Помоги проекту - поделись книгой:
«Истории имеют обыкновение выходить из-под контроля, — написал Толкин своему издателю несколько недель спустя, — вот и эта приняла неожиданный оборот». Толкин имел в виду совершенно незапланированное появление зловещего Черного Всадника, который явно разыскивал хоббитов. На самом деле то был лишь первый из нескольких неожиданных оборотов, с которыми ему еще предстояло столкнуться. Толкин неосознанно, и зачастую непредумышленно, уклонялся от веселой манеры «Хоббита» в сторону чего-то более мрачного и возвышенного, ближе к «Сильмариллиону».
Была написана третья глава, никак не озаглавленная, но по содержанию примерно соответствовавшая той, что в конце концов вошла в книгу под названием «Прямиком по грибы». После этого Толкин перепечатал все, что уже было написано (и переписано), и опять отправил Рейнеру Анвину, чтобы узнать его мнение. Мальчик снова одобрил, только заметил, что тут слишком много «хоббичьей болтовни», и спросил, как будет называться книга.
И в самом деле, как? Но, главное, Толкин до сих пор не знал, о чем она будет. И к тому же у него оставалось не так уж много свободного времени для сочинительства. Помимо обычных дел: лекций, экзаменов, административных обязанностей, научной работы, — добавилась еще одна забота: у Кристофера обнаружилось какое-то непонятное сердечное заболевание. Мальчика, которого только недавно отправили вместе с братьями в католический пансион в Беркшире, пришлось на много месяцев оставить дома. Кристоферу было велено соблюдать постельный режим и лежать на спине, и отец посвящал ему немало времени. Так что прошло больше трех месяцев, прежде чем Толкин снова взялся за новую книгу. В конце трех уже написанных глав он некогда нацарапал заметку: «Бинго собирается что-то сделать с Некромантом, который намерен напасть на Шир. Они должны найти Голлума и узнать, откуда он взял кольцо, потому что нужны три». Но какой бы многообещающей ни казалась эта идея, сперва она никаких результатов не дала. 24 июля 1938 года Толкин написал Чарльзу Ферту в «Аллен энд Анвин»: «Продолжение «Хоббита» все на том же месте. Я утратил к нему интерес и понятия не имею, что с ним делать».
А вскоре пришли вести о том, что Э. В. Гордон скончался в больнице, и этот удар заставил Толкина еще на некоторое время отложить работу над книгой. Однако примерно тогда же Толкин начал приводить в порядок свои мысли по поводу центральной темы Кольца и принялся писать диалог между Бинго и эльфом Гильдором, в котором говорилось о природе Кольца. Эльф объясняет хоббиту, что это Кольцо — одно из многих, сделанных Некромантом, и, по всей видимости, он его разыскивает. Черные Всадники — это «Призраки Кольца», которых другие кольца сделали навеки невидимыми. Идеи наконец-то хлынули потоком. Толкин сочинил кусок диалога между Бинго и волшебником Гэндальфом, в котором решено, что Кольцо необходимо отнести за многие сотни миль в темную страну Мордор и бросить в «одну из Расселин Земли», где пылает жаркое пламя. Это послужило достаточной основой для того, чтобы продолжать сказку. И она была продолжена. Хоббиты попали к Тому Бомбадилу. Закончив эту главу 31 августа 1938 года, Толкин написал в «Аллен энд Анвин», что «книга двинулась вперед и совершенно выходит из-под контроля. Она достигла примерно главы VII и стремится дальше, к каким-то совершенно непредвиденным целям». Потом Толкин вместе с семьей, включая Кристофера, здоровье которого заметно улучшилось, уехал на каникулы в Сидмут.
Там он довольно много работал над книгой. Он довел хоббитов до деревенского трактира в «Бри», где они встретились со странным персонажем — еще одним непредвиденным элементом повествования. В первых вариантах Толкин описывал его как «странного на вид смуглолицего хоббита» и называл его Trotter, Непоседа. Позднее Непоседа превратился в персонажа истинно героического, короля, чье возвращение к власти дало название третьему тому книги; но пока что Толкин не лучше самих хоббитов представлял себе, кто это такой. А действие между тем развивалось. Бинго прибыл в Ривенделл. Примерно в это же время Толкин нацарапал на клочке бумаги: «Слишком много хоббитов. К тому же Бинго Болджер-Бэггинс — плохое имя. Пусть Бинго будет Фродо». Однако ниже приписал: «Нет. Я теперь уже слишком привык к Бинго». Была и еще одна проблема: почему это Кольцо кажется всем таким важным? До сих пор этот вопрос все еще не решился. Но внезапно Толкину пришла в голову новая идея, и он написал: «Колечко Бильбо оказалось единым главным Кольцом. Все прочие вернулись в Мордор, а это было потеряно».
Единое кольцо, управляющее всеми остальными; кольцо, бывшее источником силы Саурона, Черного Властелина Мордора, и средством для управления ею; кольцо, которое хоббиты должны отнести туда, где его можно уничтожить, иначе весь мир окажется под властью Саурона. Теперь все сошлось. И история оторвалась от «детского» уровня «Хоббита» и перешла в высокую сферу героического эпоса. Заодно появилось и заглавие: когда Толкин в следующий раз писал о своей книге в «Аллен энд Анвин», он назвал ее «Властелин Колец».
Это было почти неизбежно. Толкину больше не хотелось сочинять сказки, подобные «Хоббиту»; он стремился вернуться к своей серьезной мифологии. И теперь он мог это сделать. Новая история оказалась тесно связана с «Сильмариллионом» и должна была приобрести высокий смысл и благородный стиль последнего. Нет, конечно, хоббиты по-прежнему оставались хоббитами, малорослым шерстолапым народцем с забавными именами вроде Бэггинсов или Гэмджи (из семейной шутки про Папашу Гэмджи родился персонаж с таким именем, а главное — появился его сын Сэм, которому предстояло стать одним из главных героев книги). В определенном смысле хоббиты попали сюда случайно из более ранней книги. Однако теперь Толкин впервые осознал всю значимость хоббитов для Средиземья. Тема его новой книги была широка, но центром ее оказалась отвага этого малорослого народца, и сердцем ее стали трактиры и сады Шира, воплощение всего, что было дорого Толкину в родной Англии.
