Мифология Петербурга: Очерки.

Эти парадоксальные, на первый взгляд, обстоятельства и превратили Петербург в некий уникальный полигон, лабораторию, где предоставлялась редкая возможность реализовать мощный потенциал наиболее пассионарной, по терминологии Льва Гумилева, части народа. Хлынул поток иностранцев из Европы, появилась армия иноязычных из собственных внутренних губерний. Все смешалось на единой и общей рабочей площадке. Но при этом в Петербурге, как нигде, сохранялись национальные особенности всех групп населения, хотя из фольклора известно, что на вопрос о национальности все чаще жители Петербурга отвечают: «Петербуржец».

Имя в фольклоре

Едва ли не важнейшим признаком городского фольклора вообще и петербургского в особенности является его персонификация. Причем, речь идет не столько о превращении тех или иных лиц петербургской истории в героев фольклорных сюжетов, сколько об использовании фольклором имен петербуржцев как строительного материала для создания прочных лексических конструкций петербургского текста. Одни из таких фразеологических образований сохранили свои «фамильные» связи прозрачными и легко читаемыми. Другие лексемы оказались, напротив, так зашифрованы, что требовали определенных усилий для их дешифровки в поисках этимологических корней. Например, широко известная в гастрономических летописях Петербурга «Гурьевская каша» – манная каша, приготовляемая в керамическом горшке на сливочных пенках вместе с грецкими орехами, персиками, ананасами и другими фруктами – носит имя своего изобретателя – известного в александровскую эпоху министра финансов графа Дмитрия Александровича Гурьева (1751–1825). Гурьев прожил славную жизнь и был похоронен внутри Преображенской церкви старинного Фарфоровского кладбища. Но в 1932 году кладбище вместе с церковью, которая якобы мешала строительству Володарского моста, было ликвидировано. Захоронение графа Гурьева погибло. Может быть канула бы в лету сама память о министре финансов той давней поры, если бы не кулинарный шедевр, обессмертивший имя графа, благодаря фольклорному названию ставшему со временем официальным.

В то же время любимое дежурное блюдо недавнего общепита – бефстроганов, благодаря внешнему сходству со словом «строгать», утратило историческую связь со своим создателем графом Александром Сергеевичем Строгановым (1733–1811), президентом Академии художеств и членом Государственного совета, известным меценатом и гостеприимным хозяином, роскошные обеды которого в екатерининское время приводили в изумление видавших виды петербуржцев и напоминали им об изысканных пиршествах древних римлян. Впрочем, в дореволюционные времена происхождение этого замечательного кушанья из мелко нарезанных кусочков мяса, тушенных в сметане, старательно подчеркивалось. В ресторанных меню оно называлось «беф а ля Строганов», то есть «мясо по-строгановски». В отличие от старинного кушанья – «скоблянки», как издавна на Руси называлось строганое мясо.

По сложившейся ресторанной традиции, к бефстроганову подавался гарнир под названием «Картофель а ля Пушкин». Его появление в кулинарных рецептах связано с одной из легенд о пребывании Пушкина в Михайловском. Будто бы вернувшись однажды заполночь из Тригорского, Пушкин застал свою любимую няню давно спящей и, не желая будить ее, решил сам приготовить себе поздний холостяцкий ужин. В доме ничего, кроме холодной картошки в мундире не оказалось. Не мудрствуя лукаво, Пушкин очистил ее и обжарил в масле. Случайно приготовленное блюдо оказалось таким вкусным, что на следующий день он решил угостить им своих друзей. Постепенно слава об этом нехитром ужине дошла до всех знакомых поэта. Такова легенда.

В 1899 году в Михайловском отмечали столетие со дня рождения великого поэта. Столичные рестораны состязались в любви к гению русской поэзии. В многочисленных павильонах предлагался коньяк в бутылках, пробки которых были сделаны в форме шляпы поэта, деревенские салаты под названием «Евгений Онегин», шоколадные плитки с портретами Пушкина и т. д. и т. д. Среди прочего, любовь народа приобрел жареный «Картофель а ля Пушкин». Праздник кончился. Но с тех самых пор «Картофель а ля Пушкин» занял почетное место в ресторанных меню.

Еще одним характерным примером затаенного, завуалированного присутствия имени в городском фольклоре может служить блокадная поговорка «Получить попок», то есть скудный продовольственный паек, выдачей которых распоряжался председатель Ленсовета П. С. Попков (1903–1950). Такая контаминация, или смешение в одном слове двух элементов разных слов, в фольклоре часто приводила к блестящим результатам, и в дальнейшем мы еще встретимся с этим языковым явлением.

Так или иначе, тайно или явно, но петербургское имя в петербургском фольклоре издавна занимает достаточно прочное место. Одним из первых это почетное место занял близкий сподвижник Петра I, государственный и военный деятель Яков Вилимович Брюс (1670–1735). Его именем фольклор назвал первый, так называемый Гражданский, или «Брюсов», календарь, хотя, согласно одной малоизвестной легенде, Брюс не имел к нему никакого отношения.

Брюс был личностью неординарной. В Петербурге он слыл магом и чародеем, чернокнижником и волшебником. До сих пор можно услышать легенды о хитростях, которые во множестве знал Брюс. Говорили, что он даже сумел сотворить человека из живых цветов. Это была женщина необыкновенной красоты. Оставалось только душу в нее вложить. Да на беду увидела ее – свою соперницу – в замочную скважину жена Брюса. Ворвалась она в комнату и разрушила девушку, сделанную из цветов.

Остаться навсегда в фольклоре можно было по любому поводу, но, как правило, основания оказывались и не случайными, и логически объяснимыми. Сохранилась легенда, что император Александр III (1845–1894) был «тайным алкоголиком». Необузданная тяга к выпивке довела его до того, что, уже будучи императором, он заказал специальные сапоги, особые голенища которых позволяли спрятать пол-литровую бутылку коньяка. Так он якобы скрывал свою пагубную страсть от императрицы. Так вот, напиток дореволюционных алкоголиков – смесь одеколонов «Саша» и «Тройного» – называлась: «Александр III».

Иные, более веские причины попасть в фольклор выпали на долю министра внутренних дел, а с 1906 года – председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911), упрямо пытавшегося противопоставить революционному террору всю государственную мощь армии, полиции и суда. В период так называемой столыпинской реакции специальные вагоны для перевозки заключенных стали называть «Столыпинскими», а петли виселиц, во множестве появившихся в России, – «Столыпинскими галстуками».

Нарицательным было в Петербурге и имя некоего палача Кирюшки. Как пишет Вс. Крестовский, он отличался исключительной ловкостью и сноровкой. В конце концов его имя сделалось символом палача, а специальная скамья, на которой наказывали плетьми осужденных, в Петербурге стала называться «Кирюшкиной кобылой».

