыкновенные санитары.

— Со смирительными рубашками?

— Если б он буйствовал… Тогда у нас не было бы ни малейших тревог. Но он спокоен и выглядит совершенно здоровым. В этом вся сложность заболевания. Он внятно растолковал зарубежной прессе свою бредовую точку зрения.

— Я хочу его видеть.

«Согласилась! Сдалась… Значит, как прежде, будем сотрудничать. И встречаться… И обсуждать. В этом-то случае обсуждать надо часто! Опять возникнут контакты. Сперва деловые, а после… Кто может предвидеть! — Отклонившись от интересов отечества, Парамошин вновь возбудился. — А опасности от их общений для меня нет никакой: она отвергла Спинозу со всеми его стихами еще в институте!»

— Есть еще одна просьба. До того как вы приступите к лечению, вам надо встретиться с заместителем министра Николаем Николаевичем Шереметевым. Первым заместителем!..

— С какой стати?

— Хочет еще кое-что разъяснить. И напутствовать. Первый заместитель вас просит… Даже, показалось мне, умоляет.

— Какой разгул демократии! Но любые разгулы подозрительны и опасны.

Парамошин не вполне владел своим дыханием — было ясно, что заодно умоляет и он: чтобы все было доведено до конца — утверждено, гарантировано!

— Я надеюсь, вы не откажете. Первому заместителю…

— Я отказывала стольким мужчинам разного ранга! — Ей захотелось его подразнить.

Лицо Парамошина выразило страдание.

— Это мне известно. Я пережил… Но Николай Николаевич далек от тех притязаний. Он безупречен. Даже чересчур: его пуританство — укор нам всем. И мне в том числе.

— Стало быть, вы за меня поручились? Не опасно ли это?

— Чтобы вы были рядом, я готов на все. Абсолютно на все.

— И даже навредить родине?

— Ну, зачем же…

— А затем, что я не стану объявлять диссидентов психопатами. Как это отзовется на вас?

— Да плевал я! — «Неужто опять по-северному, по-мужицки плюнет на пол, как это бывало раньше?» — с девчачьим любопытством зажалась Маша. Когда-то его простонародная лихость ей не была противна, а даже и завлекала. — На все я плевал! — повторил он.

«Ну, раз на все, значит, не плюнет!»

— Опомнитесь, Парамошин. Что на вас напало? Вы же потом пожалеете.

— Никто на меня не напал. Кроме…

Он блуждал и неистовствовал в дебрях… в потемках своих желаний. Тем более, что пространство между ними было совсем небольшим и замкнутым четырьмя стенами.

Министры приходили и уходили, а Николай Николаевич оставался. Его наименовали «непотопляемым». Но он отдавал себе отчет в том, что и непотопляемого можно при желании потопить, а несменяемого сменить. Поэтому противоаварийные средства были у него наготове. Он знал, в какой момент на какую кнопку нажать, в какой кабинет позволительно открыть дверь ногой, а в какой и рукой открывать не рекомендуется. Его же двери были панибратски распахнуты. Он, как говорили, «умел выслушивать».

В медицинское министерство устремлялись не за добрыми пожеланиями, а за спасением. Протянуть руку всем он мог лишь в буквальном смысле. А потому в первую очередь помогал тем, о ком предварительно просили по телефону, или тем, кого опасался. Но и не только им… За что прослыл демократом. Взгляд его почти неизменно выражал такую озабоченность чужими заботами и такое понимание чужих бед, точно беды регулярно придавливали его самого. При беседах с просителями он непременно снимал очки, чтобы дымчато-туманная пелена в мощной, словно бронированной роговой оправе не отделяла его от людской нужды.

Если исполнить просьбу не удавалось, а так бывало нередко, он сокрушался, заранее осознавая, что его должны понять и простить. На всякий случай была припасена цитата из классика: «Судите о людях не по результатам, а по намерениям, ибо результаты не всегда от них зависят». Намерения же его были неизменно благими.

К встречам с неординарными посетителями Николай Николаевич и готовился неординарно. Но что к нему явится столь из ряда вон выходящая женщина, он не ждал. Увидев Машу, он несуетливо привел и без того ухоженные волосы в состояние мягкой, солидной взволнованности, поскольку и сам взволновался. Он не был «из грязи да в князи», а, похоже, князем родился. Ухоженность его выглядела потомственной и принадлежавшей ему по праву. А потому приятной на вид. Его умеренная полнота олицетворяла весомость.

Натолкнувшись на Машу, разные мужские вкусы обретали единодушие… «Как они все отштампованы!» — досадовала она.

Конечно, он заранее продумал и мысленно отрепетировал их разговор. Но Машины достоинства, предугадать которые он не мог, не вписались в тактический план. Увертюрой он хотел завоевать ее человеческое доверие, а стал завоевывать женское. Думал начать с вельможного гостеприимства, а начал с ухаживания.

— Чай или кофе? Или коньяк?

— Вы разве пригласили меня к себе в гости? А мне сказали: на деловую беседу.

В первые минуты он и впрямь подзабыл, зачем приглашал ее. Запамятовав и о своем прославленном пуританстве, он в самом начале сделал то, что следовало сделать в конце: протянул визитную карточку, на которой был дописан фломастером номер тайного телефона. Маша могла бы издать «собрание» мужских визиток, если б хранила их.

Внешние данные окружавших Николая Николаевича сотрудниц медицинского министерства помогали ему день ото дня укреплять образ неприступного пуританина, а Машины данные этот образ молниеносно разрушили: все мнимое поддается мгновенному разрушению… «Любопытно, на какой минуте он пригласит меня присесть на диван?» — устав досадовать на похожесть ситуаций, кокетливо задумала Маша.

Он пригласил, как только принесли кофе.

— А коньяк? — с вызовом спросила она.

Он усмотрел в этом близкую перспективу, а она решила преподать свой привычный урок: коньяк и диван не будут отвергнуты, но это ничего ровным счетом не предварит.

— У меня к вам тоже есть просьба. Однако это потом… — сказала Маша.

Мужчины в таких случаях спешат обнадежить, дать взятку словесными обещаниями. И он последовал проторенной дорогой.

— Неужели, Мария Андреевна, я вам понадоблюсь? Хоть когда-нибудь? — мечтательно сопроводил он исчезновение своей визитки в Машиной сумочке.

— Я же сказала: вы уже мне необходимы.

— Я?! — предсказуемо загораясь, воскликнул он. — Чего пожелаете! Прикажите — и упаду на колени. Рухну… — так же игриво, как и она, но со знакомой ей внутренней мужской дрожью пообещал он. «И этот туда же? Со всею своей породистостью!» — Хотите, чтоб рухнул?

— А если войдут?

— Исключено.

Он гарантировал их встрече интимную безопасность.

— У меня мало времени, — обдала она его прохладной струей. И, усилив ее напор, добавила: — Муж меня ждет.

— Вы замужем? — не без сожаления произнес он. — Впрочем, было бы странно, если б вы оказались одной. — Парамошин, значит, не захотел знакомить его с подробностями Машиной биографии: это принадлежало ему. — И дети есть?

— Есть ребенок.

— И сколько ему?

— Столько же, сколько мужу.

Он принял это за кокетливую браваду:

— Понимаю… Ваш муж — счастливец! Но ведь любовь к ребенку что-то иное, чем…

Взбодренный этой истиной, он присел рядом с ней. Маша не отодвинулась, но увеличила расстояние между ними иным способом:

— Вы не забыли, что я намерена высказать просьбу? И даже требование. Раз уж пока я не слышу ваших распоряжений…

— Приказывайте!

— Нет, приказ все же пусть исходит от вас.

— Какой? И кому?

— Немедленно выпустить из «палаты номер шесть», которая значится под пятнадцатым номером, моего бывшего сокурсника по прозвищу Спиноза. Это был самый уважаемый мною студент.

— А самым обожаемым был другой? — не то задним числом ревнуя и любопытствуя, не то пытаясь ослабить ее напор, поинтересовался Николай Николаевич.

— К сожалению, так. Был другой… Но то «дела давно минувших дней», а я — по поводу дел сегодняшних.

Спохватившись, замминистра попытался преодолеть Машину магию и вернуться к отрепетированной тактике.

— Вы решили, таким образом, взять быка за рога? Я-то думал предварительно сблизиться и друг друга понять. Как раз ради дела! — Он со скрипом нажимал на тормоза, давал задний ход, пытаясь оправдать неосторожность своего поведения. — Но мы все равно с вами поймем друг друга. Думается, поймем… Исполнение приказа, о котором вы только что мне сказали, зависит, полагаю, только от вас. И министерство надеется…

— На меня? Целое министерство?

— На то, что вы, Мария Андреевна, своего сокурсника радикально излечите.

— От какой же напасти? Какого недуга?

— От синдрома… от, мне думается, навязчивой и опасной идеи.

— И в чем та идея?

— А в том, что государство злокозненно объявляет здоровых больными. — Он внушал ей то, что ранее внушил Парамошину и что она от Вадима Степановича уже слышала. — Оклеветать одного человека — и то в высшей мере безнравственно. А оклеветать сверхдержаву? — Он проникновенно понизил голос: — Нашу с вами родную страну? Нормальный, полагаю, на это не посягнет. Ваш бывший сокурсник, как и вы, психиатр! А в устах психиатра такие наветы, думается мне, звучат вдвойне… нет, во сто крат преувеличенней.

Ему «думалось», он «полагал». Эти слова Маша в обиходе слышала часто. Но в его исполнении они обретали попытку хоть и не допускать вопросительного знака, но и от жесткого знака восклицательного отказаться.

— Ну и хитроумный же заколдованный круг вы, полагаю, придумали! — сымитировала его Маша.

— То есть? Что вы имеете в виду?

— Для начала объявлять нормальных опасно спятившими. А затем, если кто возмутится, провозгласить то справедливое возмущение синдромом и тоже расстройством психики.

Замминистра картинно всплеснул руками.

— Неужто и вы — даже вы! — поверили… Не укладывается в сознании. Неужели даже вас кто-то исхитрился убедить в этой несуразности? Предположить, что наша с вами родная страна… — Повторно сыгранная прочувственность выглядела заученной. Он ухватил это — и стал чересчур старательно протирать стекла очков привилегированно-изысканным платком.

Маша подумала, что и сам он — раб ситуации, от которого ничего не зависит. И что, если б он даже и захотел, а захотеть он, ей привиделось, мог, у него бы все равно ничего не вышло. Минутный порыв к взаимопониманию так и остался порывом. Поэтому у нее спонтанно возник иной план, выкладывать который она замминистра не собиралась.

Николай Николаевич, однако, уже не мог допустить, чтобы Маша усомнилась в его готовности рухнуть навстречу любой ее просьбе.

— Сейчас вы убедитесь, до какой степени министерство вам доверяет.

— Мой муж считает, что женщинам доверять рискованно.