Когда горела броня. Наша совесть чиста!

— А убитый, там, — лейтенант мотнул головой назад.

— Ах этот. Это был паникер. Пытался подбить бойцов на дезертирство. В соответствии с требованиями дисциплинарного устава я применил оружие для восстановления порядка.

Лейтенант побледнел.

— Вы его…

— Я его расстрелял. Можете доложить в прокуратуру, если она тут у вас есть. Моя фамилия вам известна. А теперь, если вы позволите, мы поедем. Петров!

Комиссар и комроты забрались на моторное отделение. Беляков дважды стукнул кулаком по гулкой броне, крикнул: «Поехали!», и танк, обдав всех синим дымом, развернулся через пути и пополз обратно. Петров сидел, привалившись к башне, и осторожно трогал челюсть. Челюсть болела нестерпимо, но вроде бы осталась цела, хотя рот открывался мучительно. Хуже всего было то, что два зуба навсегда покинули свои законные места. Он осторожно помотал головой и тихо зашипел. Беляков покосился на старшего лейтенанта, посмотрел на ремень, где должна была быть кобура. Покачав головой, комиссар принялся счищать с рукава грязь и копоть. Танк выехал из-за штабеля и двинулся обходить эшелон с хвоста. Беляков дернул Петрова за рукав, и оба соскочили с машины. Старший лейтенант сунулся было лезть через платформу, но комиссар прихватил его за ремень. По лицу Белякова комроты-1 понял, что разговор предстоит неприятный. Беляков достал портсигар, раскрыл и предложил старшему лейтенанту. Петров вежливо отказался. Комиссар кивнул и, встряхнув коробок, достал спичку, но закуривать почему-то не стал.

— Я тут у этого… — он запнулся, но старший лейтенант как-то сразу понял, о ком речь. — Документы посмотрел. Представь себе — комсомолец. Чего-то там даже организатором был. Вот живет такой человек, и все у него в порядке. Взносы платит, на политзанятиях выступает, конспектирует. А потом приходит время, и оказывается, что человечек наш — гнида последняя, но все это время успешно свою сущность скрывал. А?

Петров промолчал.

— Я чего злюсь-то: ни одного немца еще не убил, а уже своего шлепнул. Хотя какой он, к черту, свой. Ладно, прелюдию закончил, теперь к делу. Я вот чего интересуюсь, товарищ старший лейтенант: где ваше личное оружие?

— В танке осталось, — пробормотал Петров.

— В та-а-анке, — передразнил Беляков. — А, между прочим, товарищ старший лейтенант, скота этого должен был ты застрелить, как только он рот раскрыл. Он ведь раскрыл? А ты вместо этого сам по зубам схлопотал. Такие проявления нужно в зародыше давить. Если бы не Безуглый… Вырази, кстати, ему благодарность от моего имени. От тебя не ожидал, Петров. Ты понял меня?

— Понял, товарищ батальонный комиссар.

— Надеюсь. Ладно, пошли. Буду вспоминать, как там уголь в топку кидать положено. И папиросу возьми, теперь можно.

Петров взял папиросу, и комиссар наконец закурил. Затем одним рывком вздернул себя на платформу и побежал вдоль состава. На вопросительный оклик комбата Беляков махнул рукой в сторону паровоза. Шелепин кивнул и приготовил флажок. Петров подошел к своему танку. Экипаж стоял у люка механика и курил. Осокин сидел на броне рядом со своим люком, рядом, на крыле, лежал ДТ. Увидев командира, танкисты подобрались. Безуглый, схватив пулемет, полез в танк, впопыхах приложился обо что-то внутри, выматерился.

— Товарищ сержант, — позвал старший лейтенант. Говорить тоже было больно.

Внутри залязгало, из амбразуры курсового пулемета вылез ствол ДТ и со щелчком встал в шаровую установку.

— Комиссар тебе выражает персональную благодарность.

— Служу трудовому народу, — мрачно донеслось из машины.

— Я там пойду, послежу за разгрузкой, — он вздохнул. — Сержант Безуглый остается за старшего. Раз уж ты такой инициативный и предусмотрительный.

— Есть, — Безуглый высунулся из люка и молча протянул командиру кобуру с «наганом».

— При первой возможности сплавлю тебя на командирские курсы, — мстительно сказал Петров, пристегивая оружие.

