Помоги проекту - поделись книгой:
Ахмет захохотал.
— А для меня что власть, что простой прохожий, все равно, был бы только человек хороший! Я здесь для радости хороших людей стою…
— Счастлив познакомиться с настоящим гуманистом, — заверил я его. — Но мне бы хотелось узнать: сколько вы получаете за шашлык с плохих людей?
— У меня плохие не останавливаются! — мгновенно ответил Ахмет. — А для обычных людей одна палочка этого волшебного мяса — всего семьдесят пять копеек.
— И сколько же волшебного мяса достается покупателю на семьдесят пять копеек? — продолжал я расспрашивать Ахмета, с острым наслаждением мазохиста нюхая свой шашлык.
— Сто граммов по выходу и тонну удовольствия, — сообщил Ахмет и, метнувшись к мангалу, быстро повернул несколько шампуров и побрызгал остальные из бутылки. Скорее всего, я просто плохо разбираюсь в технологии изготовления шашлыков, но мне показалось, что мясо еще не подрумянилось, до пригара ему было далеко. Оторвавшись от меня, Ахмет решил сбить темп разговора.
Ну, что ж, шашлык готовить я не умею, но заполнять паузы — это моя работа. Тут и я гроссмейстер. Заведующий всеми паузами на свете.
Подошел к бездействующим весам и положил на них два своих шампура, стрелка неуверенно качнулась и замерла на двухстах шестидесяти граммах. Нет, не пожалел нам с Уколовым мяска на шашлыки Ахмет — черное жало стрелки весов свидетельствовало о его щедрости.
— Итак, сколько с нас причитается? — спросил я.
Поскучневший Ахмет пожал плечами, и этот малозаметный жест должен был продемонстрировать меру его презрения к моей мелочности.
— Четыре шашлыка — три рубля, хлеб — четыре копейки… — сказал он, явно сожалея о неготовности рода людского к настоящему уровню общения.
— Если я вас правильно понял, отпускная цена шашлыка — семь рублей пятьдесят копеек за кило? — переспросил я.
Ахмет недовольно кивнул и без понуждения достал из ящика накладную, поняв, что я и так ее потребую.
Морщинки уже не сходили с его лица, он не балагурил, а выжидательно молчал. Я отсчитал деньги и задал следующий вопрос:
— Сколько вы продаете за день шашлыков?
— День на день не приходится, — неопределенно и сухо сказал Ахмет.
— Ну, а точнее? Вы же догадываетесь, Садыков, что я подниму документы в бухгалтерии…
— Я и отвечаю точно: иногда сорок килограммов, иногда сто, — и он снова метнулся к жаровне.
— Это значит, от четырехсот до тысячи шашлыков, — веско подсчитал Уколов. — Не считая всяких фокусов…
На стоянку заруливал экскурсионный автобус. Вернувшийся к нам Ахмет сказал скорбно:
— Холодный шашлык можно отдать собакам…
— Мы как раз и проголодались, как собаки, — успокоил я его. — А чего вы, Садыков, так поскучнели, приумолкли?
— А чего болтать? Слово — как воробей, не поймаешь — вылетишь…
Из автобуса к мангалу бежала толпа голодных экскурсантов.
— Зря вы нас пугали, Садыков, и остывший, шашлык замечательный. Завтра в шестнадцать часов приходите ко мне в прокуратуру, попробуем вместе сделать шашлык из нескольких вылетевших воробьев…
12 глава
Против стоянки для отдыха автомобилистов сквозь гущу еще не облетевших деревьев белело трехэтажное современное здание. Одна из тех типовых стекло-бетонных построек со сплошным навесом из лоджий по всему фасаду, в которых с первого взгляда можно признать заведение для массового отдыха.
Я перешел через дорогу и прочел на проходной будке, воздвигнутой рядом с тяжелыми металлическими воротами, вывеску: «Пансионат «Межгорье». На двери был прикноплен тетрадный листок с объявлением: «Пансионату требуются вахтеры». Я вошел в каменную сторожку, существующую только для контроля за соблюдением режима отдыхающих, и увидал на креслице за перилами краснощекую девицу.
— Мне нужен вахтер Валентина Афанасьева…
— А это как раз я, — улыбнулась она, и на ее щеках обозначились две отчетливые смешливые ямочки. — Вы, наверное, следователь из прокуратуры, что звонил вчера?
— Совершенно точно, — заверил я ее. — Валя, вы дежурили в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое сентября?
— Да, — протянула девушка. — Я хорошо запомнила это дежурство…
Меня очень смешила фуражка с зеленым околышем — традиционная униформа охраны — на ее вихрастой голове. Было как-то непривычно видеть на месте сторожа такую девицу, гораздо естественнее вписавшуюся бы в студенческую аудиторию или швейный цех.
— А чем вам запомнилось это дежурство? — спросил я и уселся на свободный стул.
— Да что вы говорите! — всплеснула она руками, и золотисто-желтые глазки на румяном лице стали круглыми, как пятачки. — Насмотрелась таких кошмаров, что не приведи господи…
— А вы все видели с самого начала?
— Почти. Почти с самого начала. Было тихо, отдыхающие уже вернулись, у нас отбои в 23 часа. Я тут занималась. По радио спорт передавали, — она показала на стоявший в углу радиоприемник. — И вдруг услыхала какие-то крики. А из сторожки, со света в темноту, ни зги не видать, там только мангал отсвечивал. Я и побежала на улицу…
— Кричали несколько человек? — уточнил я.
— Нет, вроде бы кричал один, так мне показалось. Мужской голос. И чего-то причитал, и просил…
— Вы сказали мне, что занимались. Можно поинтересоваться чем? — спросил я.
— Я же учусь в институте, в заочном педагогическом… — сказала Валя с недоумением по поводу моей неосведомленности; по тону ее предполагалось, что все ночные сторожа учатся в заочных институтах.
— Мечтаете стать учителем? — вежливо сказал я для расширения круга общения.
— Да нет, не мечтаю… Я, вообще-то говоря, не люблю школу…
— А зачем же учитесь в педагогическом? — удивился я.
— Как зачем? Высшее образование сейчас необходимо, без него никуда. Конечно, я хотела бы поступить в торгово-экономический или в пушной институт, но туда разве попадешь?
— А разве в педагогический легче попасть, чем в торгово-экономический?
Девушка воззрилась на меня с непониманием, граничащим с презрением.
— Вы серьезно? Или шутите? В этом году в торгово-экономическом было двадцать пять человек на место!
Я озадаченно спросил:
— Что, все молодые люди вдруг решили стать торгово-экономистами?
— Ну, знаете, мы не дети, — сказала она важно, и ее детское лицо в этот момент действительно имело взрослый вид. — Кто в торговле, тот в порядке. А учитель? Или инженер? Получил зарплату, и от звонка до звонка — что в цехе, что в школе — грохот, гам и нервотрепка…
— А престиж профессии? — спросил я, вспоминая разговор с Кармановым.
— Да какой там престиж? Престиж в том, чтобы красиво одеваться, бывать на людях, иметь знакомства хорошие.
Я задумчиво сказал:
— Валя, вот объясните мне, пожалуйста, может быть, я что-то забыл. Но, когда я учился в десятом классе, мы хотели стать летчиками, инженерами, ну… дипломатами. И не помню, чтобы хоть один мечтал стать шеф-поваром или продавцом в магазине…
Валя снисходительно махнула рукой.
— Да ну, вы еще вспомните, что при царе Горохе было! О чем вы говорите? — Она лукаво, очень по-женски заглянула мне в глаза. — Интересно, сколько вам лет? Когда вы в школе учились? Тогда, может, другое было отношение… А сейчас девочка гордится, если парень у нее бармен или приемщик в автосервисе. Знаете, какие они авторитетные ребята?
— Да, наверное, что-то изменилось, — с печалью констатировал я. — Впрочем, наверное, кому-то тоже надо торговать, чинить «Жигули» или кормить…
— Ну да, и торговать надо, и кормить надо, — легко согласилась Валя и засмеялась. — В первую очередь себя и своих друзей. Вот эти, которые здесь дрались, они тоже вроде бы торговые люди? Я это потом поняла…
— Да, торгово-кормящие, — подтвердил я. — Итак, мы остановились с вами на том, что вы, услышав крики, вышли на улицу. И что вы увидели?
— Я услышала, мне показалось, что там дерутся. Мимо них проехала машина и затормозила…
Она встала и, легонько подтолкнув меня, вывела из сторожки на улицу.
— Вот, взгляните, отсюда видны только площадка и мангал, а с обеих сторон дорогу закрывают деревья. Мне показалось, что машина проехала из города вон туда, направо… Во всяком случае, когда я подбежала поближе к дороге, то увидела, что эта машина подала задним ходом, притормозила около дерущихся и из нее вышел высокий парень…
— Что этот парень стал делать?
— Не знаю, он к ним туда подался… А я — по инструкции мне так полагается — побежала назад в будку и по телефону стала вызывать милицию. И, пока дозвонилась, там сильные крики были, ругались они, потом заревела машина и раздался очень сильный, ну… такой… тупой удар, я даже в будке слышала! И скрип тормозов…
Мы дошли с ней до шоссе, и она показала рукой.
— Когда я снова прибежала, они уже не дрались, а двое валялись на дороге. Одного сбросило с шоссе, а другой лежал вот здесь, на дороге. Он был уже мертвый…
— Валя, я вас очень прошу, соберитесь, вспомните абсолютно точно: драка началасьдо того, как машина возвратилась к мангалу? Или после? Это очень важно!
— Я и помню точно, — уверенно сказала девушка, — потому что я вышла на крики, а к тому моменту, когда машина задом подъехала, они уже там дрались все… Парень-то, шофер этот, на драку кинулся…
— А видели, как водитель сбил машиной этих двоих?
— Ну как же я могла видеть, я ведь из будки в милицию звонила…
— Ну что ж, спасибо, Валечка. Вы мне помогли. Если понадобится, я еще позвоню. Желаю вам успехов…
Дожидаясь Уколова, я разгуливал по въездному пятачку перед воротами и рассматривал здание пансионата, полускрытое за деревьями. Своими длинными лоджиями онобыло похоже на теплоход, пришвартовавшийся к ялтинской набережной. Казалось, что сейчас коротко взревет гудок и пансионат медленно тронется с места и уплывет от этих гор, осени, будней — в праздник. Уплывут на его бетонном борту и несколько человек из трех номеров — на втором и третьем этаже. Нет, все-таки в приземленности следственной работы, в ее печальном прозаизме есть свои преимущества: пансионаты не уплывают из лесов и парков в море. Стоят на месте. И это сулит надежду узнать, кто в них жил, что слышал и что видел.
Появился Уколов, по лицу которого было видно, что он немного отошел от обиды.
— У меня к вам будет просьба, лейтенант, — сказал я. — Свяжитесь, пожалуйста, с администрацией пансионата и выясните абсолютно точно, кто из отдыхающих проживал 28 сентября вот в этих трех номерах — один на втором и два на третьем… Фамилии, адреса и тому подобное…
— Хорошо, — на удивление легко согласился лейтенант. — А почему именно в этих трех?
— Потому что напротив этих трех комнат деревья образуют просвет и с балконов достаточно хорошо просматривается вся автостоянка вместе с мангалом…
13 глава
В прокуратуре на стуле перед моим кабинетом сидел Плахотин. Он увидел меня, вскочил, выдвинул вперед свой нос-кормило, и вид у него стал трусливо-независимый, как у киплинговского кота, который ходил сам по себе.
— Вот, товарищ следователь, дожидаюсь вас уже минут сорок, — сообщил он с тайным укором. — А работа не стоит, не ждет, мать-кормилица. Мне ведь, как признанному передовику, с Доски почета не слазящему, другим, с меньшим сознанием пример надо оказывать… Чтоб знали, на кого равняться…
— Хорошо, Плахотин, впредь буду равняться на вас, — успокоил я его. — Я и не упомню, когда меня на Почетную доску вешали. Вы принесли заключение медэкспертизы?