Если верить свидетельствам современников, в середине 1870-х годов петербургский градоначальник Ф. Ф. Трепов (1812–1889) впервые ввел обычай ранней весной скалывать с мостовых слежавшийся зимний лед. Так это или нет, сказать трудно, но в петербургском фольклоре навсегда остался фразеологизм «Треповская весна». Впрочем, как вспоминает художник М. В. Добужинский, в Петербурге его детства, по времени приблизительно совпадающего с периодом градоначальства Трепова, в ходу была крылатая фраза: «Дворники делают весну в Петербурге». Художник пишет, что «целые полки дворников в белых передниках быстро убирали снег с улиц».

Попасть в городской фольклор, не оставив значительного следа в жизни города, было не просто. Даже не всем венценосным особам это удавалось. У фольклора были свои любимцы. Среди них, конечно же, – Екатерина II (1729–1796). Кроме известных микротопонимов «Катькин садик» (Екатерининский сквер перед Александрийским театром), «Катька» (памятник Екатерине в том же сквере) и замечательной школьной скороговорки «Императрина Екатерица заключила перетурие с мирками», императрица Екатерина оставила свое имя в обиходном названии дореволюционной сторублевой купюры. В народе ее называли: «Катя», «Катюха», «Катька» или «Катенька». Эти же народные названия сохранились и за сторублевыми купюрами советского периода истории.

Бонисты – коллекционеры денежных знаков – хорошо знают и другие банкноты, сохранившие в своем обиходном названии имя еще одного петербуржца. Это так называемые «Чайковки» – бумажные деньги генерала Деникина, подписанные министром финансов его правительства бывшим народником Н. В. Чайковским (1850/51 – 1926). Подробнее о нем мы будем говорить ниже.

Одной из наиболее распространенных разновидностей фольклора была аббревиатура. Это вполне соответствовало творческому духу фольклора, который всегда тяготел либо к созданию новых языковых структур, либо к приданию старым словам нового смысла. Острой и беспощадной пародией на стиль телеграфных переговоров революционной поры остались в петербургском фольклоре превращенные в аббревиатуры фамилии вождей восставшего пролетариата Л. Д. Троцкого (1879–1940), В. И. Ленина (1870–1924) и Г. Е. Зиновьева (1883–1936):

Обмен телеграммами.

Троцкий – Ленину: ТРОЦКИЙ (ТРудное Ограбление Церквей Кончено. Исчезаю. Исчезаю).

Ленин – Троцкому: ЛЕНИН (Лева, Если Награбил Исчезай Немедленно).

Зиновьев – Ленину, копия Троцкому: ЗИНОВЬЕВ (Зачем Исчезать Нужно Ограбить Все Если Возможно).

Ленинградский композитор Василий Павлович Соловьев-Седой (1907–1979), депутат Верховного Совета СССР нескольких созывов, лауреат Ленинской и Сталинских премий, любимец партии и народа, автор знаменитой песни «Подмосковные вечера», которая, если верить легенде, прославила именно подмосковные вечера только после вмешательства «сверху». Первоначальный припев песни был якобы иным: «Если б знали вы, как нам дороги ленинградские вечера…» Среди друзей композитор имел характерное прозвище: «ВПСС».

Имела свое очаровательное прозвище и выдающаяся балерина Театра оперы и балета имени С. М. Кирова Алла Шелест. С любовью и нежностью в Ленинграде ее называли: «ШелестАлла».

Чрезвычайной популярностью пользовался в Петербурге начала XX века загородный ресторан «Вилла Родэ», открытый в 1908 году главным управляющим Крестовского сада Адольфом Родэ. Особенно широкую славу ресторан приобрел после нашумевшего стихотворения Александра Блока «В ресторане», навеянного посещением «Виллы Родэ». В 1918 году ресторан был закрыт. Его владелец А. С. Родэ устроился завхозом Петроградского дома ученых. В те голодные годы Дом ученых стал в буквальном смысле домом для многих петроградских ученых, утративших кров, работу и средства к существованию. В то время этот гостеприимный Дом называли «Родэвспомогательным домом».

Исключительно продуктивным приемом увековечивания в фольклоре какого-либо имени считалось сознательное, доведенное до абсурда, искажение его, придание ему подчеркнуто гротескной, шаржированной, а то и просто карикатурной формы. Небезызвестный государственный деятель первой половины XIX века граф К. В. Нессельроде (1780–1862) остался в петербургском фольклоре не как глава внешнеполитического ведомства, возглавлявший его в течение нескольких десятилетий, а как признанный и почитаемый в светских кругах гастроном. В честь Нессельроде был назван изобретенный его главным поваром пудинг, который готовили из сливок, сахара, яичных желтков, пюре каштанов, цукатов, засахаренных вишен и изюма, вымоченного в молоке. Совсем не случайно прозвищем этого петербургского гурмана было: «Граф Кисель-вроде».

Другой государственный деятель той поры граф П. Н. Игнатьев (1797–1879/80), бывший одно время генерал-губернатором Петербурга, а затем председателем Совета министров, вошел в городской фольклор благодаря изощренному каламбуру: «Гнать, и гнать, ИГНАТЬ ЕГО».

Такой же каламбур, отлитый в пословичную форму, посвящен поставщику соли А. И. Перетцу (1771–1833): «Где соль, там и Перетц».

Кому не знаком прославленный литературный псевдоним Козьма Прутков, под которым в 1850 – 1860-х годах работали поэты А. К. Толстой и братья Жемчужниковы – Алексей, Владимир и Александр. Их коллективному гению принадлежат знаменитые афоризмы и сентенции, вошедшие в золотой фонд русской афористики. Но и Козьма Прутков – личность, как мы знаем, вымышленная – имел свое шуточное фольклорное прозвище: «Кузьма с Прудков» (Прудки – микротопоним, означающий территорию засыпанных в свое время водоемов вблизи Мальцевского рынка).

Старинный род литовских князей Трубецких, выехавших на Русь еще в 1500 году, более четырехсот лет верой и правдой служил своей второй родине. Среди князей Трубецких были философы и военачальники, дипломаты и государственные деятели. Имена многих из них связаны с Петербургом. Трубецкой бастион Петропавловской крепости назван по имени сподвижника Петра I Ю. Ю. Трубецкого. Одним из руководителей восстания декабристов на Сенатской площади был замечательный представитель этого рода С. П. Трубецкой (1790–1860). Приговоренный к вечной каторге, он тридцать лет провел в Нерчинских рудниках и на поселении в Иркутской губернии. Его имя получило неожиданную интерпретацию в детском творчестве:

– Назовите декабристов – друзей Пушкина.

– Друзьями Пушкина были Рылеев, Кюхельбекер и Бастион Трубецкой.

Фольклор никогда не обходился без милого вздора и подкупающей чепухи, украшающих городскую фразеологию, делающих ее соблазнительно пикантной и скандально аппетитной.

В 1885–1886 годах по проекту академика живописи архитектора А. Н. Бенуа (1852–1936) был принципиально изменен фасад Гостиного двора. На нем, к удивлению петербуржцев, появились вычурные лепные украшения, аллегорические фигуры, барочные вазы, пышный купол над центральным входом. Все это мало вязалось с привычным обликом старинного здания. Оценка петербуржцами такого бесцеремонного вмешательства была беспощадной и уничтожающей: «Бенуёвские переделки». Позднее исторический облик Гостиного двора был восстановлен.

