Не открывая лица

— Нет. Я молчала. Плакала…

— Это можно… Для всех, кроме вас, дядя Федя погиб, расстрелян большевиками. Он — дезертир, не хотел воевать против гитлеровцев. Ничего не поделаешь, нужна такая маскировка.

— А мне тяжело, — Мария всхлипнула. — Перед людьми тяжело.

— Вам говорят что-нибудь?

— Говорить не говорят, а по глазам вижу — презирают. Федя был членом партии, активистом. Выступал на собраниях. Теперь его предателем считают.

Несколько минут гость ел молча, очевидно, раздумывая — о чем-то

— Нужно потерпеть, тетя, — сказал он наконец. — Как знать, может, не одна вы такой незаслуженный позор переносите… После войны все выяснится: кто был нам друг, кто — враг. Вы к разговорам прислушиваетесь? Что люди говорят?

— О войне?

— Да, о положении на фронтах.

— Как сейчас люди разговаривают! Все шепотом. Кто говорит — Москву сдали, кто говорит — брешут, Москва держится. Надеются и ждут… Ой, как ждут! Ты бы мне сказал правду, если знаешь.

— Я принес правду. Слушайте внимательно, тетя. За огородом у вас вербы растут. В одной — дупло. Там я спрятал десять листовок, в трубочку свернуты. В них напечатано о разгроме гитлеровцев под Москвой.

Голос паренька перешел на жаркий, срывающийся шепот. Чувствовалось, что он сам дрожит от пьянящей его юношеское сердце радости. Видно, нелегко было ему идти по селам, встречаться с людьми и таить в себе эту желанную для всех новость.

— Ох. и дали им прикурить, тетя! Здорово по зубам трахнули! Многих своих дивизий Гитлер не досчитается. Драпали его вшивые вояки от Москвы, только пятки сверкали. И это — начало, слышите, тетя, только начало.

— Наконец-то! — воскликнула Мария. — Теперь люди духом воспрянут. Боже мой! Ведь от одной мысли, что Москва сдана, темно в очах делалось.

— Тише, тетя…

На печи послышался шорох и надрывный детский кашель. Паренек умолк, тревожно прислушиваясь.

— Это доченька. Простыла, босиком по полу бегает… — успокоила его Мария, как только кашель стих. — Ну, спасибо, порадовал ты меня сегодня, будто снова на свет народилась.

Ночная темнота, тоскливое завывание ветра за окнами, всегда вселявшие страхи в душу Марии, теперь уже не пугали ее. Ей даже казалось, что в хате стало уютней, теплей и светлей.

— Ну, подробности вы сами в листовке прочтете, — голос паренька снова звучал строго и деловито. — Теперь, тетя, поговорим о главном. Нужно, чтобы листовки пошли по рукам и подымали людей на борьбу. Призыв такой — ни одного грамма хлеба гитлеровцам, ни одной теплой вещи им не давать. Пусть сгниет в яме., пусть пропадет, но чтобы им в руки не попадало.

— А кто эти листовки людям раздаст?

— Вам нужно это сделать. Боитесь?

— Нет.

— Это хорошо… Но все надо делать умеючи. Даром не рискуйте, подозрения на себя не навлекайте. Работа должна быть чистой, аккуратной. Листовки принесите и спрячьте в снегу у хаты. В снегу! В хату или сарай не несите. Берите по одной, подбрасывайте их днем. Зайдете, например, в хату к надежному человеку, узнаете, что, кроме вас, в этот день туда чужие люди заходили, — незаметно суньте куда-нибудь листовку, чтобы ее не сразу, а на второй-третий день нашли. Это самый простой и верный способ. Листовку держите в верхнем кармане пальто. В случае обыска скажете: “Не знаю, что это такое, первый раз вижу, может, подбросил кто”. Последнюю листовку приклейте на столб — чтоб и гитлеровцам и полицаям в голову стукнуло… Только столб выбирайте подальше от вашей хаты и своих следов не оставляйте. Поняли, как надо действовать?

— Поняла. Я таких людей найду, что если и догадается кто-нибудь, то не скажет.

— Э, нет! Надо, чтобы не догадались.

— Сделаю.

— Это не все, тетя. Нужно придумать такой знак, по которому было бы известно, есть у вас в хате чужой человек или нет.

Мария подумала и сказала:

— Можно будет к крючку у колодезного журавля тряпочку привязывать.

— Не годится. А если к вам ночью полицаи зайдут, засаду устроят. Они вас из хаты не выпустят. И тряпочка… Заметно.

— Я болт у ставни не буду сильно закручивать. У той, в которую ты постучал. Потрогаешь — свободно, значит, никого нет, можно стучать.