Он протянул мне заклеенный конверт, удрученно помотал своим хоботом.
— Елки-палки, сколько мороки из-за пустяковой вмятины…
Мы вошли в кабинет, и я, не присаживаясь, разорвал конверт, вынул бланк и быстро пробежал его глазами.
— Вмятина-то у вас не на крыле и не на двери, а на боку и на спине, — заметил я ему. — Вот видите, что эксперт пишет: «…повреждения в области седьмого — двенадцатого ребер нанесены тяжелым тупым предметом…» А про тыкву ничего не пишет эксперт. Так каким же вас тяжелым предметом лупили по ребрам? Дубиной? Ногами?
— Товарищ следователь, я же вам говорил!.. Совестью клянусь, честью… — взвился на дыбки Плахотин.
— О-одну минутку! — остановил я этот гейзер чистосердечия. — Я вас, Плахотин, уже упреждал об ответственности свидетеля за дачу ложных показаний. Дальнейшее наше знакомство все более убеждает, что вы один из тех свидетелей, которые сами достойны обвинения. Вы рассказываете мне что угодно, кроме правды…
— Товарищ следователь, да я вам готов показать все, что вы скажете! — и Плахотин дернул на груди рубаху, изображая крайнюю степень морального страдания.
— Вот-вот! Вы мне готовы рассказать все — о сожжении Москвы Наполеоном, о сговоре в корчме на литовской границе, только бы не вспоминать о драке со Степановым на автоплощадке…
— Честное шоферское! Не был я ни в какой корчме!.. — Предположив, что я сбился со следа и вместо шашлычной попал в неведомую корчму на границе с Литвой Плахотин ощутил прилив новых сил. — Что вы клепаете на меня, товарищ следователь? Проверьте, где хотите, не был я там! И про пожар ничего не знаю…
— В корчме были не вы, а Гришка Отрепьев, и про пожар в Москве я упомяну для примера, — успокоил я его. — Но мне нужно, чтобы вы честно рассказали, что произошло ночью 28 сентября в дорожной шашлычной. Вы это готовы сделать?
— А я и так честно все рассказал, что видел. И помнил!.. Все-таки вам тоже надо в мое понимание войти — так по башке двинули, что…
— …на ребрах синяки выскочили? — перебил я его.
— Да кто знает? — взвился Плахотин. — Может, я в потере сознательности рухнул на асфальт, как подрубленное деревце, и покалечился об какие-то тупые тяжелые предметы! Ведь так же могло выйти? Подумайте сами, товарищ следователь, прежде чем меня обвинять! Ведь в жизни и так могло случиться? Жизнь, она штука сложная и очень даже коварная…
— Слушайте, подрубленное деревце, внимательно, что я вам скажу. Вы сейчас нагличаете в твердой уверенности, что мои разговоры об ответственности за ложные показания — пустые угрозы. Поскольку единственный человек, который мог бы мне объяснить, что там произошло между вами, сидит в тюрьме и по непонятным для меня причинам молчит… И вы надеетесь, что правда останется с ним в тюрьме, раз он убил человека. Но рано или поздно Степанов заговорит и я все равно узнаю правду. Вот тогда я вам не завидую. Идите пока, я вас скоро вызову снова…
В следственный изолятор я приехал во второй половине дня, солнце уже оседало в тяжелую кашу сизо-синих туч, и его багровые отблески ложились на лица густой воспаленной краснотой. Майору Подрезу, с которым обо всем договорился по телефону, я отдал в руки постановление и расписался в большой бухгалтерской книге о приеме заключенного на выезд.
— Ты подожди здесь, в прогулочном дворике, сейчас его конвой доставит, — сказал Подрез. — И машину прямо сюда подадим…
— Ладно, — кивнул я и спросил: — Ну, что, не наказывали больше Степанова?
Поделиться книгой: