Помоги проекту - поделись книгой:
Винокуров с огорчением развел руками.
— Ничего не поделаешь, пока об этом говорить не приходится. Как заявил один мудрец: «Все люди рождаются подсудимыми, некоторым к концу жизни удается оправдаться…»
Я обратил внимание на забавное обстоятельство: судя по всему, в общепите с дисциплиной и субординацией обстоит лучше, чем в других учреждениях. Во всяком случае, никто из всей свиты Винокурова, этой боевой гопки очень ловких, разбитных людей, ни разу рта не раскрыл, пока витийствовал их пророк и теоретик. У них, скорее всего, была роль античного хора, который в нужном месте трагедии грянет во всю мощь осанну и благословение нашей возникшей так неожиданно, но крепнущей на глазах дружбе.
Пока Винокуров не давал им места в спектакле, а мне душевно напомнил:
— Да что мы с вами все о делах да о делах! Пора бы и за стол. А то водка греется, из шампанского живая сила уходит…
Он сел во главе стола, указав мне место напротив. Я же снова угнездился на своем уже насиженном уютном диванчике.
— Да мы, по-моему, пока еще о делах-то наших маленьких и не говорили. Все больше о глобальных проблемах общепита…
Винокуров горячо воскликнул:
— Больше и серьезнее дел не существует! Да и вообще как разделить большие государственные дела и свои личные задачи? Я вот сейчас бьюсь на всех уровнях — пробиваю дело общественное. Предлагаю безвозмездно свою голову, руки, энергию, но пока никто не хочет воспользоваться.
Я заинтересовался:
— А в чем, если и с секрет, дело?
— Хочу создать торгово-промышленный комплекс, объединение, ну, под условным названием «Вкусный пирожок». Это будет предприятие, которое само заготавливает продукты, не являющиеся дефицитом: муку, рыбу, овощи. Я хочу печь пирожки десяти видов, со всеми известными фаршами и начинками, и через свои же фирменные точки их продавать, чтобы в любой момент, в любом месте можно было купить десяток самых свежих, хрустящих, золотых пирожков, и цена каждому — пятак, ну, гривенник. Потребители будут счастливы, а мы получим миллионы.
— «Мы» — это кто? — счел я нужным уточнить.
Винокуров улыбчиво покосился на меня.
— Мы — это государство. А государство — это мы. Только вопрос пока не решается.
— А почему не решается?
— К сожалению, не все проявляют заинтересованность в деле. Хорошо и так, без пирожков. Приходится доказывать очевидное.
Достаточно внезапно я перебил поток деловой фантазии Винокурова вопросом:
— Скажите, пожалуйста, Эдуард Николаевич, хорошо ли вы знаете Степанова?
Винокуров удивленно воздел бровь.
— Степанова? Какого? А-а-а, убийцу этого? Ну как вам сказать, да, собственно, видел я его пару раз… Какие у меня могут быть с ним дела? Говорить всерьез ни разу не приходилось, хотя он обслуживал мое предприятие…
Я присел на низкую скамейку у камина, посмотрел на пляшущее, переливающееся пламя.
— Мне интересно ваше мнение, — сказал я ему. — Мнение житейски умудренного человека с определенным общественным горизонтом и пониманием суммы проблем. Как вы считаете, хороший человек Степанов или плохой?
Винокуров снисходительно засмеялся.
— Я вообще не понимаю этой категории — хорошие люди, плохие люди… С моей точки зрения, нет людей плохих и хороших. А есть люди, которые ко мне хорошо относятся, и есть люди, которые относятся плохо. Что касается Степанова, то, судя по тому, что он учинил, он, должно быть, совсем неважный человек.
— Ясно, — удовлетворился я его разъяснением.
А Винокуров между тем жестами, мимикой, незначительными движениями приводил обслугу в непрерывное движение вокруг себя.
— Ну что такое, Борис Васильевич?! — взмолился он жалобным тоном. — Быстрее, быстрее, быстрее за стол! Сейчас мы устроим вам сеанс «каскадного питания».