— Это немного лучше, но тоже не годится. Начнешь дергать — услышат и накроют. А проволочку в ту дырку, куда болт заходит, нельзя просунуть? Так, чтобы кончик наружу выходил?

— Можно.

— Вот на проволочке и остановимся. Нет никого — вставляйте, кто-нибудь появился — выдергивайте. Договорились?

— Да.

Подросток положил ложку на стол.

— Куда же ты? А ночевать не будешь?

— Нельзя, тетя. И себя и вас могу погубить.

— Может, посидишь еще? Как он там… наш отец? Может, письмо принес?

— Писем мы не носим… Дядя Федя просил передать, что он жив, здоров и надеется откопать то, что закопал у старой груши. — Паренек помолчал, поправил на плечах лямки мешка и спросил, как бы проверяя, то, что ему было уже известно. — Окно, в которое я стучался, выходит на юг?

— Ага! Как раз в обед солнце прямо светит, — ответила хозяйка. — Где у тебя карман? Вот тут хлеб и сала немножко. Возьми на дорогу.

— А может, обижу? — сказал паренек растроганно. — Теперь сало…

— Бери, бери. Есть у меня, припрятано… Как звать тебя? Так ведь и не знаю…

— Меня звать… Ну, в общем, если придет еще кто-нибудь от дяди Феди и будет спрашивать, скажете: был Сынок. Остальным — ни звука. Даже детям. Никого не было, никого не видели. А теперь оденьтесь и проводите.

Мария торопливо обула сапоги и набросила на плечи пальто. Они вышли в сенцы. Подросток нашел руку женщины и сжал ее у запястья. Мария поняла — нужно постоять, прислушаться.

Только ветер шумел на дворе.

— Выйдите, — зашептал подросток. — На крыльце не останавливайтесь. Пройдите по двору, как будто хозяйство проверяете, и возвращайтесь.

Он нащупал засов на двери и отодвинул его. Мария обошла хату, проверила замок на сарае и вернулась в сенцы.

— Ничего не видно и не слышно, — зашептала она, отряхивая с себя снег. — Мороз, метет сильно.

— Это хорошо — следов не будет видно. Сейчас же закрывайте дверь. Что бы ни случилось, помните: к вам никто не заходил, вы никого не видели.

Подросток замер на несколько мгновений, затем быстро приоткрыл дверь и бесшумно выскользнул из сеней на двор. Мария увидела, что правую руку он держит за пазухой.

— В добрый час. Счастливого пути, — успела шепнуть она и задвинула засов.

Секунда, вторая — и легкий скрип шагов за дверью растворился в шуме ветра.

2. ПОМЕТКИ НА КАРТЕ

— Понятно, господин майор! Будет исполнено. До свидания, господин майор!

Обер-лейтенант Густав Шварц, молодой, стройный, щеголеватый офицер в меховом жилете поверх мундира, щелкнул каблуками и, отвесив легкий поклон, опустил на рычажки телефонную трубку Несколько секунд он стоял неподвижно, устремив взгляд на коробку телефона, установленного на письменном столе, затем приподнялся на носки и. расправляя плечи, медленно, с удовольствием потянулся. В его светлосерых, холодных глазах играла довольная, эгоистическая улыбка преуспевающего, знающего себе цену человека.

— Дежурный!!

В дверях из темного коридора появился молодцеватый ефрейтор.

— Начальника полиции ко мне. Немедленно!

Дежурный повторил приказание и исчез. Шварц подошел к висевшей у стола на стене голубой занавесочке и потянул за шнурок. Открылась мелкомасштабная карта. Опершись о стул коленом, обер-лейтенант скрестил по-наполеоновски руки на груди, прищурил глаза и начал сосредоточенно рассматривать пометки, нанесенные цветными карандашами на карту.

В верхней части карты преобладала зеленая окраска. В самом верху у среза она сливалась в сплошное зеленое море с маленькими островками, заливами, бухточками — на севере были густые леса. Их пересекала наискось линия железной дороги, но над ней нависали из глуби лесов несколько красных стрел. Это означало, что дорога находилась под активным воздействием советских партизан. Ниже дороги леса сильно редели, и только в одном месте снова выступало большое зеленое пятно, напоминавшее своими очертаниями дубовый листок. Этот лес назывался Черным лесом. В центре листка был нарисован красный кружок, перечеркнутый крест-накрест двумя короткими жирными черными линиями.

Южнее, почти параллельно нижнему срезу карты, тянулась еще одна линия железной дороги. Она как бы проводила границу между лесостепью и степью, так как ниже ее зеленые пятнышки встречались редко и были не больше горошинки.

Участок этой нижней, очень важной для гитлеровцев дороги и охранял обер-лейтенант Шварц со своей ротой, специально выделенной для несения патрульной службы. Ему помогал начальник кустовой полиции Сокуренко, однако полицаев было мало и далеко не все они внушали доверие.

За четыре месяца пребывания в селе Ракитном Шварц изучил висевшую перед ним карту на зубок. Более того, даже не глядя на свои многочисленные, только ему понятные пометки — точки, черточки, птички, вопросительные и восклицательные знаки, сделанные цветным карандашом, он мог сказать, где и когда были обстреляны, взорваны, пошли под откос эшелоны, где были обнаружены заложенные мины или разобраны рельсы, в каком месте произошли крупные и мелкие стычки с партизанами.

Обер-лейтенант мог также с гордостью добавить при этом, что за четыре месяца, с того момента как он командует ротой, на его участке не отмечено ни одной диверсии. Вот что значит умело и бдительно нести свою службу! Весь участок чистенький… Правда, на карте у самого села Ракитного красовались два восклицательных и один вопросительный знаки. Это были очень неприятные для обер-лейтенанта пометки. Однако не они привлекали в настоящий момент его внимание. Шварц своими прищуренными, колючими глазами уставился на зеленое пятно, имевшее очертание дубового листка, и, задумчиво покусывая губу, напряженно решал очень важную для него задачу.

Всего лишь несколько минут назад он разговаривал со своим начальником — майором Вольфом, сообщившим ему две важных новости. Первая касалась лично обер-лейтенанта Шварца и была чрезвычайно приятна, так как означала крупный шаг вперед в его служебной карьере, вторая только частично относилась к обер-лейтенанту, но была очень тревожной. Эта-то вторая, тревожная новость и заставила Шварца призадуматься у знакомой карты.

Наконец он поставил маленький вопросительный знак у перечеркнутого крест-накрест красного кружочка на Черном лесе и задернул занавеску.

Как хорошо, что он удержался от соблазна высказать майору Вольфу мысль, осенившую его во время телефонного разговора, думал обер-лейтенант, меряя комбату упругими шагами. Нет уж, он сообщит полковнику о своей идее не через майора, а лично. Вольф — ограниченный человек, тупица, службист. Сколько раз он, Шварц, говорил своему непосредственному начальнику: нужно следить не только за дорогой, но и за всем тем, что делается вокруг нее. Нет, майор не внял его вполне тактично высказанному совету. “Выполняйте свои прямые функции, обер-лейтенант, — охраняйте участок дороги”. И, пожалуйста, дождались — в течение двенадцати часов две диверсии. Дорога будет закупорена до утра, причинен крупный ущерб, есть жертвы.

Уже давно, после долгих размышлений, изучения и сопоставления фактов, Шварц пришел к выводу, что в их районе, кроме партизанских отрядов, находящихся в лесах далеко от южной ветки железной дороги, действует также немногочисленная, но, очевидно, очень активная группа советских подпольщиков. По его мнению, эта группа была обособленной, выполняла секретные задания, но в то же время по каким-то каналам была связана с командирами партизанских отрядов и своевременно информировала их о положении на дороге. Именно так обстояло дело, когда командование группы карательных войск решило окружить и уничтожить в Черном лесу отряд “Учитель”. Как только специально прибывшие части начали замыкать кольцо вокруг Черного леса, отряд “Учитель”, видимо заранее предупрежденный, нащупал лазейку на одном из перегонов верхней железной дороги и, прорвавшись с боем, понеся ничтожные потери., ушел на север, в дремучие леса, к своим друзьям и, следует полагать, к своим основным базам.

После этого в течение двух недель на южной дороге все обстояло благополучно. И вот сегодня советские подрывники двумя великолепными диверсиями снова заявили о себе. Откуда они появляются, где их база? Вряд ли они пришли из глуби северного лесного массива — это далеко. Дважды пересекать верхнюю железную дорогу, также усиленно охраняемую, — опасно. В каждом селе, на каждом перекрестке дороги стоят полицейские заставы. Нет, база подрывников где-то очень недалеко. Очевидно, в том же Черном лесу. Хитрый командир партизанского отряда, скрывающийся под кличкой “Учитель”, несомненно, выкинул новый ловкий вольт. Как только карательные войска после “разгрома” его отряда выбыли в другой район, он снова всем своим отрядом незаметно (три дня подряд продолжалась сильная метель) пересек верхнюю дорогу и опять обосновался на старом месте.

Почему “Учитель” так упорно держится за Черный лес? Разгадка проста: он выполняет важнейшую задачу — выводит из строя южную дорогу. Именно эта дорога интересует партизан больше всего. Отряд сидит в лесу тихо, ничем не выдает себя и на сравнительно коротком расстоянии наносит дерзкие удары при помощи мелких групп хорошо обученных и снаряженных подрывников.

Об этом-то своем предположении Шварц намеревался лично сообщить начальнику группы карательных войск. Обдумав все хорошенько, обер-лейтенант сел за стол, увеличил в лампе огонь, достал из шкафа первую попавшуюся книгу и начал читать.

Комната, которую обер-лейтенант выбрал себе под кабинет, находилась в новом кирпичном здании сельской школы и служила прежде учительской. Кроме письменного стола, здесь стоял еще книжный шкаф с глобусом наверху, парта у стены, на которой висела большая карта Советского Союза.

Облицованную зеленым кафелем высокую печь новый хозяин приказал “модернизировать”, и к ней для лучшего сохранения тепла приделали низенькую печурку на манер лежанки. Тщательно вымытый деревянный крашеный пол блестел. У письменного стола он был устлан большим красивым ковром ручной работы, — пышные оранжево-розовые цветы на темнозеленом фоне. Два широких окна прикрывали изнутри наглухо щиты, сколоченные из толстых свежеоструганных досок. Они вставлялись только на ночь. Шварц любил тепло, комфорт и был осторожен, он боялся, как бы ночью в его уютный кабинет не влетела партизанская граната. Нет, он не трус, но не желает умереть такой глупой смертью…

В дверь негромко постучали.

— Войдите! — по-русски крикнул обер-лейтенант, не отрывая глаз от книги.

Вошел начальник кустовой полиции — низенький, щуплый человек в новенькой синей, отделанной сизыми смушками чумарке и такой же смушковой, лихо заломленной набок шапке. Чумарка, видимо сшитая на другого, казалась длинноватой, не по росту начальнику полиции был и подвешенный на тонком ремешке через плечо парабеллум в лакированной деревянной кобуре.

— Разрешите? Явился по вашему приказанию…

— Да, да. Заходите, Сокуренко. Не топчите только своими сапогами ковер… — обер-лейтенант откинулся на спинку стула и ироническим взглядом смерил неказистую фигуру начальника полиции. — Я вызывал вас, господин Сокуренко, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: к нам едет ревизор.

— Как ревизор? Из фельдгестапо?

— Нет, — заглянув в книгу, холодно продолжал обер-лейтенант, — ревизор из Петербурга, инкогнито. С секретным предписанием.

Ничего не понимающий начальник полиции смотрел на офицера, быстро мигая глазками.

— Вы что, Гоголя не знаете, господин Сокуренко? — притворно изумился обер-лейтенант.

— Какого Гоголя?

— Николая Васильевича…

— Это, может быть, новый староста в Васильевке? — морща лоб и все так же хлопая красноватыми веками с редкими ресницами, соображал Сокуренко. — Так там же не Гоголь, а Галущак.

— Единица!

— Как?

— Ставлю вам единицу по литературе. — Шварц отбросил книгу в сторону. — Стыдитесь, Сокуренко! Не знаете, какими словами начинается бессмертное — так сказано в предисловии — произведение великого русского писателя — “Ревизор”.

Лицо Сокуренко медленно расплылось в досадливой улыбке. Наконец-то он сообразил, в чем дело.

— А-а-а! Этот Гоголь… Вы все шутите, господин обер-лейтенант, а у меня…

Шварц не дал ему договорить. Выйдя из-за стола и важно шагая по комнате, он заявил:

— Я действительно пригласил вас, господин Сокуренко, чтобы сообщить новость чрезвычайного характера: я покидаю эту грязную дыру. Завтра сюда, на мое место, приезжает новый комендант.

— Кто, разрешите нескромность?

— Какой-то лейтенант, уже в годах, из педагогов. Между прочим, тоже знает русский язык.

— А куда, разрешите нескромность, уезжаете вы, господин обер-лейтенант?

Офицер снисходительно улыбнулся. Он ожидал этого приятного для него вопроса, ему вообще не терпелось поговорить на эту тему. Но, прохаживаясь по комнате, он медлил, важничал и всячески старался придать своему лицу холодное и высокомерное выражение. Обер-лейтенант был далеко не глупый человек и в то же время неисправимый позер. Он прохаживался перед Сокуренко, как перед зеркалом.

— Во-первых, это военная тайна, во-вторых, я еще сам точно не знаю, и, в-третьих, я все же могу поделиться с вами своими соображениями, — сказал он и важно надул щеки. — Очевидно, — размеренно, в такт шагам неторопливо продолжал обер-лейтенант, — мое начальство поняло, наконец, что меня следует использовать на работе более широкого масштаба. Возможно, это Киев, Полтава, Харьков или какой-нибудь другой крупный город. Собственно, майор Вольф намекнул мне совершенно определенно. Очевидно, последует повышение не только в должности, но и…

Шварц остановился и осторожно, как бы боясь кого-то спугнуть, прикоснулся кончиками пальцев к своему погону. Последовала многозначительная пауза.