В 1935 году подвергся капитальной перестройке и первый постоянный мост через Неву – Благовещенский. К тому времени он назывался мостом Лейтенанта Шмидта. Мост строился в 1842–1850 годах по проекту почетного члена петербургской Академии наук инженера C. B. Кербедза. Рассказывали, что дело это для Петербурга было столь необычным, что Николай I распорядился присваивать Кербедзу очередное воинское звание за возведение каждого нового пролета. Согласно легенде, едва узнав об этом, Кербедз пересмотрел проект в пользу увеличения числа пролетов. Молодой офицер в начале строительства, Кербедз закончил-таки возведение моста в чине генерала.

К 1935 году мост прослужил городу более восьмидесяти лет и уже не отвечал современным требованиям городского хозяйства. Перестройка осуществлялась по проекту академика Г. П. Передерия (1871–1953). Собственно, это была даже не реконструкция, а полная замена всех его конструкций, кроме художественного оформления решетки. В Ленинграде по этому поводу снисходительно-добродушно пошучивали: «Передерий передерил».

Свидетельством славной поры расцвета ленинградского театрального искусства остался в городском фольклоре каламбур: «Достоногов и Товстоевский». В 1970-е годы театральный режиссер Г. А. Товстоногов (1915–1989) работал над сценическим воплощением образов Ф. М. Достоевского (1821–1881) – писателя, имя которого обозначило целый период в общественно-социальной жизни российской столицы, вошедший в историю под названием «Петербург Достоевского».

За очень редким исключением, фольклор не бывает ни агрессивным, ни наступательным. Он ни с кем не борется и никого не побеждает. Совсем не случайно художники известной петербургской группы «Митьки», тяготеющие в своем творчестве к народному искусству, заявляют о себе миролюбивым лозунгом: «Митьки никого не хотят победить». Вместе с тем бывают обстоятельства, когда только фольклор, скандализируя и обостряя ситуацию, способен обнажить всю бессмысленность и нелепость официальной абракадабры.

В январе 1964 года решением Ленгорисполкома ряд улиц Кировского района Ленинграда был назван именами героев Советского Союза – воинов Ленинградского фронта в годы Великой Отечественной войны: А. Д. Гарькавого (1905–1941), А. Г. Корзуна (1911–1943), Н. П. Симоняка (1901–1956), И. И. Тамбасова (1922–1943). Так появились улицы Пограничника Гарькавого, Солдата Корзуна, Генерала Симоняка, Тамбасова. Ничуть не подвергая сомнению право каждого из этих людей быть увековеченными в городской топонимике, надо сказать, что выбор таких непростых фамилий для улиц, близко расположенных друг к другу, оказался не самым удачным. Язык обывателей сопротивлялся такому массированному насилию. Появилось озорное мнемоническое правило, составленное по образцу знаменитой «глокой куздры»: «Гарькавая симоняка тамбаснула корзуна». Виноваты ли достойные носители этих уважаемых фамилий в таком топонимическом ляпсусе?

Незлобивыми фольклорными шутками обернулось появление в том же районе Ленинграда улиц Подводника Кузьмина и Лени Голикова, названных в честь героев обороны Ленинграда П. С. Кузьмина (1914–1943) и юного партизана Л. Голикова (1927–1943). Их тут же прозвали: «Улица Кузьмы Водолазова» и «Улица Лени Голенького».

Есть в Петербурге улица, фольклорное название которой сохранило имена сразу двух петербуржцев, равно великих, но живших в разных исторических эпохах: замечательного архитектора К. И. Росси (1775–1849) и выдающегося писателя-сатирика M. М. Зощенко (1895–1958). Ленинградцы вспоминают, что в 1930-х годах слава Зощенко достигла такой высоты, что имя его было буквально у всех на слуху. В то же время иностранное слово «зодчий» звучало как-то невнятно. Поэтому простодушные кондукторы автобусов объявляли остановку на улице Зодчего Росси своеобразно: «Улица Зощенко Росси». Кстати, видимо по той же причине, эта улица имела и другое фольклорное название: «Улица Заячья Роща».

Искажение названий – в пользу облегчения произношения – не является привилегией нашего времени, как это может показаться на первый взгляд. Подобный опыт давно известен Петербургской топонимике. Причем зачастую искаженное название вытесняло правильное и становилось в конце концов официальным.

Значительное место в микротопонимике Петербурга занимают обиходные названия продовольственных магазинов, лечебных и учебных заведений, доходных домов, театров и других городских объектов. Многие из этих названий образованы от фамилий городских жителей всех периодов истории Петербурга. Адреса «Филипповских булочных» разбросаны по всему Петербургу: Гороховая, 29; Невский, 45 и 172; Садовая, 45; Вознесенский, 43, и т. д. На углу Невского и Владимирского проспектов до сих пор расположен магазин, который в быту называют «Соловьевским». В городе и сейчас знают старые доходные дома, принадлежавшие когда-то гласному Городской думы В. П. Лихачеву и издателю газеты «Свет» В. В. Комарову. В старом Петербурге их называли соответственно – «Лихачевки» и «Комаровки». Родильный дом № 6 имени профессора В. Ф. Снегирева, что на улице Маяковского, в просторечии известен как «Снегиревка». А одна из старейших в городе поликлиника № 81 – бывшая Максимилиановская лечебница, основанная почетным членом Общества попечения бедных герцогом Максимилианом Лейхтенбергским, запросто называют «Максимилиановкой».

С 1975 года Театром драмы имени А. С. Пушкина руководил И. О. Горбачев, актер, игравший на сцене этого театра с 1954 года. Между тем престиж знаменитого в прошлом театрального коллектива с приходом к руководству Горбачева резко упал, не поднимаясь затем выше уровня заштатного провинциального театра. Именно в это время прославленному ранее театру ленинградцы присвоили обидное прозвище: «Корыто Горбачева».

Фольклорные названия многих учебных заведений чаще всего своими корнями уходят в шумные студенческие тусовки. Меткое и беспощадное слово молодых остроумцев, случайно брошенное и на лету подхваченное стоустой молвой, навсегда становилось вторым, параллельным названием института. Ленинградский университет имени А. А. Жданова превратился в «Университет имени Мариуполя» – по городу Мариуполю, переименованному в свое время в город Жданов в честь секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) А. А. Жданова (1896–1948); Институт культуры имени Н. К. Крупской (1869–1939) среди студенческой молодежи был известен как «Бордель пани Крупской»; Академия художеств слывет «Угаровкой» – по имени ее президента Б. С. Угарова (1922–1991); студенты и преподаватели Горного института включили в обиходное название своего вуза имя его ректора H. М. Проскурякова, и теперь институт известен как «Проскурятник».

К этому же ряду относится дореволюционный топоним «Майская школа», сохранивший имя замечательного педагога К. И. Мая (1824–1895), основавшего в 1856 году на Васильевском острове старейшую петербургскую частную гимназию. В официальных документах она называлась просто гимназия К. И. Мая. Ее выпускники оставили значительный след в русской культуре. Среди них было много крупных архитекторов и художников: А. Н. Бенуа, Н. К. Рерих, М. В. Добужинский, И. А. Фомин и многие другие.

За двести с лишним лет существования Петербурга, с 1703 по 1917 год, в пределах его современных границ было выстроено более 800 молитвенных домов различных конфессий, в том числе приходские и домовые церкви, кафедральные соборы и одинокие часовни, монастырские храмы и другие культовые сооружения. Многие из них были разрушены временем, многие – людьми, некоторые перестроены для хозяйственных и производственных нужд и стали при этом совершенно неузнаваемы. Но в строительной летописи города все они сохранили свои официальные названия во имя тех святых или в память тех событий религиозной жизни, которым в свое время были посвящены. Среди этого множества церковных построек есть немало таких, что возводились стараниями частных лиц, на их средства и под их неусыпным попечительским наблюдением. Такие храмы, как правило, кроме официальных названий имеют и другие, просторечные, в которых благодарные прихожане старались сохранить имя благотворителя, или, как говорили в старину, жертвователя. Вот только некоторые из таких церквей.

В 1850–1852 годах на Волковском кладбище по проекту архитектора Ф. И. Руска была возведена церковь во имя Всех Святых. Церковь строилась на средства богатейшего купца того времени П. И. Пономарева (1774–1853) и потому в народе она получила название «Пономаревской». Там же на Волковском кладбище над могилой почившего И. М. Крюкова стараниями потомственной почетной гражданки П. М. Крюковой архитектор И. А. Аристархов построил церковь, прозванную в народе «Крюковской». Ее официальное название – церковь во имя Святого Иова Многострадального – менее употребительно, чем обиходное прозвище. Старинное Волковское кладбище богато молитвенными домами. Некоторые из них не дожили до наших дней. Так, в 1929 году была разобрана церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы. Она была возведена на пожертвования семьи богатых табачных фабрикантов Колобовых. В народе ее называли «Колобовской».

Летом 1825 года в Петербурге произошла дуэль между флигель-адъютантом Владимиром Дмитриевичем Новосильцевым и членом тайного общества поручиком Константином Черновым. Событие, взволновавшее многих и получившее мощный общественный отклик. Оба дуэлянта были смертельно ранены. Через десять лет в память о сыне Е. В. Новосильцева возвела в Лесном церковь во имя Святого Равноапостольного Владимира. Церковь в Петербурге называли «Новосильцевской». В 1932 году эту церковь, построенную крупным петербургским зодчим И. И. Шарлеманем, взорвали.

В 1960-х годах была уничтожена церковь Покрова Пресвятой Богородицы в бывшей Троице-Сергиевой пустыни вблизи Стрельны. Строилась она по проекту Р. И. Кузьмина и Ю. А. Боссе в 1859–1863 годах на деньги князя М. В. Кочубея. В просторечии ее так и называли – «Кочубеевской».

Не сохранилась и широко известная в свое время в народе под названием «Кикинская» церковь Сошествия Святого Духа на Митрофаниевском кладбище. Она строилась на средства петербургского купца Кикина. Церковь разрушили в 1929 году.

В то «богоборческое» время была уничтожена церковь во имя иконы Божией Матери Всех Скорбящих Радость на Новодевичьем кладбище. Она была возведена усилиями известной петербургской красавицы Авроры Карамзиной над могилой ее мужа полковника Андрея Николаевича Карамзина, убитого в Крыму в 1854 году. В Петербурге иначе как «Карамзинской» церковь не называли.

Кроме имен жертвователей фольклорные названия петербургских культовых сооружений сохранили имена и других славных петербуржцев. Так, одну из старейших в Петербурге церковь во имя Святого Пророка Илии при Пороховых заводах, выстроенную в 1781–1785 годах предположительно по проекту И. Е. Старова и до сих пор украшающую панораму шоссе Революции, называют «Суворовской». Согласно легендам, в ней венчался великий полководец. А Конюшенную церковь, где в феврале 1837 года отпевали А. С. Пушкина и откуда гроб с его телом был увезен для захоронения в Святогорский монастырь, в обиходе петербуржцы зовут «Пушкинской».

Сложилась определенная закономерность. Чем сложнее были периоды городской истории, тем чаще руководители города становились героями городского фольклора. В послевоенном Ленинграде – Петербурге таких периодов два: пресловутый период застоя, олицетворением которого стал первый секретарь Ленинградского обкома КПСС с 1970 года Григорий Васильевич Романов (р. 1923) и годы наиболее бурного развития российской демократии, на который приходится деятельность первого мэра Петербурга – Анатолия Александровича Собчака. О Романове сложено достаточно большое количество легенд и анекдотов, о которых мы, в силу того, что это выходит за рамки книги, говорить не будем. Напомним только о фольклоре, связанном непосредственно с его именем.

Чванливого и напыщенного Григория Васильевича ленинградцы с ядовитым сарказмом называли: «ГэВэ», а дом на улице Куйбышева, № 1/5, где он проживал, – «Домом Гришки Романова». По аналогии с «Домом Гришки Распутина», что на Гороховой улице. Но одно из самых ярких народных названий заслужила так называемая Дамба – комплекс защитных сооружений нашего города от наводнений. Идейным организатором строительства Дамбы был Романов. В народе она так и называлась: «Дамба Романовна».

Легенд о Собчаке сложить не успели. Слишком короткое время руководил он городом. А, главное, вся его общественная деятельность, благодаря изменившейся политической обстановке в России, была на виду. Тайн, традиционно провоцирующих возникновение легенд, было мало, да и те тут же с помощью средств массовой информации становились явью. Легенд не осталось. Но ехидных насмешек, добродушных острот, веселых каламбуров и откровенно циничного зубоскальства было достаточно. В том числе благодаря его неординарной фамилии, так легко поддающейся трансформации.

Все понимали, что Собчак олицетворял власть. Поэтому лозунг: «Собчачья власть – собачья жизнь», несмотря на неимоверные усилия левых радикалов, был адресован не столько лично ему, сколько власти вообще, власти как таковой. Так же как и формула жизни большинства выбитых из привычной колеи партрабочих и совслужащих: «Собчачья жизнь». Правда, в пылу полемики, разгоревшейся в 1991 году вокруг предполагаемого объявления Петербурга зоной свободного предпринимательства (ЗСП), особенно непримиримые в споре и неразборчивые в словах оппоненты расшифровывали аббревиатуру ЗСП: «Зона Собчаковского Произвола». Но это были всего лишь малые эпизоды в большой борьбе, и вряд ли запомнились кому-либо в Петербурге. Но вот микротопоним «Собчачьи выселки», как стали называть наиболее удаленные от центра районы массового жилищного строительства, остался, надо полагать, надолго в фольклорной летописи города.

Как мы уже говорили, были и веселые безобидные каламбуры. Пародируя намечавшиеся уже тогда, но еще неуклюжие хозяйственные связи между Петербургом как самостоятельным субъектом Российской Федерации и независимой Украиной, президентом которой в то время был Л. М. Кравчук, петербургские острословы предложили актуальный лозунг: «Бизнесмены Киева и Петербурга, создадим новую фирму „Собчук и Кравчак!“».

До того как стать мэром, Собчак работал председателем Ленинградского совета народных депутатов. Председателем исполкома Ленсовета в то время был А. А. Щелканов – общественный деятель, порядком подзабытый современными петербуржцами. Обратимся к городскому фольклору. Вспомним, как бесславно закончилась великая партийная битва с «зеленым змием», как на безбрежном пустынном поле этой исторической брани, словно грибы после дождя, выросли ларьки и ларечки, лотки и прилавки, где услужливые коробейники предлагали винно-водочные изделия неправдоподобно широкого ассортимента. Но самым любимым кушаньем петербургских алкоголиков и тогда оставалась родная русская водочка привычного разлива: пол-литра и маленькая, которые на языке освободившихся от политической опеки обывателей назывались: «Собчак и щелканчик».

12 июня 1991 года в ходе проведенного в Ленинграде референдума 54 % горожан решительно высказались за возвращение городу его исторического названия. Город вновь стал Санкт-Петербургом. Более полугода, предшествовавшие этому событию, были ознаменованы острейшей борьбой мнений, непримиримым противостоянием сторон и небывалой творческой энергией всех без исключения ленинградцев. Фонтаны народного творчества, что называется, били ключом. Диапазон вариантов и предложений названия города варьировался от Петербурга, предлагавшегося воинственными атеистами, кажется, единственно ради отрицания ненавистной приставки Санкт, до примирительного Невограда. Конечно, такой всплеск мифотворчества был спровоцирован предстоящим референдумом. Но и на протяжении всей истории Петербурга название его в фольклоре всегда претерпевало изменения – то ли просто в угоду тем или иным социальным условиям, то ли для более яркой, более выразительной характеристики этих условий. Причем, чаще всего для этого использовались имена власть имущих.

Уже в XVIII веке официальное название Санкт-Петербург уживалось с более демократическим Петроград – названием, в котором горожане хотели видеть имя основателя своего великого города. И даже обиходное Петербург, без официальной приставки Санкт, было гораздо ближе и понятней простому человеку. Надо заметить, что каждое из приведенных вариантов названий несло в себе ярко выраженные сословные признаки, о которых с тонкой иронией писал ленинградский писатель Леонид Борисов в повести «Волшебник из Гель-Гью»: «Был поздний холодный вечер… Питеряне в этот час ужинали, петербуржцы сидели в театрах, жители Санкт-Петербурга собирались на балы и рауты».

Уже в то время наряду с просторечным Питером появился величественный грекоязычный Петрополь, и славяноподобный Петрослав, и частушечный Питер-град, и просто град Питер. Но во всех случаях эти названия первоисточником имели имя Петра, только Петра, и никого больше, кроме Петра. Такая беспрецедентная монополизация одного имени продолжалась вплоть до 1917 года. Только с победой марксистско-ленинской идеологии были внесены существенные коррективы в стихийные процессы образования фольклорных топонимов. Появились и другие имена. Во-первых: «Ленинбург» – вероятно, в память о возвращении Владимира Ильича в Петроград в запломбированном немецком вагоне и о его финансовой поддержке кайзеровской Германией.

Из руководителей государства претендентом на увековечение имени в ленинградском фольклоре оказался Леонид Ильич Брежнев, неравнодушный, как это хорошо известно, к любым знакам общественного внимания – от государственных наград до упоминания в студенческом фольклоре. С изощренной издевательской учтивостью, оценивая Ленинград эпохи Григория Васильевича Романова, ленинградские острословы не очень осторожно шутили: «Лёнинград».

Последним первым секретарем обкома КПСС в Ленинграде был Б. В. Гидаспов. Его начальственный апломб не уступал пресловутому романовскому чванству. Сохранилась легенда о том, как при вступлении в высокую должность на вопрос журналиста: «Почему именно он?», Борис Вениаминович, ничуть не смутившись, ответил: «Если не я, то кто же?» Неудивительно, что немедленно появились разговоры о «Гидаспов-бурге».

И, наконец, «Собчакбург». Думается, что появление этого фольклорного топонима более связано с общим процессом мифотворчества накануне референдума, о чем мы уже говорили, и менее с личностью самого Анатолия Александровича. Хотя, Бог его знает, симпатии горожан далеко не всегда были на его стороне. Радикалов, пытавшихся его смертельно укусить, подвергнуть остракизму или хотя бы мимоходом лягнуть, было достаточно.

В заключение хочется еще раз подчеркнуть, что сам факт введения в словообразовательный процесс такого количества имен следует считать бесспорной заслугой петербургского городского фольклора. Не обо всем мы сказали. Далеко не всех перечислили. Но, перефразируя известную библейскую притчу, легко вывести формулу петербургской общности, хорошо известную далеко за пределами северной столицы: «Как твое имя, петербуржец?» – «Имя мое легион».

Альтернативная топонимика в устном и народном творчестве Петербурга

После опустошительных пожаров 1736 и 1737 годов, в результате которых выгорела значительная часть Петербурга, указом императрицы Анны Иоанновны была учреждена «Комиссия о Санкт-Петербургском строении». В задачу Комиссии входили вопросы планировки и застройки города. В 1738 году по ее предложению улицам и площадям Петербурга впервые были присвоены наименования. Их писали на специальных табличках, укрепленных на высоких деревянных столбах. С известной долей условности можно считать, что тогда-то и родилась официальная петербургская топонимика. До этого обыватели сами называли улицы по каким-либо ярко выраженным внешним признакам, либо по именам домовладельцев. Одни и те же улицы при этом могли иметь несколько названий. Таким образом возможностей для выбора единственного имени у Комиссии было достаточно. Этот принцип определения официального названия сохранялся очень долго, чуть ли не до середины XIX века. Официальная топонимика старательно следовала за народной, письменно закрепляя на городской карте названия, издавна бытовавшие в просторечии.

Исключительно благодаря такому подходу в Петербурге сложилась небогатая по объему, но уникальная в своем роде коллекция топонимических курьезов – официально зарегистрированных названий, являющихся на самом деле искаженным вариантом просторечного имени. Так, одна из старейших петербургских улиц – Большая Зеленина – в первой четверти XIX века была всего лишь безлюдной дорогой к Зелейному, то есть пороховому (от слова «зелье» – порох), заводу, переведенному сюда, на далекую окраину Петербурга, из Москвы. Дорога, а затем и улица так и назывались Зелейной. В просторечии это название вскоре трансформировалось в Зеленину улицу. Со временем фольклорный вариант прижился.

Такое же искаженное название носит и современная Моховая улица. В начале XVIII века Петр I перевел из Москвы в Петербург Хамовный двор (от старинного русского слова «хамовник» – ткач). Первоначально московские ткачи селились вблизи Адмиралтейства, но затем им определили постоянное место проживания на левом берегу Фонтанки. Образовалась слобода, одну из улиц которой стали называть Хамовой, или Хамовской. Но устаревшее слово не прижилось на новом месте и постепенно улицу стали называть Моховой.

Такая же судьба выпала на долю переулка, пробитого от Фонтанки к даче лейб-медика Ж. А. Лестока. Как только не называли этот, вначале вообще безымянный проезд – и Лестоковым, и Лештоковым, и Лещуковым. Только в 1851 году ему официально было присвоено название Лештуков.

Подверглась искажению в фольклоре и фамилия корабельного мастера иностранца Аладчанина, который жил в собственном доме на берегу Екатерининского канала. Когда в конце XVIII века недалеко от его дома через канал перебросили постоянный мост, то назвали его искаженным в просторечии именем петербургского корабела – Аларчин мост.

Еще более любопытна история названия дачного поселка Осиновая Роща. Первые жилые дома появились здесь на месте старинной шведской мызы. В первой половине XIX века в Осиновой Роще была усадьба князей Вяземских. В это время вокруг дворцового комплекса, построенного по проекту архитектора В. И. Беретти, разбили парк. Но даже в обширном перечне парковых деревьев и кустарников, приведенных в статье «Осиновая Роща» в энциклопедическом справочнике «Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград» (М., 1992), лиственное дерево «осина», название которого легло в основу наименования поселка, не упоминается ни разу. И это не случайно.

Если мы обратимся к старинным описаниям Петербурга, в частности к вышедшему в конце XVIII века на русском языке труду И. Г. Георги «Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятностей оного с планом», то узнаем, что первоначальное название интересующего нас поселка не Осиновая, а Осиная Роща – от ос, во множестве водившихся в тех благодатных местах. Искаженный фольклорный вариант в очередной раз оказался более жизнеспособным и вытеснил в конце концов исторически правильное и этимологически верное название.

Таким образом, топонимическую карту города создавали в полном согласии друг с другом и официальный Петербург, и его низовая культура, то есть фольклор. Это было похоже на попытки некоторых современных градостроителей придать созданию сети внутриквартальных переходов некий осмысленный характер. Сначала населению предоставлялась естественная возможность протаптывать трассы будущих дорожек и только затем им придавался узаконенный вид. При таком подходе все возможные противоречия сами собой исчезали.

В случае с топонимикой, как говорили до 1738 года: «В доме капитана Кошелева в Морской слободе», так и продолжали говорить затем: «В доме капитана Кошелева в Большой Морской улице». Нумерация домов появилась гораздо позже, в самом конце XVIII века. Никаких противоречий, повторимся, не было. Не было и почвы для возникновения альтернативной или параллельной топонимики. Некоторые разночтения в старинных названиях городских реалий просто говорили об их первоначальной многовариантности. Выживали наиболее жизнеспособные, остальные постепенно исчезали, в отличие, скажем, от современной фольклорной топонимики, которая существует одновременно с официальной, порой не уступая ей ни в популярности, ни в частоте бытового употребления. Но об этом позже.

Впрочем, к середине XIX века будущие противоречия уже угадывались. По городу из уст в уста передавались стихи будто бы из какого-то нашумевшего водевиля:

По Садовой по Большой Нет березки ни одной. По Гороховой я шел, А гороху не нашел. Море видеть я хотел И в Морскую полетел, Но и в Малой, и в Большой Капли нет воды морской.

Одновременно с созданием вариантов будущих официальных названий прерогативой раннего петербургского фольклора, уже по определению, стало мифотворчество. Для первых петербуржцев, а это в основном были солдаты, пленные шведы, да работные люди, согнанные на строительство новой столицы практически со всех концов тогдашней России, территория невской дельты была в полном смысле слова Terra incognita – таинственной неизвестной землей. Они ее узнавали. И не в последнюю очередь через названия. Вокруг непонятных «чухонских» названий складывались романтические легенды. Они предлагали собственные толкования, чаще всего не имевшие ничего общего с исторической реальностью. Но именно в этом и состояла их прелесть.

Один из самых известных островов в дельте Невы – Елагин – получил свое современное название только после 1777 года, когда владельцем его стал обер-гофмейстер императорского двора Иван Перфильевич Елагин. До этого остров несколько раз менял свои имена. Но первоначально, в 1703 году, он назывался Мишин, или Михайлин. На старинных финских и шведских картах он так и назывался Мистуласаари, что в переводе означает Медвежий остров. Очевидно, название это было дано острову финскими охотниками, по аналогии с другими островами невской дельты: Заячьим, Лосиным (ныне Васильевский), Вороньиным (ныне Аптекарский), Кошачьим (ныне Канонерский) и т. д. Однако вот как объясняет название Медвежий остров петербургская легенда в пересказе Столпянского.

«В одну из светлых майских ночей 1703 года маленький отряд преображенцев делал рекогносцировку на островах дельты Невы. Осторожно шли русские солдаты по небольшому крайнему ко взморью островку, пробираясь с трудом в болотистом лесу. Вдруг послышался какой-то треск. Солдаты остановились, взяли ружья на приклад и стали всматриваться в едва зеленеющие кусты, стараясь разглядеть, где же притаились шведы. И вдруг из-за большого повалившегося дерева, из кучи бурелома с ревом поднялась фигура большого медведя. „Тьфу, ты, пропасть, – вырвалось у одного из русских, – думали шведов увидеть, а на мишку напоролись, значит остров этот не шведский, а Мишкин“».

Подобные легенды имеют многие петербургские острова, в том числе Крестовский, Каменный, Матисов и другие. Все они широко известны и нет надобности повторяться. Напомним только легенды Васильевского острова. Их несколько, и все они связаны с именем Василий, хотя на финских картах допетербургской поры он назывался Хирвисаари, то есть Лосиный, о чем уже вскользь упоминалось. В то же время еще в 1500 году в переписной окладной книге Водской пятины Великого Новгорода крупнейший остров в дельте Невы упоминается под названием Васильев. Одна из легенд связывает это название с именем тогдашнего владельца острова новгородского посадника Василия Селезня, казненного великим князем московским Иваном III. По другой, не менее распространенной легенде, название Васильевский остров ведется от имени некоего рыбака Василия, проживавшего когда-то в незапамятные времена на острове вместе со своей женой Василисой. До сих пор среди петербуржцев существует уверенность, что именно эти легендарные аборигены изображены в скульптурах у подножий Ростральных колонн. В народе их так и называют: Василий и Василиса. Но предания петровского Петербурга утверждают, что остров назван Васильевским в честь Василия Дмитриевича Корчмина, командовавшего артиллерийской батареей на Стрелке острова в первые дни основания Петербурга. Будто бы Петр I посылал ему приказы по адресу: «Василию – на остров».

Среди многочисленных легенд раннего Петербурга, пытавшихся объяснить происхождение того или иного топонима, есть легенда о реке Луппе, которая, как это ни удивительно, имеет два официальных названия. В границах города эта река называется Луппой, а за его пределами, в верхнем своем течении – Лубьей. Именно так, двумя названиями и обозначена на всех городских планах и картах эта впадающая в реку Охту малоизвестная речка. Лубья – название более древнее, и историки возводят его к имени некоего Лубика, чья мельница в очень давние времена находилась в верховьях реки. А вокруг Луппы сложилась весьма оригинальная легенда. При Петре I на Охте были построены большие пороховые заводы, на которых работали крепостные крестьяне. Селились они на берегах Охты и Лубьи. Вблизи Лубьи для них были поставлены деревянные бани. Возле одной из бань устроили место для публичных телесных наказаний. Провинившегося привязывали к особой скамье и били батогами и розгами, да так, что кожа начинала трескаться и лупиться. Именно от слова «лупить», если верить легенде, река Лубья в районе Пороховых заводов и стала называться вторым именем – Луппа.

Загадочное нерусское название Охта, до сих пор с трудом поддающееся этимологическому исследованию, фольклор, не мудрствуя лукаво и не вдаваясь в лингвистические тонкости, объясняет просто и общедоступно. Во время осады Ниеншанца – укрепленной шведской крепости на правом берегу Невы, рассказывает героическая легенда времен Северной войны, Петр I стоял на левом берегу и грозил «ТОЙ» стороне, которую долго не мог одолеть: «ОХ, ТА сторона». По другой легенде, уже после победы над шведами царь Петр перебрался однажды на лодке на правый берег Невы, где жили работные люди Партикулярной верфи, обслуживавшие пильные, гонтовые и другие заводы. Едва вылез из ялика и вышел на одну из появившихся здесь улиц, как провалился в грязь. Когда же вернулся во дворец и рассказывал своим приближенным о случившейся оказии, то шутливо ворчал, скидывая промокшую грязную одежду: «ОХ, ТА сторона». С тех пор, мол, и стали называть эту заречную окраину Петербурга Охтой.

Третью легенду любят рассказывать охтинские старожилы. Один из проспектов на Охте был выложен булыжником, да так, что лучше бы остался немощеным. Весь он был в рытвинах, ухабах, яминах и колдобинах. Пока проедешь на телеге или извозчике, не раз подпрыгнешь, да воскликнешь: «Ох! Ты! Ох! Та!» Вот, оказывается, откуда пошло такое привычное сегодня название – Охта.

Считается, что название поселка Парголово на севере Петербурга происходит от бывшей здесь старинной деревни Паркола, название которой, в свою очередь, родилось от собственного финского имени Парко. Одновременно название Парголово многие выводили из финского слова «пергана» – черт. Старинные легенды утверждают, что местность, занимаемая этим селением, в старину была сплошь покрыта дремучим лесом, наводившим на местных жителей суеверный страх. Между тем петербургская фольклорная традиция связывает его с Северной войной и основателем Петербурга Петром I.

Поселок Парголово, как известно, делился на 1-е, 2-е и 3-е Парголово, так как в свое время он образовался путем естественного слияния трех старинных деревенек. В начале Северной войны, рассказывает петербургская легенда, здесь трижды происходили жестокие сражения со шведами. Бились так, что ПАР из ГОЛОВ воинов шел.

А еще, говорят, во время одного из сражений Петр якобы почувствовал себя плохо. У него закружилась голова так, что он не мог «мыслить и соображать». Петр собрал всех своих военачальников и признался, что у него «пар в голове». В память об этом эпизоде войны Парголово и назвали таким непривычным для русского слуха именем.

Недалеко от лесистого и холмистого Парголова находится возвышенность, с которой хорошо просматривается Петербург. С давних времен место это зовется Поклонной горой. Попытки объяснить это название сводятся к двум допетербургским преданиям, тесно связанным с обычаями, уходящими в глубокую древность. Согласно одному из них, давние обитатели здешних мест – карелы – по традиции предков устраивали на возвышенных местах молельни и в праздничные дни приходили к ним поклоняться языческим богам. Одна такая молельня находилась будто бы здесь, на Поклонной горе. Согласно другому, столь же старинному преданию, название это обязано обычаю русских людей при въезде в город и выезде из него класть земные поклоны. Но есть еще одно, уже петербургское предание, согласно которому именно отсюда, с этой горы побежденные шведы посылали своих послов на поклон к Петру I.

Между тем ни основание Петербурга, ни ряд блистательных побед Петра I окончания Северной войны не приблизили. Война продолжалась. В честь одной из побед над шведами Петр I недалеко от взморья заложил Юлианковскую церковь. В народе это название упростилось, и церковь стали называть Ульянковской, от чего выводили и название селения вокруг нее. На самом деле название Ульянка ученые возводят к названию древней финской деревушки Уляла, которая, согласно «Географическому чертежу Ижорской земли», находилась «в Дудергофском погосте восточнее Стреляной мызы», приблизительно на том месте, где расположена нынешняя Ульянка.

В то же время просторечное название церкви ассоциировалось с некой Ульяной, которая, став с тех пор любимой героиней петербургского фольклора, будоражит и подпитывает неиссякаемую творческую энергию народных масс.

По одной легенде, на обочине старой Петергофской дороги, на краю безымянной деревушки в несколько дворов, при Петре I некая предприимчивая Ульяна завела кабачок, пользовавшийся широкой популярностью у путешественников. От этой легендарной Ульяны будто бы и пошло название известного района Петербурга.

По другой, царь Петр, проезжая однажды этими местами, увидел стоявшую у дороги молодуху, остановил экипаж, вылез из него и спросил, как ее зовут. Она ответила: «Ульянка», и, смутившись, опустила голову. С тех пор и зовется это место Ульянкой.

Удивительна необыкновенная устойчивость фольклорной традиции. В 1930-х годах известную больницу для душевнобольных на Петергофской дороге назвали именем великого швейцарского невропатолога и психиатра Огюста Фореля. И родилась легенда, в которой магическую роль сыграли уже два имени, одно из которых, впрочем, вполне реально. Легенда рассказывает, что в районе современного Кировского жилгородка есть речка, которая издавна славится форелью. Еще петербургская знать ездила туда на рыбалку и останавливалась «на уху» в стоявшем на берегу реки домике, где жила крестьянка Ульяна, варившая из форели замечательную уху. Так и говорили: «Остановимся у Ульяны, отведаем форели».

Далеко не все топонимы, бытовавшие в народе, дожили до наших дней. Одни из них не выдержали испытания временем и в борьбе за официальный статус уступили место более живучим вариантам. Другие исчезли вместе с объектом названия. Немногие сохранились, и ничего на самом деле уже не обозначая, остаются тем не менее уникальными свидетелями далекой петербургской истории. Так, например, заболоченные, богатые сочными травами козьи выпасы в Петербурге назывались «Козьими болотами». Этот старинный топоним был, очевидно, в свое время так распространен, что даже до нас дошли свидетельства о целых трех «Козьих болотах». Одно из них, наиболее известное, находилось в Коломне, в районе реки Пряжки, в самом конце Торговой улицы. Другое «Козье болото» располагалось рядом с Пушкарской слободой, там, где ныне проходят Большая и Малая Пушкарские улицы. Именно это болото вошло в мрачную петербургскую поговорку: «Венчали ту свадьбу на Козьем болоте, дружка да свашка – топорик да плашка». Вблизи этого «Козьего болота» находился первый в Петербурге так называемый Обжорный рынок, посреди которого на дощатом эшафоте вершили скорый царский суд петербургские палачи.

И, наконец, третье, известное из литературы «Козье болото» было вблизи современной улицы Костюшко в Московском районе.

К таким же, в значительной степени утратившим свою коммуникативную функцию топонимам, следует отнести «Мокруши» – постоянно затопляемый при малейших наводнениях район вокруг Князь-Владимирского собора на Петроградской стороне.

В начале XVIII века обочины Боровой и Разъезжей улиц украшали высокие пни, оставшиеся от вырубленного при прокладке улиц леса. С тех пор этот район называли «Пеньками», или «Большими пеньками». А широко известный в современном Петербурге топоним Пески издавна принадлежит наиболее возвышенной, с сухим песчаным грунтом части города вокруг бывших Рождественских, ныне Советских улиц.

На первый взгляд, странное и не очень понятное имя получила в просторечии местность к юго-западу от Большого проспекта Васильевского острова. В старину ее называли «Чекушами». В XVIII веке здесь стояли склады, где хранилась мука. Однако из-за того, что территория эта постоянно подтапливалась даже при незначительных подъемах воды в Неве, мука подмокала и спрессовывалась. Ее разбивали и дробили специальными колотушками, которые называли – чекушами. Это название и перешло на местность.

В 1723 году московский Семеновский полк был передислоцирован в Петербург. Сначала он располагался на Петроградской стороне, но вскоре получил постоянное место пребывания вблизи Загородного проспекта на огромной территории от современного Московского проспекта до Звенигородской улицы. Вся эта местность была разделена на полковые дворы, которые впоследствии образовали улицы, названные по городам Московской губернии: Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская, Бронницкая. Для запоминания такого однообразного ряда названий в Петербурге изобрели первое мнемоническое (от Мнемозины – богини памяти у древних греков) правило: «Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины». По первым буквам этой фразы легко вспомнить и название, и место расположения любой из улиц. Так вот, весь обширный район квартирования Семеновского полка петербуржцы окрестили «Семенцами», или «Сименцами». В литературе встречается и то, и другое написание. Нет уже Семеновского полка, Семеновский плац – место проведения солдатских учений и смотров – превратился в Пионерскую площадь с Театром юных зрителей, запершим перспективу Гороховой улицы, офицерские дома давно уже уступили место обывательским постройкам, а старинный фольклорный топоним до сих пор широко бытует среди петербуржцев.

В 1863–1864 годах на засыпанной территории «гаванца», или ковша для захода малых судов с Невы к Таврическому дворцу, петербургское «общество водопроводов» возвело первую в городе водонапорную башню – красно-кирпичный, так называемый «адмиралтейский» образец промышленной петербургской архитектуры. Но очень долгое время в народе эта местность по традиции называлась «Ковшом».

Огромный многонаселенный промышленный Петербург всегда был окружен гигантскими мусорными свалками. Многие из них со временем превращались в строительные площадки, на которых возводились заводские корпуса или многоэтажные жилые здания. Но память об этих постоянно дымящихся и тлевших курганах жила в фольклоре. Такие пустыри, заваленные бытовыми и промышленными отходами, которые постоянно прели и курились, распространяя зловонный густой туман, в народе назывались «Горячими полями». Одно из них было за Невской заставой, другое – напротив Новодевичьего кладбища на Московском проспекте. Были и другие, но в фольклоре память о них, кажется, не сохранилась.

Особенно на слуху у петербуржцев фольклор, связанный с улицами и проспектами города. Количество его велико, а содержание многообразно. Один только Невский проспект в фольклоре представлен такими микротопонимами, как «Невский брод», «Бродвей», «Бродик», «Бродвей-центр»… Одно время Невский проспект официально был переименован в проспект 25-го Октября. Владимир Набоков вспоминал о «проспекте какого-то октября, куда вливается удивленный Герцен». Надо полагать, что «Герцен» – это улица Герцена. В городе в то время рассказывали анекдот: старушка спрашивает у милиционера, как ей пройти в Пассаж. «Пойдите по 3-го Июля, дойдете до 25-го Октября…» – начинает милиционер. «Милый, это мне три месяца топать?!» – перебивает его бабка. Улицей 3-го Июля называлась тогда Садовая.

Даже на отдельные участки Невского фольклор навесил безошибочно точные ярлыки. Еще в XVIII веке перекресток Невского и Владимирского проспектов среди петербуржцев был известен под названием «Вшивая биржа». Услужливые и пронырливые парикмахеры в самое оживленное время выносили на тротуар стулья и тут же предлагали свои услуги гуляющим петербуржцам. Проходили годы… десятилетия… перекресток Невского и Владимирского проспектов оставался таким же популярным. У всех на памяти времена знаменитого и гостеприимного «Сайгона», о котором уже говорилось. Он размещался здесь же, на первом этаже дома № 49 по Невскому проспекту. Среди питерских шестидесятников перекресток назывался: «На углу всех улиц».

«Улицей рынков» называли в XVIII–XIX веках Садовую улицу. Вдоль нее действительно протянулась бесконечная череда рынков и торговых комплексов – от Гостиного двора на пересечении Садовой с Невским проспектом и до Лоцманского рынка в Коломне, в самом устье Фонтанки. А между этими двумя рынками предлагали свои услуги: новый Морской рынок на месте Ассигнационного банка (ныне Университет экономики и финансов), Апраксин двор, на огромной территории которого умещалось несколько рынков, Сенной рынок, гигантский Ново-Александровский рынок, раскинувшийся на территории между Садовой улицей, Вознесенским проспектом и набережной реки Фонтанки, Никольский рынок на пересечении Садовой улицы с Крюковым каналом напротив Никольского Морского собора, Покровский толкучий рынок на нынешней площади Тургенева… И это только главные и широко известные во всем городе рынки. Фольклор не случайно предложил свой, альтернативный вариант названия Садовой улицы.

Не только внешние признаки улиц и проспектов питали творческую фантазию народа. Не были чужды фольклору и простая игра слов ради искрометной шутки или озорства. Проспект Максима Горького в народе называли или «Пешков-стрит», или «Улицей кой-кого». Наличная улица, этимология названия которой не имеет ничего общего с денежными знаками, а означает всего лишь – лицевая, то есть передняя улица, среди современной молодежи называется: «Безнал», или «Наличка». «На улицу Наличную не ходи с наличными» – предостерегает василеостровцев поговорка.