— Это еще что такое?
— О-о-о, каскадное питание — это гастрономический рай! Это питание на уровне искусства. Начинаем стол с холодных закусок, трав, зелени, рыбы. Затем нам подают фунчозу — баранину с овощами и тончайшей рисовой лапшой. Потом к нам приходит каурдак — рагу из свежайших потрохов. Затем едим манты — двоюродные братики пельменей и хинкали. После этого у нас на блюде закричит жалобным голосом шашлык из ягнятины и возвестит приход короля всех блюд — настоящего плова…
Я обреченно склонил голову.
— Один человек это все должен съесть?
— Еще как! В этом и состоит идея каскадного питания, то есть усиление напора каждым следующим блюдом за счет нарастания вкусовой гаммы.
Я встал и спросил его негромко:
— Идею насчет каскадного питания в бане вам протелефонировал Карманов?
Винокуров посмотрел на меня в упор и сказал:
— Ну что ж, вы догадались, откуда я вас знаю. Да, это наш друг Карманов попросил меня поощрить вас за все хлопоты и усилия. Лучший способ показать нашу продукцию в натуре. Итак, шашки в руки, все к бою…
Я завернулся в простыню и сказал:
— Благодарю покорно, Эдуард Николаевич, но, к сожалению, не могу воспользоваться вашим приглашением. Дело в том, что, будучи новичком в банно-помывочных процедурах, я запомнил рекомендацию из передачи «Здоровье»: «Никогда нельзя купаться или париться в бане на полный желудок…» Разрешите сейчас откланяться, и надеюсь встретиться с вами еще раз…
10 глава
Настоящая добротная осенняя непогодь должна быть скроена из серой ваты низких облаков, простегана мелким дождиком и подбита резким ветром, тогда этот унылый наряд природы начинают мерять гектопаскалями. Как-то неубедительно звучали в устах жены Шатохина «гектопаскали», когда она с телевизионного экрана рассказывала нам в чудесные весенне-летние вечера о погоде на завтра. А в эту мокреть и холодрыгу гектопаскали стали естественным элементом жизненной нескладицы, и поскольку ни один мой знакомый не мог пересчитать окаянные гектопаскали на нормальные, понятные мерки, то мы все стали их воспринимать просто как индекс плохой погоды.
И сегодняшнее утречко накачало бы немало гектопаскалей, кабы их внезапно не отменили с недавних пор. Видать, не только мне, но и Шатохину самому было неудобно пересчитывать эти непонятные единицы непогоды — велел их ликвидировать, и теперь его жена, красиво складывая пухлые губы, роняла мне обкатанно-круглые словечки: «…незначительные осадки, северо-восточный умеренный ветер, температура ночью плюс 9 — плюс 11 градусов… днем до 16 градусов…»
Мне достались скудные утренние 9 —11 градусов, потому что я приехал на автобазу ни свет ни заря, чтобы застать шоферов до разъезда по их путаным городским маршрутам. Мой непромокаемый плащ жадно впитывал не такие уж незначительные осадки, а умеренный северо-восточный ветер пихал меня в спину, как коленом, когда я суетливой пробежкой паркинсоника пересекал бесконечный пустырь от автобусной остановки до ворот автобазы.
Неслыханным комфортом и уютом пахнула на меня поэтому контора с проникающим всюду запахом бензина, старой резины, металла. Ощущение машинного масла на руках оставлял разговор с начальником эксплуатации Мандрыкиным — все было скользко-жирно, текуче, несъедобно.
— Степанов? Александр? Из первой колонны? Знаю… — говорил он медленно, задумчиво, не поднимая на меня глаз, перебирая на столе бумажки.
— Он не из первой, а из второй колонны, — заметил я. — Но это неважно. Что вы можете сказать о нем?
— Это так трудно сказать, — доверительно сообщил он. — Взысканий не имеет.
— А поощрений? — спросил я, разглядывая его мясистое лицо с незапоминающимися, расплывчатыми чертами.
— А за что его поощрять? — удивился Мандрыкин.
— Ну, вам, наверное, виднее, есть за что Степанова поощрять или наказывать! — сказал я и подумал, что его рыжевато-бесцветный зачес похож на небрежно склеенную накладку. — Я спрашиваю вас: Степанов — хороший работник?
— Ударником его, конечно, не назовешь! — убежденно сообщил Мандрыкин, переложил в пачке бумаги сверху вниз и добавил: — Но вроде ничего плохого я не замечал за ним…
— Он план выполняет? — я стал потихоньку терять терпение. — В общественной жизни участвует? Может, пьянствует?
— Да, конечно!
— Что конечно? Пьет?
— Нет! Не пьет. То есть, может быть, пьет, но на работе не замечал…
— А что же «конечно»?
— В том смысле, что план выполняет… — он снова достал бумажки, положил сверху стопы и, мазнув по мне прозрачным взглядом блеклых серо-зеленых глаз, сказал: — Но, конечно, при этом не всегда…
У Мандрыкина была недостоверная голова, будто восстановленная антропологом Герасимовым по найденному черепу. И мыслил он очень неуверенно, крайне осторожно.
— В общественной жизни Степанов, можно сказать, не участвует… В том смысле, что если выступит на собрании, то одна демагогия и болтовня… Дешевый авторитет себе создает…
— А в чем это выражается?
— Ну, так-то просто не объяснишь… Это у него всегда: он один в ногу шагает, а вся рота не в ногу, — и осуждающе закачал своей рукотворной головой.
— Можете привести конкретный пример? — я встал и походил по кабинету, чтобы не задремать в этой увлекательной беседе.
— Ну, трудно сказать конкретно… — развел он свои веснушчатые пухлые ладони. — А так вообще-то всегда…
И убежденно заверил:
— Во всем… Вот сейчас придет водитель Плахотин, они лучше друг друга знают, все ж таки свой брат, шофер, может, он чего скажет…
Не выдержав, я спросил:
— Вам никогда не доводилось ловить в бане упавший на пол кусок мыла? Доводилось? Это вроде разговора с вами! Я задаю вам конкретные простые вопросы и не могу получить ни одного ясного ответа!
— А чего? Я готов! — и бумаги на столе стали перемещаться с удвоенной скоростью. Я закурил сигарету, подошел к окну, распахнул форточку, и в кабинет навстречу синему сигаретному дымку рванулся натужный рев прогреваемых на стоянке дизелей.
— Вы мне сообщили, что у Степанова взысканий нет. А в изъятом личном деле Степанова есть строгий выговор с предупреждением об увольнении. Так?
Как дрожжевая опара, пошел начальник эксплуатации вверх.
— Но ведь отменили потом.
— Правильно. Интересуюсь знать: почему выговор объявили, почему через месяц сняли?! — заорал я, чтобы хоть на форсаже чуток раскачать его.
— А как же с ним поступать прикажете? Шофер зарядил «левую» ездку! Без путевого листа, без разрешения укатил на весь день, полторы сотни километров накрутил! Это же документально подтверждено!..
— Понял. За это выговор. А сняли почему?
— Потому что у нас сутяга всегда в выигрыше, он по комиссиям, по райкомам затаскает! А у нас дела! План! Нехватка запчастей! Режим экономии горючесмазочных материалов! Черт с ним! Ходил месяц, жаловался, нам тут покоя нет — всем комиссиям ответ держать. Ну и решили, пусть подавится, отменили выговор. Что мне, больше всех надо? — и обессиленно откинулся на жестком кресле, утирая пологий свод черепа, плавно переходящий из затылка через неширокий лоб в не-приметную бульбочку носа без переносицы.
— А у вас можно выехать с базы без путевого листа? — поинтересовался я на всякий случай.
— Вообще-то, конечно, нельзя. Но за всеми не усмотришь: кто с диспетчерами договаривается, кто вахтерам денежку дает…
Дверь приоткрылась, и в щель проник нос. Нос толстый, длинный, чуть скривившийся к концу на левую сторону, туда, где я стоял. Затем нос втянул за собой в кабинет крепко сбитого, ладно свинченного, ловкого человека. На простодушном, открытом лице жила губастая веселая улыбка, свидетельствующая о постоянной гармонии между носом и всем остальным придаточным анатомическим аппаратом, который был, совершенно очевидно, сотворен для обслуживания возникающих у носа жизненных потреб.
— Здрасьте, меня диспетчерша разыскала, велела прийти…
— Вот следователь из прокуратуры интересуется тобой, Плахотин, — сказал Мандрыкин. — Наворотили вы с твоим дружком Степановым делов, покрутитесь теперь!..
— Я? Я? Я наворотил? — все еще обращаясь к своему начальнику, воскликнул Плахотин, но нос его уже развернулся ко мне. — С моим дружком? Со Степановым? Что ж вы мешаете кислое с пресным?
И разварные ломти его губ пожухли, их углы опали, как на маске античной трагедии.
— С каких пор дружками-то мы стали? Я как-никак с Доски почета не слазю второй год! А дружков вроде Степанова у меня на базе, как китайцев, цельный миллиард!
Мандрыкин встал из-за стола, показал мне на кресло.
— Вы тут располагайтесь, говорите, сколько надо, а я пойду, дела под горлышко подтекают…
И показал своей толстой веснушчатой рукой, как подтекают под его дряблое горлышко неотложные дела. Я видел, что он мечтает поскорее исчезнуть из моего поля зрения — это было скромное и вполне понятное желание!
— Слушайте, Плахотин, поясните мне, как появился на месте происшествия Степанов? — спросил я, следя за движением кончика плахотинского носа, который стал для меня индикатором его внимания.
Он сделал им плавный взмах, как гондольер рулевым веслом, и начал плавно обплывать мой вопрос.
— Как-как? Обыкновенно! На машине! На «коломбине» своей жуткой! Этой тачке сто лет в обед. Они ее со свалки притащили, три года клепали, и вотна тебе!..
Яохотно поплыл ему навстречу.
— Кто это «они»?
— Да брательник у него, пацан. Говорят, очень головастый малец, соображает по науке, как профессор. Он у них, пацан этот, в дому как цацка писаная… Вот они эту «антилопу» восстановили на свою голову… Образование лишнее, ученость эта дурацкая никогда до добра не доводит. Сашка и зашиб двух людей, Степанов, я имею в виду…
— Я понял, что вы, Плахотин, против учености. А у вас у самого какое образование? — решил разузнать я.
— У меня? — нос, довольный своими маневренными способностями, закачался от удовольствия. — У меня образование, как солдатское белье, нижнее, серое!
— Выходит, вы, Плахотин, гордитесь своей необразованностью? — спросил я его лениво, выводя на новый виток праздноболтания, ибо свято верю: в разговоре с краснобаем следователю потребно только терпение, все нужное болтун в свое время расскажет сам — слишком велик зуд не поведанных миру мудростей. — Я считаю, что это очень интересный вид человеческого высокомерия…
— А при чем здесь высокомерие? Не гордюсь я, не гордюсь! А только, кто вокруг себя смотрит, тот видит! Понима-ает, как много поменялось…
— Что же, по-вашему, изменилось? Темнота стала доблестью?
— Нет, дорогой товарищ следователь! Только мы с вами знаем, что при социализме вопрос так стоит: пускай каждый по способностям трудится, а получает по своему труду. Правильно я понимаю?
— Допустим…
— А тут и допускать нечего, именно так. Вот и выходит: вы небось институт кончали, на важном государственном посту сидите, а я, шоферюга, грузовой наездник, водила пикапа, в месяц зарплаточку, извините, больше вас получаю!
Поделиться книгой: