Набег

Ахнув, болотница схватилась за грудь, стиснула во рот рубашки, словно задыхаясь. Она умела слышать, как поет внутри древесных стволов живой сок, как наливается росой первая трава, как перешептываются меж собой незримые нежити. Иногда ей доводилось слышать и песнь железа — в боях, когда мечи, сходясь лезвиями, визжали злобно и жестко, изрыгая друг из друга хозяйскую ненависть. Болотница полагала, что именно таков голос железа. Но звуки, затмившие громаду чужого города, тоже издавало оно. И в них не было ярости или ненависти. Они пели о мире, о величии, гораздо большем, чем власть, и о прощении, куда более могущественном, чем сила. В них звучали голоса живых и давно ушедших людей, шелест ветра и звон ручья, радость и боль.

— Колокола, — вслушиваясь в радостное пение железа, сказал Кьятви.

Колокола, — вторя ему, прошептала Айша.

3. Монастырь

Сигурд не хотел драться с варгами. Он вообще не понимал, зачем Красный, едва сняв корабль с мели, направил его к острову. В Каупанге Сигурду иногда приходилось брать в руки меч и отстаивать свою усадьбу от таких народников, как Красный. Он не любил вспоминать о тех битвах. Впрочем, и теперь от него не требовали особой отваги, наоборот, спрыгивая с корабля на мелководье, Рагнар крикнул уже перелезающему через борт Сигурду:

— Останься с женщиной, бонд!

Его лицо в обрамлении ярко-рыжих волос, распластавшихся по плечам, с широко распахнутым ртом и узкими злыми глазами показалось Сигурду отвратительным. Он отшатнулся от борта, стараясь не смотреть, как эрулы один за другим сыплются со снеккаров в воду, как, вздымая тучу брызг и на ходу вытаскивая мечи, спешат к берегу, как беззащитными черными мурашами разбегаются по склону холма безоружные варги. Некоторые из них все же приняли бой — зазвенело оружие, запахло горелым.

На корабле, кроме Сигурда, остались только невысокий кормщик и Гюда. Кормщик смотрел на берег и нетерпеливо облизывался, словно собака, почуявшая запах мяса, а княжна стояла подле борта, вцепившись в него обеими руками, и рассматривала что-то в воде. За короткое время пути она похудела и осунулась. Ее рубашка истерлась, а там, где к рукаву была пришита ластица, виднелась прореха. Короткие волосы княжна свернула в узел на затылке. Между волосами и рубашкой по ее шее протянулась длинная серая полоса грязи.

Заслышав шаги Сигурда Гюда обернулась, смерила бонда презрительным взглядом. Ее кожа оставалась бархатистой, отливала молочной белизной, голубые глаза холодно поблескивали.

— Почему ты не пошел грабить вместе со всеми, бонд? — спросила она.

— Рагнар приказал мне остаться. — Сигурд уловил нотки пренебрежения в ее голосе и от этого почувствовал себя неловко, будто вор, пойманный в чужом доме.

— Ты делаешь все, что приказывает чужой конунг? — насмешливо поинтересовалась Гюда. — А если он прикажет тебе прыгнуть в море?

Ее надменность разозлила бонда.

— Во всяком случае, я не стану сталкивать туда кого-нибудь другого, — огрызнулся он. Княжна по мрачнела, пухлые губы сложились в узкую полоску.

— О чем это ты, бонд? — пытаясь сохранить презрительный тон, спросила она.

— О колдунье Бьерна. — Сигурд встал рядом с Гюдой, оперся ладонью о борт снеккара.

Княжна пыталась скрыть испуг, но ее подбородок задрожал, а на лбу появилась глубокая скорбная морщина. Сигурд мысленно улыбнулся — власть над ней оказалась приятной, теплой, как платок, что связала из козьей шерсти его старшая жена Юхти.

— Ты лжешь, — после долгого молчания неуверенно произнесла Гюда.

— Я лгу, Айша лжет. Посмотрим, кому поверит Бьерн, — кутаясь в тепло нежданной власти, откликнулся Сигурд.

— Айша ничего ему не сказала, — не сдавалась княжна.