— А ротный дело говорит, — вдумчиво заместил Симаков, когда старший лейтенант отошел подальше. — Характер у тебя, Сашка, въедливый, шило, опять же, в заднице… Прямая дорога в командиры.

— Да какой из него командир, — снисходительно ответил растянувшийся на крыше моторного отделения водитель. — Ему в цирке выступать. Клоуном.

— Разговорчики, — неожиданно рыкнул сержант.

— Ты чего, Сашка? — возмутился наводчик. — Я чуть махорку не рассыпал.

— Оба в танк, быстро, — скомандовал Безуглый. — Васька, проверь аккумуляторы, чтобы в следующий раз воздухом не запускать.

— Дорвался, — проворчал Осокин, вползая на свое место.

Остаток разгрузки прошел без приключений Сева подавал состав точно, как его наставник. Наконец последний танк съехал с платформы и ушел в сторону автобазы. Комиссар сполоснул лицо из ведра с мутной водой. Натянул гимнастерку и, пожав, как равному, руку юного машиниста, спустился с паровоза.

— Ну и какого черта ты на паровоз полез? — ворчливо встретил Белякова комбат. — Молодость решил вспомнить? Кого другого не мог послать уголь кидать?

— Уголь в топку, между прочим, тоже надо уметь бросать, — спокойно ответил комиссар. — И потом, почему «вспомнить»? Не такой уж я старый. На кой я тебе тут нужен был?

— Воодушевлять и контролировать, — объяснил комбат. — А вдруг я какой-нибудь акт саботажа совершу?

— Да ну тебя, — отмахнулся Беляков. — Ты однообразен, ей-богу.

— Ладно, ладно. Поехали, а то батальон уже почти весь на сборном пункте. Та-а-ак, а это кто еще?

Между путями по направлению к танкам ехал мотоциклист.

— Командир, — определил Шелепин, — что-то у меня нехорошие предчувствия. Или это по поводу твоих методов наведения дисциплины и прочих самоуправств, или это офицер связи. Даже не знаю, что хуже.

Мотоцикл остановился рядом с КВ — и машина и человек были белыми от пыли. Младший лейтенант, как теперь было видно по едва различимым кубарям, снял мотоциклетные очки, посмотрел на танкистов усталыми, воспаленными глазами и хрипло спросил:

— Товарищ майор, это 112-я танковая дивизия?

— Э-э-э, — протянул Шелепин. — А не могли бы представиться, товарищ младший лейтенант?

— Младший лейтенант Кузнецов, делегат связи Полевой службы штаба 27-го стрелкового корпуса. У меня пакет для командира батальона 112-й танковой майора Шелепина.

— Я Шелепин, — ответил комбат, расстегивая комбинезон.

Достав командирское удостоверение, он протянул его лейтенанту. Тот некоторое время смотрел на книжку мутными глазами, затем кивнул, и, достав из полевой сумки пакет, протянул его майору. И пакет, и держащая его рука мелко дрожали.

— Что с вами? — спросил комбат, ломая печать.

— Ничего, товарищ майор. Трое суток на ногах — немного устал.

Шелепин пробежал глазами листок бумаги и заметно помрачнел.

— Читай, — он сунул листок комиссару и повернулся к связному. — Давайте, товарищ младший лейтенант, я распишусь и отпущу вас. На вашем месте я бы по возвращении попросился поспать хотя бы часа четыре. А то так за рулем уснете.

— Есть попросить поспать… Разрешения, — невпопад ответил лейтенант и, вытащив из сумки журнал, подал его комбату.

Шелепин покачал головой, сам раскрыл журнал на нужной странице и, достав химический карандаш, расписался. Делегат уже спал, свесив голову на грудь, мотоцикл вместе с хозяином опасно накренился. Майор, покачав головой тряхнул младшего лейтенанта за плечо.

— Есть! — встряхнулся тот.

— Езжайте-ка обратно, товарищ Кузнецов, — мягко сказал майор. — И по дороге не останавливайтесь, а то уснете.

Младший лейтенант молча кивнул, с третьей попытки завел мотоцикл и укатил.

— Ну что, прочитал? — сквозь зубы спросил Шелепин.

— Прочитал, — кивнул комиссар.

— Черт знает что, — в сердцах махнул рукой комбат. — Вместо того чтобы бить всем кулаком, будем давать щелбаны батальонами.

— Я тебя не понимаю, — покачал головой Беляков. — Ты мне в эшелоне все уши прожужжал: «надо атаковать, надо наступать». Вот тебе наступление — и ты опять недоволен. Ты жаловался, что нас высадили без пехоты и артиллерии? Вот тебе и пехота, и артиллерия — целая дивизия. Чего тебе еще надо?

— Ты что, не понял? — зло сказал майор. — Дивизию растащат по батальонам поддерживать пехоту!

— И что в этом плохого-то? — удивился комиссар.

— А то, — майор махнул рукой. — Ладно, вечно забываю, что ты политработник.

— Ну-ка, ну-ка, — напрягся Беляков. — И что такого в том, что я — политработник?

— Ладно, Миша, забыли, — комбат застегнул комбинезон и собрался было лезть на танк, но комиссар придержал его за плечо.

— Товарищ майор, вы не могли бы задержаться, — в голосе комиссара проскочили нехорошие нотки, и Шелепин резко повернулся. — Так что ты там вечно забываешь насчет политработников?

— Что с тобой такое, Михаил? — удивился комбат.

Комиссар, не мигая, смотрел ему в глаза. Майор выдержал взгляд. Беляков вздохнул и похлопал Шелепина по плечу:

— Извини, сорвался. Но ты меня иногда беспокоишь.

— Чем же? — улыбнулся комбат.

— Во-первых, — Беляков посмотрел в сторону — я не всегда буду твоим комиссаром. Мало ли что. Меня могут перевести, могут убить, в конце концов. У тебя что на уме, то и на языке, постарайся сдерживаться, пожалуйста. Слово не воробей.

— Ладно, ладно, ты мне это уже говорил, — засмеялся Шелепин.

— И еще раз скажу. Но не это главное. — Комиссар помолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли подбирая слова. — Я знаю тебя три года, ты очень хороший и грамотный командир. Но, видишь ли… — он запнулся.

— Ну, договаривай, — посерьезнел комбат.

— Понимаешь, ты как-то… Всегда в оппозиции. Сколько помню, ты всегда гнешь свою линию. Нет, это, в общем, нормально, что у тебя есть свое мнение. Только понимаешь, оно почему-то всегда идет вразрез с мнением большинства, и командования тоже. Тебе сколько лет? Тридцать шесть. А все еще майор. Другие в этом возрасте уже дивизиями командуют.

— Да и ты, Миша, что-то в батальонных комиссарах засиделся, — насмешливо ответил Шелепин.

— Подожди, дай договорить, — комиссар, похоже, наконец собрался с мыслями. — Я твою прямоту очень уважаю, но иногда мне кажется что ты ею просто упиваешься. В ущерб делу, кстати. Пойми, это проще всего — резать правду-матку. А вот просто взять и без разговоров, спокойно, грамотно исполнить приказ…

— Я что, когда-то не исполнял приказы? — тихо спросил Шелепин.

— Нет, я не о том, — досадливо поморщился Беляков. — Видишь ли… Вот сейчас, к примеру, ты недоволен тем, что нас распределяют по дивизиям. Нет, вполне возможно, ты прав. В конце концов, тактику танковых войск ты знаешь лучше меня. Но я тебя очень прошу, не показывай этого нашим ребятам. Пойми, им и без того страшно и мутно. Война пока не в нашу пользу идет, у многих первый бой. Если при этом ты еще с кислой рожей дашь им понять, что они выполняют неправильный… С твоей точки зрения неправильный приказ… Ты понимаешь, какое у них будет настроение?

— Постой, — попытался вставить слово майор.

— Нет уж, дай договорить, — резко оборвал товарища комиссар. — Может быть, мы уже сегодня пойдем в бой. Может, уже к вечеру большинство из нас погибнет. И я хочу, чтобы наши мальчишки были уверены, что они дерутся не напрасно. Что это не ошибка. Ты понял меня? Не могу как следует выразить.

— Ничего, я тебя понял, — комбат задумчиво потер подбородок. — Черт, никогда об этом не думал. Ладно, обещаю, кислой морды делать не буду. А теперь, если ты не возражаешь, давай закончим политинформацию, а то как бы наше хозяйство без нас там не учудило чего. Я Петрова поставил, он, конечно, парень толковый…

Недоговорив, он подпрыгнул, вскарабкался на гусеничную полку и полез на башню. Махнув из люка комиссару, он крикнул вниз: «Поехали», и КВ, натужно взревев дизелем, пополз в сторону автопарка. Комиссар подбежал к своей «тридцатьчетверке», с разбега вскочил на лобовую броню, ухватившись за пушку и перекинув ноги внутрь, уселся на краю башни. Машина зарычала и, лязгая траками, пошла вслед за танком комбата.

Автопарк представлял собой заасфальтированную площадку, окруженную высоким деревянным забором. За забором располагались гаражи, ремонтные мастерские, столовая. У ворот стоял танкист с карабином, еще один с биноклем ходил по крыше двухэтажного кирпичного дома. Похоже, что большая часть машин была передана в армию по мобилизации; у одной из стенок стояли рядком два фургона-полуторки с надписью «Хлеб», автобус на той же базе с наполовину разобранным мотором и совершенно разукомплектованная черная «эмка». Закрытые брезентом танки выстроились в два ряда посередине двора. «Летучка» ремонтников, словно опасаясь попасть под гусеницы боевых машин, встала в самом углу, возле низкого здания с выцветшим плакатом: «Слава шоферам-передовикам». Под плакатом располагался стенд с колонкой фамилий, видимо, тех самых передовиков. Сами ремонтники ковырялись в моторах двух Т-26.

Пятидесятитонная туша КВ вползла во двор, домолачивая остатки разломанного танками дорожного покрытия. Почему-то от этого сочетания доски почета неизвестных ему шоферов-ударников и разжеванного в куски асфальта комиссару стало особенно тоскливо. Еще два месяца назад в этих гаражах стояли грузовики, фургоны, диспетчеры отправляли машины на стройки, заводы. В столовой обедали водители, рабочие, служащие. Здесь работали люди, здесь кипела жизнь. Теперь автопарк опустел, машины разобраны в воинские части, шоферы в армии, кто-то, возможно, уже погиб. А их двор со старательно нанесенной белой краской разметкой разбит гусеницами, и его придется укладывать заново. Подумалось даже, что, возможно, следовало встать где-нибудь на улице, чтобы не портить людям хозяйство. Беляков невесело усмехнулся — о чем он думает? Уже сегодня, возможно, батальон пойдет в бой, а он горюет о разбитом асфальте. Комиссар немедленно отогнал эту мысль — война не оправдывает бесхозяйственность. Убежденный коммунист, он даже наедине с собой старался соблюдать партийную дисциплину, считая невозможным и неприличным воспитывать в людях верность советской власти, если сам не готов быть верным ей до конца. Ехидный и циничный Шелепин нередко посмеивался над такой убежденностью, не зная, как глубоко ранят друга его острые замечания. «Ты, Миша, не человек, а лом. Прямой, несгибаемый, железный и тупой», — любил поддеть комиссара комбат еще в то время, когда оба работали в училище. В глубине души комиссар считал эти слова не только вредными, но и несправедливыми — с людьми он ладил гораздо лучше, чем желчный Шелепин, не стеснявшийся в лоб высказать человеку все, что о нем думает. Тем не менее Беляков не мог не признать, что майор, несмотря на скверный нрав, имеет много друзей, в то время как он сумел сойтись характером только с Шелепиным.

Комиссару хотелось думать, что люди, привыкшие к компромиссам, просто чувствуют себя неуютно с человеком, который жестко спрашивает и с себя, и с окружающих. Но временами, когда Беляков засиживался до поздней ночи в своем кабинете в училище, ему начинало казаться, что окружающим просто не по себе от его привычки делить все на «черное» и «белое», не признавая оттенков. Может быть, именно по этой причине от него ушла Аля. Несмотря на его мольбы, на просьбы хотя бы объяснить почему — просто собрала немногие свои вещи и уехала из военного городка. Беляков, знал, что у нее никого не было, она и сейчас жила с матерью в Кашире. Он даже приезжал к ним, но Аля смотрела, как чужая, и это было так тяжело, что никакого разговора не получилось…

«Тридцатьчетверка» встала, и задумавшийся было комиссар качнулся вперед, едва не приложившись лбом о край люка. Сдержав ругательства, Беляков решил, что, пожалуй, пора надевать танкошлем.

— Мишка, не спать! — крикнул комбат, спрыгивая с танка. — Утро еще, а он уже носом клюет! Давай сюда, тут наши орлы какое-то собрание устроили. Пойдем, послушаем.

Беляков уже и сам видел, что чуть не половина батальона собралась у «тридцатьчетверки» Петрова. Башня танка была чуть развернута, и комроты-1 стоял на крыле, держась за выглядывающую из-под брезента пушку. Судя по резким движениям свободной руки, старший лейтенант что-то объяснял танкистам. Водитель Белякова заглушил дизель, и до комиссара донеслось:

— Главное — не стоять. Встали — все, считайте себя покойниками, — маневрировать нужно. Просто чтобы прицел им сбить. Если ты, как кабан, вперед прешь на одной передаче — только задачу им облегчаешь. Дальше — обзор из машины хреновый, так что из люка иногда нужно выглядывать. Лучше рискнуть, чем вслепую лезть неизвестно куда…

Комиссар спрыгнул на землю и быстрым шагом направился к собравшимся. Петров, похоже, делился с новичками боевым опытом. В принципе, комроты-1 был парень надежный, Беляков даже собирался предложить ему вступить в партию, но, увлекшись, человек может легко наговорить лишнего. Комбат уже стоял позади танкистов, но старший лейтенант ничего не замечал, а остальные слушали так внимательно, что просто не обратили внимания на подошедших.

— Если в вас попали — не паникуйте. Запаниковали — тоже, можно сказать, готовы. Сперва проверьте — горит машина, или нет…

Беляков шагнул было вперед, собираясь пресечь эти паникерские разговоры, но Шелепин, оглянулся и, подмигнув, махнул рукой, словно говоря: «Ну дай ему еще повыступать».

— Если не горит — попробуйте завести. Не вышло со стартера — попытайтесь сжатым воздухом. Исправный танк бросать нельзя — это преступление. Если машина все-таки загорелась — покидайте ее быстро, но, опять же, без паники: без головы выпрыгивать — зацепитесь за что-нибудь, повиснете и изжаритесь ни за понюх табаку. Есть возможность — снимите пулеметы, чтобы было с чем продолжить бой.

Комбат еще раз обернулся и с усмешкой кивнул в сторону выступающего: вот, мол, человек дело говорит, а ты его оборвать хотел. Беляков наклонил голову, признавая, что был неправ. Петров говорил спокойно и деловито, комиссар поневоле начал сравнивать его слова с собственным опытом, приобретенным на финской войне.

— Товарищ преподаватель, разрешите вопрос? — подняв руку, громко сказал Шелепин.

Петров осекся, танкисты дружно, как по команде, повернулись к майору. У всех был какой-то виноватый вид, кто-то тихо выматерился. Первым опомнился Петров. Оттопырив нижнюю губу, он выпятил живот и важно кивнул:

— Спрашивайте, курсант Шелепин!

— Товарищ преподаватель, какие меры следует принимать при бомбардировке противником походной колонны с воздуха? Ну, кроме, конечно, «не паниковать».

— Хороший вопрос, товарищ курсант, — не меняя выражения лица, значительно кивнул Петров.

В толпе послышались смешки.

— Во-первых, следует уяснить, что, как и в случае с артиллерийским обстрелом, основное — это маневр. Как показала практика, для того чтобы уничтожить или повредить танк, нужно либо прямое попадание, либо положить бомбу очень близко…

Смех смолк — последствия от одной такой положенной близко бомбы они видели час назад. Петров перестал кривляться и сделался серьезен.

— На Украине нас бомбили несколько раз — пикировщики и один раз — истребители. У «мессеров» бомбочки маленькие, они идут на малой высоте и бросают их по одной. В нас не попали ни разу. Вот «певун» — другой разговор. Он падает почти отвесно, — старший лейтенант показал ладонью, как атакует пикировщик. — В нижней точке отцепляет бомбу. Бомба тяжелая, килограмм 200. Точность у них очень высокая. Так что если бомбят «певуны», нужно смотреть в оба. Как только бомба отделилась — нужно на полной скорости резко сворачивать в сторону. Если прямо идти — могут попасть. Если бросили машину в сторону — все, он промахнулся.

Петров помолчал.

— У нас в батальоне нашлись два деятеля… Когда началась бомбежка — остановили машины, выскочили и полезли под них. Прятаться, — он криво ухмыльнулся. — В один танк попали… Днище и борта в землю вбило, остальное вокруг раскидало. А с другим еще смешнее вышло. Бомба прямо перед машиной легла, и все осколки под днище пошли. Танк хоть бы хны, а экипаж — в мясо.