— Пока — нет, — согласился Сигурд. — Так ведь и я молчу. Пока…

От берега заплескали шаги, послышались ожив ленные голоса. Кормщик подскочил к противоположному от Сигурда борту, завопил, приветствуя возвращающихся приятелей. В ответ те дружно загомонили, вещая что-то о скучной битве и о том, что глупые варги блеяли, как овцы, умоляя о пощаде.

Тонкие пальцы княжны дотронулись до руки бонда. Они были холодными и сухими.

— Что ты хочешь, бонд? — В голубых глазах Гюды плескался вопрос, жег Сигурда, окрашивая его щеки никчемным бабьим румянцем. Зрачки княжны понимающе блеснули, темные ресницы опахалами развеяли тень под глазами.

— Ааа… — протянула она, отстранилась, улыбнулась, показывая ровный рядок зубов. — Тут я тебе не враг.

Поправляя узел волос на затылке, она подняла вверх руки, покосилась на залезающих на снеккар эрулов. Многие вернулись с трофеями — покрытыми кровью полушубками жертв, сапогами, снятыми с мертвецов, поясами, украшенными серебряными узорами варгов. Воины запихивали добычу в сундуки, вытирали потные лица, укладывали на место оружие. Арни Котел перебросил через борт на палубу отороченное золотыми и красными нитями седло, запыхтел, переваливаясь вслед за ним. Глядя, как он пытается засунуть седло в свой походный сундук, Гюда понизила голос:

— Ты жаждешь заполучить девку ярла, а я — самого ярла. Нам нет резона воевать между собой. А помогать — есть.

Настала очередь Сигурда изобразить недоумение. Гюда засмеялась, погрозила тонким пальчиком.

— Не надо притворства, ты все понимаешь, бонд. Мы оба заслужили того, чего жаждем…

Последним на снеккар взобрался Рагнар. Меч в широких ножнах высовывался из-за его плеча обвитой ремнями рукоятью, влажные от пота космы прилипли ко лбу и вискам, на щеке мелкой россыпью засохли кровавые брызги, со штанов на палубу текла вода. Рукава рубашки тоже были мокрыми. Эрул, деловито вытер лицо, размазав кровь от подбородка до лба, заметил настороженный взгляд Сигурда, осклабился:

— Ты многое пропустил, бонд. Мы славно потешились.

Поддерживая хевдинга, эрулы загалдели. Гюда потупилась, скользнула мимо Сигурда на свое привычное место на корме. Проходя, едва заметно коснулась локтем его рукава, прошелестела одними губами:

— Подумай, бонд. Мы оба заслужили награду по душе. Если ты не согласен — можешь все рассказать Бьерну.

Сигурд промолчал.

Молчал он и теперь, внимая перезвону колоколов и оглядывая большой город, о котором не раз слышал в Каупанге. Про Гаммабург часто говорили приходящие на торги в Каупанг ободрить и лютичи, иногдаданы. Многие из рассказчиков носили на шее железные крестики и уверяли Сигурда, что в странах франков и саксов уже давно почитают нового доброго бога и что в капищах, называемых монастырями и церквями, его славят колокольным звоном, песнями и священным огнем, который на маленьких восковых палочках ставят пред рисованным Божьим ликом. Тогда Сигурд удивлялся, а теперь великий город саксов лежал пред его взором, и песнь колоколов плыла над его головой…

Рядом со снеккаром Красного, борт о борт, остановился драккар Бьерна. На носу корабля, рядом с изогнутой шеей деревянного дракона, застыл сам ярл, за его спиной скучились воины, поодаль от них на корме сидела Айша. Болотница шевелила губами, будто шептала беззвучные заклинания, ее руки были прижаты к груди. Перевитые пестрой лентой волосы колдуньи открывали маленькие, слегка заостренные мочки ушей и словенские височные кольца, спускающиеся к плечам. Такие же кольца, сплетаясь в цепочку, рядами опоясывали ее шею, еще один ряд возлежал на бледном лбу. Вкрапления мелких красных камней по ободкам колец поблескивали на свету. Широкий рукав рубашки складками сполз к локтю ведьмы, запястье под ним обнимали три узких браслета и один широкий, с красным камнем посередине. И височные кольца, и браслеты, и другие украшения были сделаны из недорогого железа, мутного и темного. На тонкой, почти прозрачной коже колдуньи они казались слишком тяжелыми и очень уж древними. Если бы Айша была его женщиной, Сигурд дарил бы ей иные украшения, сделанные из чистого золота, изящные, легкие, как она сама. И камни он подобрал бы другие, более подходящие к ее кошачьим глазам — зеленые или желтые, дарящие спокойствие и радость.

Колокола смолкли. От замковых ворот по дороге, ведущей к пристани, проскакали несколько всадников в дорогих одеждах с остроконечными флажками на высоких древках. Затем из ворот показалась длинная процессия. Первым гордо выступал паренек с деревянным ларцом в руках. За ним топали два мужика с горнами и пара воинов, несущих герб правителя Гаммабургаграфа Бернхара. Следом семенили богатые жители города, а за ними на кауром жеребце гарцевал сам граф Бернхар, плотный, коренастый, с большим лицом и мясистым носом. Голову графа венчала обшитая мехом шапка, плечи укрывал короткий плащ. Подражая римскому обычаю, в нескольких шагах за крупом графского скакуна четверо рабов волокли носилки с женой графа — сухой, бледной женщиной, узколицей, остроносой и бесцветной, как старая холстина. Ее не могли освежить даже богатые одежды и украшения, щедро развешанные на ее лбу и плоской груди.

Под торжественный писк горнов граф подъехал к пристани, спешился, сурово глянул на жену. Она кивнула рабам, неохотно слезла с опущенных наземь носилок, встала подле мужа. Бернхар оказался ниже ее почти на голову, зато вдвое толще.

Ожидая приветственных слов правителя, горожане смолкли, над пристанью повисла тишина. Никто не говорил, никто не шевелился. Словно подхваченная ветром, поднялась с колен маленькая колдунья Бьерна. Ухватившись рукой за парусный канат, замер на носу своего драккара рыжий Рагнар. Рядом с желтоглазым берсерком и вертким кормщиком Латьей изваянием застыл Бьерн.

В тишине хлопнул под порывом ветра спущенный парус, кто-то кашлянул. Бернхар неуверенно покосился на жену. Та рассматривала пришлецов, высоко задрав острый подбородок и подслеповато щуря маленькие глазки. Зацепившись взором за колдунью, поморщилась, скривила узкие губы, заметила Гюду, проползла завистливым взглядом по круглому лицу княжны, по ее пухлым плечам, густым пшеничным волосам, увязанным в короткий хвост, и недовольно отвернулась.

Не дождавшись от жены никакой помощи, граф шагнул вперед. Конь двинулся было за хозяином, но один из пажей ухватил его под уздцы, заставив остановиться. К графу подскочил худощавый воин, лицо которого показалось Сигурду знакомым. Склонившись к уху правителя, воин что-то быстро зашептал, мотнул головой на корабль Рагнара.

Под навесом толстых, кустистых бровей глаз Бернхара было почти не видно. Его лицо было обращено к снеккару Рагнара, но на кого смотрел граф — на конунга или на кого-то из его людей, — оставалось загадкой.

— Твой человек предупредил меня о твоем приходе, король эрулов, — на северном языке басисто произнес граф.

Теперь Сигурд признал воина, который нашептывал Бернхару. Бонд видел этого человека на озере, среди хирдманнов Красного. Должно быть, ожидая Бьерна, Рагнар послал гонца, чтобы предупредить правителя Гаммабурга о появлении дружественного войска.

— Также он поведал нам, — граф обвел широким жестом столпившихся за его спиной вельмож, — о цели твоего приезда и о том, что ты пришел в мою вотчину с мирными намерениями. Я — граф Бернхар, потомок славного рода Бернхаров, рад приветствовать тебя и твоих воинов в городе Гаммабурге. Но моя власть не простирается столь далеко, чтоб осуществить твои планы. Лишь наш великодушный король Людовик может, одобрив твою миссию, обеспечить вам безопасный путь по Лабе до островов Фризии. Мой гонец уже поскакал к королю с просьбой помочь тебе в твоих начинаниях, но его путешествие займет не менее двух дней. А пока мы ждем ответа от короля, я прошу твоих людей быть гостями Гаммабурга, а тебя и близких тебе ярлов буду рад видеть в моем замке, где всех вас достойно примут.

Жена Бернхара почесала тощую шею, вздохнула. Тяжелая парча на груди явно мешала ей дышать.

— Ты хорошо говоришь, правитель Гаммабурга, — в отличие от Бернхара голос привыкшего к шуму боя Рагнара был отчетлив и резок. — Но зачем твои лучники целятся в моих хирдманнов из-за камней, а твои воины умело скрываются между мирными торговцами и мастерами?

Эрул вскинул руку с вытянутым указательным пальцем. Стоящий подле графа гонец конунга скользнул в толпу, вытолкал из нее неброско одетого мужчину. Под его широкой рубахой угадывались очертания меча. Бернхар крякнул, запыхтел, ища оправданий. Выручил графа доселе скрывавшийся за спинами вельмож невысокий человек, одетый в длинную, до пят, серую рубаху из грубой шерсти, подпоясанную веревкой. Голова его была обрита, лишь на висках и затылке короткие темные волосы обрамляли лысину ровной каймой. Широкие рукава власяницы скрывали кисти рук, из-под складок подола выглядывали босые ступни. Одежда незнакомца показалась Сигурду гораздо более бедной, чем у большинства жителей Гаммабурга. Зато его лицо внушало почтение, — сурово сжатые губы выдавали сильную волю, а светлые глаза взирали на пришлых снисходительно и мягко, как взрослые иногда смотрят на маленьких детей.

— Ты зорок, Красный Рагнар, — певуче заговорил незнакомец. — Но разве твои воины оставят свое оружие, входя в город?

Над кораблями эрулов загудели недовольные шепотки. Само предположение о возможности лишиться оружия в чужом городе казалось оскорбительным.

— Ты шутишь, Ансгарий [47]? Мои хирдманны не расстаются с оружием даже на дружеских пирах и тингах. Таков наш обычай, — узнав незнакомца, Рагнар смягчил голос.

Сигурд впился глазами в того, о ком по всем северным странам шло множество слухов и рассказов. Когда-то, несколько лет назад, Ансгарий приходил в Свею, в торговый город Бирку. При нем не было оружия или воинов, его сопровождал единственный друг по имени Витгара, в его котомке лежало несколько свитков рун, рассказывающих о новом Боге. В Бирке, рядом с курганами Одина, Ансгарий и Витгар поставили крест, — большой, в три раза выше человеческого роста. Своим творением они восславили нового Бога. Узнав о кресте, Хейригер, херсир Бирки, приказал доставить к нему Ансгария и его друга. Все полагали, что Хейригер казнит нахальных саксов, но после долгой беседы с ними правитель Бирки повелел всем людям, что были в его подчинении, оказывать Ансгарию почет и уважение, а сам принял веру Ансгария и даже помог ему построить в Бирке церковь во имя Бога, погибшего на кресте. В то лето многие свеи приняли новую веру. Они окроплялись водой, одевали длинные белые рубашки и вешали на шею крест — знак Бога. Никто не знал, зачем они это делают. Правда, поговаривали, будто Ансгарий может излечить умирающих или сотворить из одной лепешки сотню.

Читать подсунутый под руку договор Рагнар не стал, макнул перо в кувшинчик, чиркнул им по пергаменту, почти не глядя, — сначала вниз, потом вверх. Отклонившись назад, полюбовался на свое творение, подумал, пририсовал еще черточку, щелкнул языком, оборачиваясь к своим кораблям.

— Отныне эта земля — земля наших друзей! — загремел над пристанью его голос. — Слава Одину!

Он победно вскинул руку. Его большой палец был измазан в чем-то черном.

— Слава Одину! — радостно взревело множество глоток.

С кораблей, будто горошины из стручка, на пристань посыпались эрулы. Мимо Сигурда проскочил толстый Арни, хлопнул его по плечу.

— Пошли, бонд! Поглядим, что это за Гаммабург.

Спрыгивая с борта, Сигурд покосился на корабль Бьерна.

Маленькой колдуньи там уже не было.

Вечером Рагнар отправился на пир в замок Бернхара. С ним ушли братья Юхо, Бьерн, желтоглазый Харек и толстый Арни. Перед уходом Красный конунг подвел к Сигурду княжну, толкнул ее навстречу бонду и приказал:

— Идите в монастырь, к Ансгарию. Там получите новую одежду и пищу. Там и переночуете.

Воины за спиной Красного конунга прятали ухмылки, Бьерн равнодушно глядел куда-то вдаль, его скальд Тортлав, не стесняясь, хохотал.

— Мне достаточно того, что я имею, — попытался возразить Сигурд. — Я не женщина, чтоб искать новую одежду или теплую постель.

— Ты — не женщина, ты — бонд, — согласился Рагнар.

Для пира он принарядился — нацепил поверх рубашки вышитый длинный плащ из синей тафты, надел кожаные сапоги и украшенный золотыми бляхами пояс.

— Когдато я был бондом, но теперь я — воин. — Язвительные взгляды мешали Сигурду говорить.

— Бонд всегда останется бондом, — заявил Рагнар. Протесты Сигурда его раздражали, Красный привык к повиновению. — Отведи женщину к Ансгарию, и хватит попусту трепать языком!

Резко отвернувшись, он мазнул по земле полами плаща и двинулся прочь. За ним поспешили его ярлы и хирдманны.

— Но я… — Сигурд рванулся было следом, но княжна схватила его за локоть, остановила.

— Не спеши, бонд. — Гюда подступила к Сигурду почти вплотную, запрокинула лицо так, что он увидел серые крапины в ее темных зрачках. — Днем в монастырь отнесли старого Кьятви…

— И что?

— С ним пошла ведьма.

Свистящий шепот княжны напоминал змеиное шипение. Бонду хотелось отстраниться от нее и брезгливо отряхнуться. Неожиданно мелькнула мысль, что лучше бы ему не вытаскивать княжну тогда из воды, пусть бы утонула.

— Айша в монастыре? — Сигурд мог поклясться всеми богами, что не хотел об этом спрашивать. Губы сами вытолкнули вопрос, раньше, чем он успел осознать смысл сказанного.

Княжна довольно заулыбалась:

— А я о чем говорю?

Щеки и уши Сигурда налились кровью.

Это было глупо. В Каупанге его ждали три жены, ласковые, послушные, хозяйственные. Он оставил их вовсе не из-за маленькой колдуньи Бьерна. Он вообще давно уже вышел из того возраста, когда из-за ласкового женского взгляда можно утратить разум.

— Она не нужна мне! — Сигурд ощущал себя неловким покупателем, пытающимся сбить цену на товар.

— Ха! — сказала Гюда.

Обеими руками она приподняла длинную юбку и, перескакивая через лужи, принялась взбираться по склону вверх, туда, где виднелась невысокая стена монастыря. Сумерки скрадывали ее фигуру, стирали, превращая в безликую серую тень.

Сигурд оглянулся на пристань. На берегу горели несколько костров, возле них чернели человеческие фигуры, изредка доносился невнятный гомон, смех. От костра к костру сновали дворовые собаки, готовые поживиться всем, что перепадет, махали хвостами, изредка перебрехивались. Сигурду подумалось, что он сам нынче, как эти псы, забыв свой дом, мечется в поисках ласковой руки и сытного куска, живет рядом с чужими людьми, ластится, гавкает, трусит…

— Идешь ты или нет? — услышал он звонкий голос Гюды.

Сигурд встряхнул головой. "Мы заслужили все то, чего жаждем", — вспомнилось вдруг.

— А почему — нет? — негромко сказал он.

— Что? — не расслышав, перепросила княжна.

— Говорю, почему нет? — Сигурд решительно переступил через мутную лужицу посреди дороги, в несколько шагов догнал Гюду. — Пошли. Поглядим, как живет этот Ансгарий.

Ансгарий жил небогато. Как и замок, монастырь еще возводился — вокруг главного здания лепились разные пристройки, вдоль стен стояли леса, — но, в отличие от замка, он был почти весь сложен из камня, только колокольня и крыша оставались деревянными.

Протиснувшись мимо служки-привратника в узкую и низкую арочную дверь ограды, Сигурд с княжной очутились на дворе монастыря, мощенном круглыми булыжниками. Справа от входа между булыжниками чернела проплешина земли, на ней возвышался куст, покрытый набухшими почками. Слева женщина в низко повязанном платке сыпала квохчущим курам зерно из подола. Ноги ее были отекшими, на придерживающей подол руке не хватало двух пальцев.

Служка вытащил из крепления в стене горящий факел, шлепая по булыжникам босыми ступнями, повел гостей к двери, одна створка которой была распахнута настежь.

— Это Ингия, — заметив, что Сигурд не сводит глаз с согнувшейся в поклоне женщины, пояснил он. — Брат Ансгарий недавно выкупил ее у фризов, дал ей свободу и истинную веру. С тех пор Ингия посвящает себя трудам и молитвам.

От двери вниз, в сырое и полутемное помещение, вели пять каменных ступеней. Потолок нависал так низко, что Сигурду пришлось пригнуться, чтоб не удариться о притолоку. Когда он выпрямился, то увидел большую залу с длинным столом и скамьями подле стола. В дальнем конце помещения горел огонь, вдоль скамей стояли треноги с горячими углями, от которых по стенам тянулись следы копоти. Не достигая округлых сводов потолка, они сужались и таяли, сливаясь с серой каменной кладкой. Пол в зале тоже был серый, глиняный, тщательно выметенный. Вместо окон в двух углах залы под арками виднелись прорехи в стенах, сквозь них сочился холодный воздух со двора. В левой стене Сигурд разглядел коридор, уводящий в крыло монастыря. В самом его начале в слабом блеске факела желтели деревянные ступени винтовой лестницы, поднимающиеся к колокольне.

— Подождите тут. — Служка подвел гостей к столу, указал на истертые до блеска людскими задами лавки. — Я позову брата Ансгария.

Он воткнул факел в настенное крепление и поспешил скрыться в темноте коридора.

Гости сели. Сигурд положил руки на стол, замолчал, вслушиваясь в удаляющиеся шаги. Гюда тоже молчала. На миг шаги стихли, зала наполнилась гнетущей тишиной. Даже потрескивание углей в треногах не могло разрушить душной, сырой тяжести. Скосив глаза на княжну, Сигурд увидел проступившую на ее лбу испарину. Женщина торопливо утерла лоб маленькой пухлой ладошкой, вопросительно поглядела на бонда. Тот пожал плечами.

В глубине коридора послышался скрип открываемой двери, затем зашелестели чьи-то тихие голоса. Опять заскрипела дверь, и вновь зашлепали шаги. Сигурд потупился, принялся рассматривать свои лежащие на столе ладони. За долгое время работы на земле кожа на них потемнела, в трещины въелась грязь, которую не смогла вымыть морская вода или стереть шероховатая рукоять весла. Сигурд поковырял одну из трещин ногтем.

— Господь милостив к нам, если посылает добрых гостей в столь поздний час, — сказал кто-то. Сигурд оторвался от созерцания ладоней, уставился на пришедшего со служкой монаха. Тот был невысок, тонок в кости. Широкий ворот черной рясы подчеркивал чрезмерную худобу его шеи и лица. Из-за впалых щек нос казался слишком острым, глаза утопали в ямах глазниц. Казалось, что монах давно ничего не ел. По его жесту служка резво подскочил к очагу, покопался длинной ложкой в стоящем близ огня котле, загремел глиняными мисками, выуживая их из ящика в углу. Вскоре перед Сигурдом на столе истекала сладким запахом густая пшенная каша, а в простом кубке плескалась нечто, напоминающее пряный мед. Такое же угощение стояло перед Гюдой. Служка положил рядом с мисками деревянные ложки и, поклонившись, удалился в глубину коридора. Тощий монах присел на лавку по другую сторону стола, оперся об него локтями, устремил на гостей испытующий взгляд. Глаза у него были маленькие, темные и живые, как у лесного хорька.

Сигурд взял ложку, опустил ее в варево.

— Рагнар приказал мне найти Ансгария, — начал он.