Теперь, когда выявилась суть сюжета, переделок и тупиков стало меньше. Вернувшись из Сидмута домой, осенью 1938 года Толкин провел немало часов, трудясь над романом, так что к концу года была уже готова немалая часть того, что потом стало книгой II. Работал он обычно по ночам, как то вошло у него в привычку, грелся у бестолковой печки в своем кабинете на Нортмур-Роуд и писал ручкой-вставочкой на оборотных сторонах старых экзаменационных сочинений, так что немалая часть «Властелина Колец» перемежается обрывками давно забытых студенческих эссе. Каждая глава начиналась с небрежно накорябанного, зачастую совершенно нечитабельного наброска; набросок затем переписывался уже начисто и наконец печатался на «Хаммонде». Единственное крупное изменение, которое оставалось внести, касалось имени ключевого персонажа. Спустя какое-то время, летом 1939 года Толкин подумывал переделать все, что уже написал, и начать заново, сделав главным героем все-таки Бильбо — очевидно, исходя из принципа, что в первой и второй книге главный герой должен быть один и тот же, — но потом все же решил использовать хоббита Бинго. Но имя Бинго теперь сделалось для него уже совершенно неприемлемым, поскольку книга приняла чересчур серьезный оборот, и потому Толкин заменил Бинго на Фродо, имя, принадлежавшее ранее одному из второстепенных персонажей. И так оно и осталось.
Примерно в то же время, когда Толкин решил назвать свою книгу «Властелин Колец», Чемберлен подписал с Гитлером Мюнхенское соглашение. Толкин, как и многие его современники, опасался не столько Германии, сколько Советской России: он писал, что ему «отвратительно быть среди тех, кто заодно с Россией», и добавлял: «Сдается, что Россия, вероятно, в конечном счете куда более виновна в нынешнем кризисе и выборе момента, нежели Гитлер». Однако это не значит, что, поместив Мордор (цитадель зла во «Властелине Колец») на Востоке, Толкин создал аллегорию современной политики, поскольку Толкин сам утверждал, что это было «обусловлено требованиями повествования и географии». В другом месте он подчеркивает необходимость различать аллегорию и параллелизм: «Я терпеть не могу аллегории во всех ее проявлениях, и всегда терпеть не мог, с тех пор как сделался достаточно взрослым и бдительным, чтобы почуять ее присутствие. Мне куда больше нравится история, реальная или выдуманная, с ее разнообразными параллелями в мыслях и опыте читателей. Я думаю, многие путают «параллелизм» с «аллегорией»; но первый основан на свободе читателя, в то время как вторая навязывается автором». Как писал о «Властелине Колец» К. С. Льюис: «Все это было придумано не затем, чтобы отразить какую-то конкретную ситуацию в реальном мире. Наоборот: это реальные события начали до ужаса соответствовать сюжету, являющемуся плодом свободного воображения».
Толкин надеялся продолжить работу над книгой в первые месяцы 1939 года, но его все время отвлекало то одно, то другое. Помимо всего прочего, в начале марта ему предстояло прочесть в университете Сент-Эндрюз обещанную лекцию памяти Эндрю Лэнга. В качестве темы Толкин избрал то, о чем первоначально собирался говорить в студенческом обществе Вустер-Колледжа годом раньше: волшебные сказки. Тема казалась подходящей, поскольку была тесно связана с самим Лэнгом; к тому же Толкин много размышлял об этом, пока работал над новым произведением. «Хоббит» был явно предназначен для детей; «Сильмариллион» — для взрослых; однако Толкин сознавал, что с «Властелином Колец» все обстоит не так просто. В октябре 1938 года Толкин написал Стэнли Анвину, что его книга «забывает о “детишках”» и становится куда более страшной, чем «Хоббит». И добавил: «Может быть, она окажется совершенно неподходящей». Но при этом Толкин остро ощущал, что волшебные сказки вовсе не обязательно предназначены для детей. И большую часть лекции он намеревался посвятить именно доказательству этого тезиса.
Он уже касался этой важной темы в поэме «Мифопея», написанной для Льюиса много лет назад, и теперь решил процитировать отрывок из нее в своей лекции:
Образ «человека, со-творца» явился в некотором смысле новым способом выразить то, что часто называется «добровольным подавлением недоверия», и Толкин сделал это основным содержанием лекции.
«На самом деле, — пишет он, — создатель истории оказывается успешным “со-творцом”. Он создает Вторичный мир, куда мысленно можете войти и вы. Внутри этого мира все, о чем он рассказывает, — “правда”: оно согласуется с законами этого мира. А потому до тех пор, пока вы как бы “внутри”, вы в него верите. Но как только возникает недоверие, чары рушатся: волшебство или, точнее, искусство потерпело крах. И вы снова оказываетесь в Первичном мире и глядите на неудавшийся Вторичный мирок снаружи».
В этой лекции Толкин выдвинул достаточно много тезисов — быть может, даже чересчур много для вполне убедительной аргументации. Но в конце ее Толкин настойчиво утверждает, что нет у человека предназначения выше, чем «со-творение» Вторичного мира, подобного тому, который сам Толкин создавал во «Властелине Колец», и выражает надежду, что в некотором смысле эта история и вся связанная с нею мифология могут оказаться «правдой». «Каждый писатель, создающий вторичный мир, — заявлял он, — желает в какой-то мере быть настоящим творцом или надеется, что черпает свои идеи из реальности; что характерные особенности этого вторичного мира (если не все его детали) выведены из реальности или вливаются в нее». Толкин даже заходил настолько далеко, что утверждал, будто написание такой истории, как та, над которой он работал сейчас, — дело исключительно христианское. «Христианину, — говорил он, — теперь дано понять, что все его способности и стремления исполнены смысла, который тоже подлежит спасению. Милость, которой он удостоен, столь велика, что он, вероятно, не без оснований осмеливается предположить: мир его фантазий, возможно, действительно помогает украшению и многократному обогащению реального мироздания».
Лекция была прочитана в университете Сент-Эндрюз 8 марта 1939 года (иногда дата ошибочно указывается как 1938-й или 1940–й). После этого Толкин, вновь исполнившись энтузиазма, вернулся к истории, цель и смысл которой только что отстоял. Она была задумана как простое «продолжение» к «Хоббиту» и начата по настоянию издателя, но ныне, особенно после того, как Толкин во всеуслышание заявил о высоком предназначении подобных «сказок», Кольцо сделалось для него не менее важным, нежели Сильмарили. На самом деле теперь стало очевидно, что «Властелин Колец» — продолжение не столько к «Хоббиту», сколько к «Сильмариллиону». Все аспекты последнего были задействованы и в новой истории: сама мифология, обеспечивающая как предысторию, так и ощущение глубины, эльфийские языки, которые Толкин столь прилежно и подробно разрабатывал более двадцати пяти лет, и даже Феаноров алфавит, на котором Толкин вел дневник с 1926-го по 1933 год и который он теперь использовал для эльфийских надписей. Однако в разговорах и переписке с друзьями Толкин по-прежнему скромно называл роман «новым “Хоббитом”» или «продолжением к “Хоббиту”».
Именно под таким названием роман глава за главой читался в клубе «Инклингов». «Инклинги» принимали его весьма восторженно; правда, не всем слушателям пришелся по вкусу «высокий штиль», который начинал преобладать в книге. От сравнительно разговорного языка, которым написаны первые главы, Толкин все больше и больше переходил к архаичной, торжественной манере. Разумеется, он это замечал — более того, делал это вполне сознательно и обсуждал этот вопрос в печати (точно так же, как обсуждал смысл и значение книги в лекции, прочитанной в университете Сент-Эндрюз), на этот раз в предисловии к исправленному переводу «Беовульфа» Кларка Холла. Элейн Гриффитс поняла, что ей не по силам завершить редактуру, и, обнаружив, что самому ему на это времени тоже не найти, Толкин передал «Беовульфа» своему коллеге Чарльзу Ренну, который тогда работал в Лондонском университете. Ренн с редактурой управился быстро, но «Аллен энд Анвин» пришлось в течение многих месяцев дожидаться, пока Толкин сумеет собраться с мыслями и написать обещанное предисловие. В результате предисловие превратилось в длинное рассуждение о принципах перевода, и в первую очередь — в отстаивание уместности «высокого штиля» там, где речь идет о героических деяниях. На самом деле Толкин, сознательно или бессознательно, обсуждал «Властелина Колец», который тогда (в начале 1940 года) достиг середины того, что впоследствии стало книгой II.
Во введении Толкин заявляет в оправдание высокого стиля следующее: «Нетрудно заметить, насколько мы сделались легкомысленны, если попробовать отказаться от слов “стукнуть” или “треснуть” в пользу “нанести удар” или “поразить”; от слов “болтовня” или “треп” в пользу “речи” или “беседы”; от “любезных, блестящих и вежливых дворян” (так и представляешь себе колонки светской хроники или пузатых богатеев на Ривьере) в пользу “достойных, отважных и учтивых мужей” древности». И с тех пор Толкин все более и более придерживается подобных стилистических принципов во «Властелине Колец». Это было почти неизбежно, поскольку, по мере того как роман приобретал все более грандиозный масштаб и глубокий смысл, он все сильнее приближался по стилю к «Сильмариллиону». Однако менять стиль первых глав, написанных в куда более легкомысленном ключе, Толкин не стал и, перечитывая книгу двадцать пять лет спустя, заметил: «Первый том сильно отличается от остальных».
В сентябре 1939 года разразилась война, но поначалу это не оказало особого влияния на жизнь Толкина. Но семейная жизнь в это время переменилась заметно, к большому, но неизбежному огорчению Толкина: мальчики покинули дом. Старший, Джон, изучавший английский в том же колледже, Эксетере, где некогда учился его отец, находился в Риме, где готовился принять сан католического священника; позднее Джона вместе с его товарищами-студентами эвакуировали в Ланкашир. Майкл год проучился в Тринити-Колледже, а потом пошел в зенитчики. Кристофер, оправившийся наконец от своей болезни, ненадолго вернулся в школу, а потом вслед за братом поступил в Тринити-Колледж. Дома оставалась только Присцилла, младшая из детей. Размеренная жизнь на Нортмур-Роуд несколько вышла из колеи: найти прислугу сделалось трудно, в доме селились то эвакуированные, то жильцы, в саду стали держать кур, чтобы решить проблему с яйцами. Временами Толкину приходилось дежурить по ночам в местном штабе противовоздушной обороны — тесном, сыром домишке. Однако же Оксфорд немцы налетами не тревожили; к тому же Толкина, в отличие от многих других донов, не призвали работать в Военном министерстве или других государственных учреждениях.
Война шла, и университет заметно менялся. В Оксфорд присылали большие группы кадетов, которые должны были проходить в университете «краткие курсы» перед получением офицерских званий. Толкин составил для флотских кадетов программу обучения на факультете английского языка и литературы и переработал многие из своих лекций таким образом, чтобы сделать их доступными для менее подготовленной аудитории. Но в целом его жизнь текла так же, как и до войны. И продолжение боевых действий тревожило его не столько по личным, сколько по идеологическим причинам. «Люди в этой стране, — писал он в 1941 году, — похоже, до сих пор не осознали, что в лице немцев нам противостоят враги, которые в массе своей наделены добродетелями повиновения и патриотизма (а это именно добродетели!) куда больше нашего. Нынешняя война заставляет меня испытывать глубокую личную неприязнь к этому треклятому невеждишке Адольфу Гитлеру за то, что он погубил, извратил, обратил в неверное русло и навсегда обрек проклятию тот благородный северный дух, величайший дар Европе, который я всегда любил и старался показать в истинном свете».
Много лет спустя Толкин вспоминал, что в конце 1940 года работа над «Властелином Колец» застопорилась на том месте, где Хранители обнаруживают в Мории могилу Балина, и не двигалась дальше почти целый год. Если это правда — а существуют и другие свидетельства, подтверждающие, что в это время в работе наступил застой, — то это была лишь первая из нескольких крупных остановок в работе над романом и ни одну из них не представляется возможным приписать каким-то конкретным внешним причинам.
Вернувшись наконец к книге, Толкин набросал план развязки романа — тогда ему казалось, что конец наступит всего через несколько глав, — и принялся писать черновой вариант эпизода, в котором двое из хоббитов встречаются с Древобрадом, существом, которое воплотило в себе всю любовь и уважение Толкина к деревьям. Когда у Толкина наконец дошли руки до этой главы, он, как он сам говорил Невиллу Когхиллу, «срисовал» манеру речи Древобрада («Хрум-хум…») с гулкого баса Льюиса.
«Аллен энд Анвин» поначалу надеялись, что новый роман будет готов к публикации годика через два после того, как они выпустили «Хоббита». Постепенно надежда на это растаяла, а в 1942 году погиб весь тираж уже отпечатанного «Хоббита», потому что во время бомбежки Лондона сгорели склады. Однако же Стэнли Анвин не переставал интересоваться тем, как продвигается «новый “Хоббит”». В декабре 1942 года он получил письмо, в котором Толкин докладывал: «Книга близится к завершению. Я надеюсь, что в ближайшие каникулы мне удастся выкроить немножко свободного времени, так что можно надеяться, что в начале будущего года я ее закончу. Она дошла до XXXI главы, и до конца еще минимум глав шесть (но наброски к ним уже имеются)».
Однако глава XXXI (первоначальный номер главы IX книги III) была лишь концом того, что впоследствии стало книгой III, и оказалось, что до конца книги оставалось не шесть глав, а тридцать одна. В следующие несколько месяцев Толкин пытался вновь заняться романом и написал еще несколько страниц. Но к лету 1943 года ему пришлось признать, что «дело зашло в тупик».
Отчасти трудности объяснялись его стремлением к совершенству. Толкину мало было написать огромную, сложную книгу — он считал необходимым сделать так, чтобы каждая деталька четко вписывалась в общую схему. География, хронология, система имен — все должно было быть выверенным и последовательным. С географией Толкину помогли: его сын Кристофер начертил подробную карту территории, на которой разворачиваются события книги. Толкин и сам рисовал небрежные наброски карт с самого начала работы над романом; он однажды сказал: «Если собираетесь писать сложную книгу — сразу пользуйтесь картой; иначе потом вы эту карту никогда не начертите». Но одной карты было недостаточно: он постоянно рассчитывал время и расстояние, чертил сложные хронологические таблицы, с указанием дат, дней недели, времени и временами даже направления ветра и фаз Луны. Отчасти это делалось из его обычного стремления к точности, отчасти ему просто доставлял удовольствие сам процесс «со-творения», но в первую очередь Толкин стремился к тому, чтобы создать абсолютно достоверную картину. Много позднее он говорил: «Мне хотелось, чтобы люди просто оказались внутри книги и воспринимали ее, в каком-то смысле, как реальную историю».
Немало внимания уделял он также созданию имен. Иначе и быть не могло: ведь вымышленные языки, на которых давались имена и названия, лежали в основе его мифологии и сами по себе занимали его в первую очередь. И снова, как двадцать пять лет назад, когда Толкин взялся за «Сильмариллион», эльфийские языки, квенья и синдарин, теперь уже куда более разработанные, играли основную роль в номенклатуре и использовались для сочинения эльфийских песен и стихов. Но этого было мало: книга требовала разработки хотя бы начатков еще нескольких языков. И на это тоже уходило немало сил и времени. К тому же Толкин достиг того этапа повествования, когда сюжет разделился на несколько независимых линий, которые сами по себе были достаточно запутанными. Он полагал, что на то, чтобы довести Фродо и Сэма до Мордора, понадобится всего две-три главы, но никак не мог заставить себя разобраться в хитросплетениях событий, происходивших параллельно этому в Гондоре и Рохане. На то, чтобы добраться до этого момента повествования, у Толкина ушло почти шесть лет. Где же взять время и силы на то, чтобы его закончить, не говоря уже о том, чтобы завершить и отредактировать «Сильмариллион», который по-прежнему настоятельно требовал внимания? Толкину был пятьдесят один год; он устал и боялся, что в конце концов так ничего и не достигнет. В среде коллег у него уже сложилась репутация человека, который способен тянуть с работой практически до бесконечности; и порой это его забавляло, хотя зачастую и огорчало; но мысль о том, что ему не суждено завершить свою мифологию, была ужасна и вгоняла в прострацию.
Примерно в это же время соседка напротив, леди Агнью, пожаловалась, что ее нервирует старый тополь, растущий у дороги. Она говорила, что дерево загораживает от солнца ее палисадник, и боялась, что в сильный ветер тополь, чего доброго, рухнет на ее особняк. Толкин полагал, что ее страхи смехотворны. «Ветер такой силы, какой мог бы выворотить этот тополь и бросить на ее дом, — говорил он, — вполне мог бы снести этот дом вместе с ней самой без помощи дерева». Но тополь уже обрезали и обкорнали. Толкину удалось пока что спасти дерево, но тополь все никак не шел у него из головы. Ведь он сам сейчас тревожился «за Дерево, растущее внутри меня», за свою мифологию; и ему казалось, что тут есть некая аналогия.
Однажды утром он проснулся с готовой короткой сказкой в уме и тут же ее записал. Это была история о художнике по имени Ниггль[74], человеке, который, как и сам Толкин, непомерно много внимания уделял мелким деталям. «Он всегда подолгу возился с одним-единственным листиком, стараясь уловить его неповторимую форму и то, как он блестит на солнце и как переливаются на нем капельки росы. И все-таки Ниггль мечтал нарисовать целое дерево. Особенно много Ниггль возился с одной из своих картин. Сперва на ней появился лист, трепещущий на ветру, а за ним — дерево. Дерево росло, выпуская бесчисленные ветви и причудливые корни. На ветвях селились неведомые птицы — и им тоже надлежало уделить внимание. Потом вокруг Дерева и за ним, в просветах между листьями и ветвями, начала проступать целая страна».
В этой сказке, названной «Лист работы Ниггля», Толкин выразил свои худшие страхи, касающиеся его мифологического Древа. Он ощущал, что его, подобно Нигглю, оторвут от работы задолго до того, как она будет завершена. Если такая работа вообще может быть завершена в нашем мире. Ведь, только попав в иное, более светлое и яркое место, Ниггль обнаруживает, что Дерево его закончено, и узнает, что это на самом деле настоящее дерево, живая часть сотворенного мира.
Прошло несколько месяцев, прежде чем эта сказка была опубликована; но сам процесс ее написания помог Толкину избавиться от некоторых своих страхов и снова взяться за «Властелина Колец». Однако главный толчок ему дал Льюис.
Было уже начало 1944 года. «Властелин Колец» в течение многих месяцев лежал нетронутым, и Толкин писал: «Похоже, мои душевные силы и воображение окончательно иссякли». Однако Льюис заметил, что происходит, и принялся заставлять Толкина снова приступить к работе и закончить наконец роман. «Мне нужно какое-то давление, — говорил сам Толкин, — и я скорее всего откликнусь». В начале апреля он действительно вернулся к своему замыслу и начал писать то, что позднее стало книгой IV, в которой Фродо с Сэмом пробираются через болота к Мордору, где они надеются уничтожить Кольцо, сбросив его в Роковую Расселину.
Кристофера Толкина к тому времени призвали в ВВС и отправили в Южную Африку учиться на летчика (к большому огорчению его отца, который полагал ведение войны с неба аморальным и очень опасным). Толкин давно уже писал Кристоферу длинные письма, и теперь в этих письмах содержались подробные рассказы о том, как движется книга и как он читает ее братьям Льюисам и Чарльзу Уильямсу в «Белой лошади», их излюбленном пабе в то время. Вот несколько отрывков из писем:
5 апреля 1944 года, среда:
8 апреля, суббота:
13 апреля, четверг:
14 апреля, пятница:
18 апреля, вторник:
23 апреля, воскресенье:
25 апреля, вторник:
4 мая, четверг:
14 мая, воскресенье:
21 мая, воскресенье:
31 мая, среда:
Книга IV «Властелина Колец» была перепечатана и отправлена в Южную Африку Кристоферу. К тому времени Толкин был совершенно истощен психологически этим лихорадочным творческим порывом. «Вот пройдет усталость, — писал он Кристоферу, — и я снова засяду за мою книгу». Но пока что ничего не выходило. «Я абсолютно иссяк, — жаловался он в августе. — Никакого вдохновения на тему Кольца». И до конца года он так ничего и не сделал, если не считать краткого наброска конца книги. Он размышлял о том, не стоит ли переделать и дописать «Утраченный путь», неоконченную историю о путешествии во времени, начатую много лет тому назад. Он обсуждал с Льюисом идею совместной книги о природе, функциях и происхождении языка. Однако ни из того, ни из другого проекта ничего не вышло, и Льюис, говоря некоторое время спустя о ненаписанной книге о языке, назвал Толкина «этот великий, но медлительный и неметодичный человек». Эпитет «медлительный» был не вполне справедлив; однако что касается «неметодичности» — это, увы, зачастую оказывалось правдой.
В течение 1945 года Толкин над «Властелином Колец» почти не работал — если вообще работал. 9 мая завершилась война в Европе. А на следующий день слег Чарльз Уильямс. Его прооперировали в Оксфордской больнице, но 15 мая он скончался. Конечно, Толкин с Уильямсом были совершенно разными по духу людьми, но это не мешало им оставаться большими друзьями, и потеря Уильямса стала для Толкина тяжелым ударом, знаком того, что мир еще не означает конца всех бед, — впрочем, Толкин это и без того знал прекрасно. Во время войны он говорил Кристоферу: «Мы пытаемся одолеть Саурона с помощью Кольца», а теперь он написал: «Война не окончена (а та, что окончена, или та ее часть, что окончена, в немалой степени проиграна). Но, разумеется, впадать в подобное настроение неправильно: ведь войны всегда оказываются проиграны, а война продолжается вечно, и терять мужество не годится».
Осенью 1945 года Толкин стал мертоновским профессором английского языка и литературы и, следовательно, членом Мертон-Колледжа. Мертон-Колледж приятно удивил его своим «отсутствием официозности» по сравнению с Пембруком. Несколько месяцев спустя ушел на пенсию Дэвид Никол Смит и встал вопрос о замещении должности мертоновского профессора английской литературы. Толкин был одним из выборщиков и писал по этому поводу: «Наверное, следует назначить К. С. Льюиса или, быть может, лорда Дэвида Сесила, а там кто его знает…» В конце концов обоих обошли, а должность была предложена Ф. П. Уилсону, и он ее принял. Нет никаких причин предполагать, что Толкин не поддерживал Льюиса во время выборов; однако же после этого случая трещина между двумя друзьями немного расширилась, или, точнее, Толкин постепенно охладевал к своему другу. Почему именно — сказать невозможно. Сам Льюис, вероятно, поначалу просто ничего не замечал, а когда заметил, это его смутило и огорчило. Толкин по-прежнему посещал собрания «Инклингов», как и его сын Кристофер (тот после войны вернулся студентом в Тринити-Колледж). Впервые Кристофера пригласили на собрание «Инклингов» читать вслух «Властелина Колец» — Льюис утверждал, что Кристофер читает лучше, чем его отец; но вскоре молодой человек сделался полноправным членом клуба. Но хотя Толкин продолжал регулярно появляться в «Птичке с младенцем» по вторникам и в Моддин-Колледже по четвергам, прежней близости между ними с Льюисом уже не было.
Отчасти угасание дружбы могло быть ускорено льюисовскои критикой в адрес отдельных моментов «Властелина Колец», временами весьма педантичной, в особенности же высказываниями в адрес стихов, которые по большей части (за исключением, нельзя не отметить, аллитерационных) Льюису не нравились. Комментарии Льюиса нередко больно задевали Толкина, и по большей части он их игнорировал, так что позднее Льюис заметил: «На Толкина никто никогда никакого влияния не оказывал: это было все равно, что пытаться повлиять на Брандашмыга». Растущая холодность со стороны Толкина, возможно, отчасти была вызвана также тем, что ему не нравились детские сказки Льюиса про Нарнию. В 1949 году Льюис начал читать вслух Толкину первую из них, «Лев, колдунья и платяной шкаф». История была встречена презрительным фырканьем. «На самом деле это никуда не годится! — говорил Толкин Роджеру Ланслину Грину. — Ну что это такое: «Жизнь и письма Силена», «Нимфы и их обычаи», «Личная жизнь фавна»!» Тем не менее книгу Льюис закончил, и, когда она, а следом за ней и другие книги из той же серии были опубликованы, их ждал столь же шумный успех, как и некогда «Хоббита». Однако же Толкин не мог заставить себя изменить первоначальное мнение. «Грустно, — писал он в 1964-м, — что “Нарния” и вообще вся эта часть деятельности К. С. Л. так и останется вне круга моих симпатий, точно так же, как большая часть моей деятельности — вне круга его симпатий». Несомненно, он полагал, что Льюис в своих сказках позаимствовал кое-что из его идей и сюжетов; и, подобно тому, как Толкин без особого восторга отнесся к превращению Льюиса из новообращенного в популярного богослова, его, вероятно, раздражал тот факт, что друг и критик, слушавший истории о Средиземье, словно бы внезапно встал с кресла, подошел к столу, взял ручку, попробовал — и у него «сразу пошло». К тому же само по себе количество книг, написанных Льюисом для детей, и почти неприличная скорость, с какой он их сочинял, наверняка несколько бесили Толкина. Семь сказок про Нарнию были написаны и опубликованы всего за каких-то семь лет — менее чем за половину того времени, в течение которого выкристаллизовывался «Властелин Колец». Это вбило еще один клин между двумя друзьями, и после 1954 года, когда Льюис был избран профессором только что созданной кафедры литературы Средневековья и Возрождения в Кембридже и волею обстоятельств в Оксфорде подолгу отсутствовал, они с Толкином встречались сравнительно редко.
После окончания войны вышло новое издание «Хоббита», и началась подготовка к изданию «Фермера Джайлза из Хэма». Летом 1946 года Толкин доложил «Аллен энд Анвин», что он предпринял грандиозные усилия закончить «Властелина Колец», но у него ничего не вышло. На самом же деле он почти не притрагивался к роману с весны 1944 года. Он заявил: «Я действительно надеюсь завершить его к осени» — и в следующие недели и впрямь сумел взяться за работу. К концу года он сообщил издателям, что пишет «последние главы». Но тут он переехал.
Дом на Нортмур-Роуд сделался чересчур велик для семьи — точнее, того, что от нее осталось, — и содержать его стало слишком дорого. А потому Толкин подал в Мертон-Колледж заявление о том, что ему необходимо новое жилье, и, когда освободился один из домов на Мэнор-Роуд близ центра Оксфорда, Толкин решил его снять. Они с Эдит, Кристофер и Присцилла переехали в марте 1947 года. Джон к этому времени стал священником в Мидленде, а Майкл, у которого была семья и недавно родился сын, работал учителем в школе.
Переехав, Толкин почти сразу понял, что в этом доме слишком тесно. Дом 3 по Мэнор-Роуд был уродливым кирпичным строением и к тому же очень маленьким. Нормального кабинета там не нашлось — только комната в мансарде, служившая и кабинетом, и спальней. Было решено, что, как только Мертон-Колледж сможет предоставить новый дом, семья опять переедет. А пока придется пожить так.
Рейнер Анвин, сын издателя, у которого печатался Толкин, тот самый мальчик, который когда-то написал рецензию, решившую судьбу «Хоббита», теперь был студентом в Оксфорде и общался с Толкином. В сентябре 1947 года Толкин решил, что «Властелин Колец» достаточно близок к завершению, чтобы можно было показать Рейнеру машинописный текст большей части книги. Прочитав роман, Рейнер доложил отцу в «Аллен энд Анвин», что «книга странная», однако же «сюжет блестящий и захватывающий». Он заметил, что война между тьмой и светом заставляет заподозрить в ней аллегорию, и вынес резюме: «Честно говоря, не представляю, кто это будет читать: дети половины не поймут; однако, если взрослые не сочтут ниже своего достоинства прочесть все это, им, безусловно, понравится». Рейнер был уверен, что книгу издавать стоит, и предложил разделить ее на части, заметив, что, по его мнению, кольцо Фродо отчасти напоминает кольцо Нибелунгов.
Стэнли Анвин переслал этот отзыв Толкину. Надо сказать, что Толкина всегда раздражало, когда историю о Кольце сравнивали с «Песнью о Нибелунгах» и операми Вагнера; как он однажды выразился, «Оба кольца были круглые, и на том сходство и кончается». Разумеется, предположение насчет аллегории ему тоже не понравилось. Он ответил: «Напрасно Рейнер подозревает, что это “аллегория”. Думается мне, в любой повести, которая стоит того, чтобы ее рассказывать, есть “мораль”. Но это не одно и то же. Даже война между тьмой и светом (а это он ее так назвал, а не я) для меня является всего лишь отдельным этапом истории, быть может, одним из проявлений ее сути, но никак не самой этой Сутью; и действующие лица — личности; то есть они, конечно, воплощают в себе некие универсалии, иначе бы они не смогли существовать, но они не являются всего лишь их воплощениями». Однако же в целом Толкина очень порадовало то, что Рейнер воспринял книгу с таким энтузиазмом, и в конце письма он сказал: «Главное — завершить то, что было задумано, а там пусть себе судят».
Однако же и на сей раз Толкин книгу не завершил. Он редактировал, придирался к мелочам, правил ранние главы и уделял этому столько времени, что его коллеги уже считали Толкина окончательно потерянным для филологии. Однако же заставить себя сделать финальный рывок он пока не мог.
Летом 1947 года он пересмотрел отдельные места из «Хоббита», где шла речь об отношении Голлума к Кольцу, с тем чтобы объяснение этого отношения выглядело более логично — или, точнее, лучше подходило к продолжению. Написав новый вариант, Толкин отправил его Стэнли Анвину, чтобы узнать его мнение. Анвин же ошибочно решил, что пересмотренные куски надлежит включить в очередное издание «Хоббита» без какого-либо дальнейшего обсуждения, и передал их прямиком в производственный отдел. Много месяцев спустя Толкину были присланы на вычитку гранки очередного издания — и он, к изумлению своему, обнаружил в них новый вариант главы.
В следующие несколько месяцев «Властелин Колец» наконец-то был завершен. Толкин потом вспоминал, что он «в самом деле плакал», когда писал о том, как хоббитов чествовали как героев на Кормалленском поле. Он уже давно решил, что в конце книги главные герои должны отправиться на Запад за море, и поэтому с созданием главы, в которой Фродо отплывает из Серых Гаваней, огромная рукопись могла считаться практически законченной. Могла — но не считалась. «Мне нравится подбирать свисающие концы», — сказал как-то раз Толкин, и он желал позаботиться о том, чтобы никаких «свисающих концов» в его истории не осталось. А потому он сочинил эпилог, в котором Сэм Гэмджи рассказывал своим детям, что произошло с каждым из главных героев, которые не отплыли на Запад. Кончался эпилог тем, что Сэм внимает «вздохам и ропоту Моря, накатывающего на берега Средиземья».
Вот это уж точно был конец; но теперь Толкину предстояло редактировать, еще и еще, до тех пор, пока он не остался доволен всем текстом, а это заняло не один месяц. Он однажды сказал о книге: «Думаю, в ней найдется не так уж много фраз, над которыми я бы не покорпел». Потом Толкин отпечатал беловой экземпляр, пристроив машинку на своей кровати в мансарде, потому что на стол она не помещалась, двумя пальцами, потому что печатать десятью он так и не научился. Так что работа была окончена только к осени 1949 года.
Готовый машинописный текст Толкин дал прочитать Льюису. Тот прочел и написал в ответ:
«Дорогой Толлерс!
Действительно, «uton herian holbytlas»[79].
Я осушил чашу дивного вина и утолил давнюю жажду. Как только события набирают ход, повествование упорно поднимается все выше по величественному и ужасному склону (не лишенному, впрочем, зеленых лощин, без которых напряжение было бы действительно невыносимо), почти не имеющему себе равных во всей литературе, которую я знаю. Думается мне, что эта книга превосходит все остальные по крайней мере в двух отношениях: чистое со-творение: Бомбадил, Умертвия, эльфы, энты, словно бы из неиссякаемого источника, — и композиция. И еще — gravitas[80]. Ни один другой роман не мог бы столь уверенно отвести от себя обвинение в «эскапизме». Если он и заблуждается, то как раз в противоположном направлении: все победы надежды отсрочены, почти все оборачивается против героев, и это почти невыносимо. А длинная кода после эвкатастрофы, хотел ты того или нет, поневоле напоминает нам, что победа так же преходяща, как борьба, что, как говорит Байрон, «нет более сурового моралиста, чем удовольствие», и потому оставляет конечное впечатление глубокой меланхолии.
Конечно, это далеко не все. Мне хотелось бы, чтобы некоторые места ты написал по-иному или вообще опустил. И если я не включаю в это письмо никаких критических замечаний, то только потому, что ты уже слышал и отклонил большую часть из них (отклонил — это еще мягко сказано; по крайней мере, один раз ты отреагировал более чем бурно!). И даже если бы все мои возражения были справедливы (что, разумеется, маловероятно), недостатки, которые мне видятся, могут лишь отдалить и ослабить восхищение — великолепие, присущее этой истории, затмевает все погрешности. Ubi plura nitent in carmine non ego paucis offendi maculis[81].
Поздравляю. Все эти долгие годы потрачены не зря.
Толкин и сам не думал, что книга вышла безупречной. Но он сказал Стэнли Анвину: «Эта книга написана кровью моего сердца, густой или жидкой — уж какая есть; большего я не могу».
Часть 6
1949—1966: УСПЕХ
ХЛОПАНЬЕ ДВЕРЬМИ
На создание «Властелина Колец» у Толкина ушло двенадцать лет. К тому времени как Толкин закончил книгу, ему было уже под шестьдесят.
Естественно, что теперь он стремился как можно скорее увидеть свой грандиозный труд напечатанным. Но Толкин не был уверен, что хочет публиковать его именно в «Аллен энд Анвин», невзирая на то, что обсуждал с издателями книгу во время работы над ней и они поощряли его и одобрили рукопись. Дело в том, что Толкин решил, будто наконец-то нашел издательство, которое согласится напечатать «Властелин Колец» вместе с «Сильмариллионом».
За прошедшие годы Толкин постепенно копил обиду на «Аллен энд Анвин» за то, что они отвергли «Сильмариллион», хотя на самом-то деле никто его не отвергал: Стэнли Анвин просто сказал, что он не годится в качестве продолжения к «Хоббиту». Однако же Толкин внушил себе, что, отвергнув книгу один раз, они будут отвергать ее всегда. А это было обидно: издать «Сильмариллион» ему очень хотелось. Нет, конечно, «Властелин Колец» можно считать самостоятельным произведением, но, поскольку в нем встречаются туманные отсылки к более ранней мифологии, было бы куда лучше опубликовать обе книги вместе. Но больше всего Толкину хотелось найти читателя для первого своего труда, и сейчас, казалось, возникла идеальная, а быть может, и единственная возможность сделать это. А потому, когда Мильтон Уолдман из издательства «Коллинз» выразил желание напечатать оба произведения, Толкин испытал большое искушение бросить «Аллен энд Анвин» и перейти на сторону Уолдмана.
Уолдман, католик, был представлен Толкину Джирвейсом Мэттью, ученым и священником-доминиканцем, который часто посещал собрания «Инклингов». Когда Уолдману стало известно, что Толкин только что закончил писать длинное продолжение к книжке «Хоббит», имевшей такой большой успех, он проявил интерес. И в конце 1949 года Толкин отправил ему объемистую рукопись. Но то был не «Властелин Колец» — то был «Сильмариллион». Более ранняя мифологическая работа, начатая в 1917 году под заглавием «Книга утраченных сказаний», по-прежнему оставалась незавершенной, однако Толкин снова взялся за нее параллельно с окончанием работы над «Властелином Колец» и к тому времени успел достаточно привести рукопись в порядок, чтобы Уолдман мог это прочесть. Ничего подобного этой необычной повести об эльфах, злых силах и героизме, написанной архаичным стилем, Уолдману прежде видеть не доводилось. Часть рукописи была перепечатана на машинке, остальное — переписано красивым почерком. Уолдман сказал Толкину, что находит эту книгу примечательной и хотел бы ее опубликовать — при условии, что Толкин ее закончит. Толкин был счастлив. Уолдман прошел первое испытание: он пусть и условно, но принял «Сильмариллион»! Толкин пригласил Уолдмана в Оксфорд и вручил ему рукопись «Властелина Колец». Уолдман взял рукопись с собой в отпуск и принялся ее читать.
К началу января 1950 года Уолдман почти дочитал роман и снова выразил Толкину свое восхищение. «Это настоящий шедевр», — писал он, хотя добавлял, что его несколько тревожит объем книги. Но выражал надежду, что «Коллинз» все же сможет ее напечатать. На самом деле, издательство располагало всеми необходимыми для этого средствами. Большинство издательств, в том числе «Аллен энд Анвин», еще со времен войны испытывали трудности с бумагой; «Коллинз» же было не только издательством: оно занималось также торговлей канцелярскими принадлежностями, печатало ежедневники и имело свою типографию, так что могло располагать большими запасами бумаги, чем прочие фирмы. Что же до коммерческих перспектив длинных мифологических работ Толкина, то директор издательства, Уильям Коллинз, уже сказал Уолдману, что готов опубликовать любое сочинение автора «Хоббита». На самом-то деле Коллинз хотел приобрести в первую очередь «Хоббита», оказавшегося столь доходным; Толкин же, недовольный первым послевоенным переизданием «Хоббита», которое, в целях экономии, выпустили без цветных иллюстраций, сказал Уолдману, что не будет иметь ничего против, если они выкупят права на «Хоббита» у «Аллен энд Анвин» и перепечатают в соответствии с его первоначальным замыслом. Толкин был также сердит на «Аллен энд Анвин» за то, что они, по его мнению, поскупились на рекламу «Фермера Джайлза из Хэма», и думал, что «Коллинз» будет успешнее продавать его книги. Так что, казалось бы, никаких препятствий к сотрудничеству между Толкином и издательством «Коллинз» не существовало.
Однако же оставался один вопрос, с которым Уолдман желал разобраться. «Правильно ли я понимаю, что вы не имеете никаких обязательств перед «Аллен энд Анвин», ни моральных, ни юридических?» — писал он Толкину. Толкин ответил: «Я полагаю, что никаких юридических обязательств у меня перед ними нет. В договоре на «Хоббита» есть пункт о преимущественном праве на публикацию моей следующей книги в течение двух месяцев. Однако этот пункт был выполнен благодаря а) последовавшему отказу Стэнли Анвина от «Сильмариллиона» и b) «Фермеру Джайлзу». Однако я состою в дружеских отношениях со Стэнли А. и, в особенности, с его вторым сыном Рейнером. Если это можно считать моральным обязательством, то да, моральные обязательства у меня перед ними есть. Однако я всеми силами постараюсь вырваться или освободить, по крайней мере, «Сильмариллион» и всю его родню, из медлительных пут «А&А», если сумею — по-хорошему, если получится».
На самом деле Толкин на тот момент вбил себе в голову, что «Аллен энд Анвин» ему если и не враги, то, по крайней мере, союзники весьма ненадежные; в то время как издательство «Коллинз», казалось, воплощало в себе все, на что он надеялся. На самом же деле все обстояло куда сложнее, как и показали последующие события.
В феврале 1950 года Толкин написал в «Аллен энд Анвин» и сообщил, что «Властелин Колец» окончен. Однако письмо было составлено таким образом, чтобы отбить у издательства всякий интерес к книге. «Мое детище вышло из-под контроля, — говорил он, — и получилось настоящее чудовище: необъятный, сложный, довольно мрачный и довольно жуткий роман, который совершенно не годится для детского чтения (если он вообще годится для чтения); на самом деле это продолжение не к “Хоббиту”, а к “Сильмариллиону”. Вы, конечно, сочтете меня смехотворным и занудным, но тем не менее я надеюсь опубликовать обе книги: и “Сильмариллион”, и “Властелин Колец”. Вот чего бы мне хотелось. Или ну их совсем. Что-то переписывать или сокращать я не возьмусь. Но я не буду на вас в претензии (да и не особенно удивлюсь), если вы отклоните столь невыгодное предложение». В самом конце, почти что в качестве примечания, он сообщил, что, по его прикидкам, обе книги вместе потянут более чем на миллион слов.
В ответном письме Стэнли Анвин признал, что объем книг и в самом деле представляет значительную проблему, и поинтересовался, нельзя ли их разбить «на три-четыре более или менее самостоятельных тома». Нет, отрезал Толкин, нельзя; единственное возможное деление — на две эти книги как таковые. В своем стремлении заставить Анвина отказаться от книги Толкин пошел еще дальше: «Я теперь не уверен, что многие, за исключением моих друзей — а ведь и среди моих друзей не все вытерпели до конца, — сумеют прочитать нечто столь затянутое. Пожалуйста, не думайте, что я сочту себя незаслуженно обиженным, если вы предпочтете не иметь с этим дела». («Я очень надеюсь, что он оставит меня в покое и не станет требовать предъявить рукопись», — писал он Уолдману.)
Но сэр Стэнли Анвин (он получил титул сразу после войны) сдаваться не собирался. Он написал своему сыну Рейнеру, который тогда учился в Гарварде, и спросил его совета. Рейнер ответил: «Властелин Колец» — замечательная книга в своем собственном, достаточно любопытном стиле, и в любом случае издавать ее стоит. Лично мне, когда я ее читал, ни разу не показалось, что для ее понимания необходим «Сильмариллион». Автор говорит, что ничего переписывать не собирается, — но почему бы за это не взяться редактору, который мог бы вставить во «Властелина Колец» действительно важные сведения из «Сильмариллиона», не слишком раздув и без того огромный роман — а по возможности даже подсократив его. Толкин за это не возьмется — но, быть может, возьмется кто-нибудь, кому он доверяет и кто понимает его, скажем, один из его сыновей? Ну а если этот вариант неприемлем, тогда я бы посоветовал опубликовать «Властелина Колец» в хорошем издании, а насчет «Сильмариллиона» подумать-подумать, да и спустить на тормозах». И Стэнли Анвин неблагоразумно переслал копию этого письма Толкину.
Толкин пришел в ярость. В апреле 1950 года он написал Анвину, что письмо Рейнера подтвердило худшие его опасения, «а именно, что “Властелина” вы, может быть, и примете, но этого больше чем достаточно, и никаких довесков вам не требуется, тем более “Сильмариллиона”, менять решение насчет которого вы даже не собирались! Отказ все-таки есть отказ, и он остается в силе. Но о том, чтобы тихой сапой “спустить на тормозах” “Сильмариллион” и взять “Властелина” (отредактированного), не может быть и речи! Я “Властелина Колец” на таких условиях не предлагал и не предлагаю — ни вам, ни кому-то другому, о чем я достаточно недвусмысленно заявил раньше. Я требую однозначного ответа, “да” или “нет”, на то предложение, которое я сделал, а не на какие-то воображаемые возможные варианты».
Стэнли Анвин ответил 17 апреля: «Мне несказанно жаль, что вы сочли необходимым прислать мне ультиматум, тем более что речь идет о рукописи, которой я в окончательном и завершенном виде даже не читал. Поскольку вы требуете немедленно ответить “да” или “нет”, ответ будет “нет”; но могло бы быть и “да”, если бы вы дали мне время и возможность взглянуть на текст. Увы, придется оставить это как есть».
Толкин добился своей цели. Теперь ничто не препятствовало ему опубликовать книгу у Коллинза. Ну а пока что Толкин снова переселялся: Мертон-Колледж предложил ему дом 99 по Холиуэлл, старый и очень своеобразный особняк со множеством комнат. Они с Эдит и Присциллой переехали туда с Мэнор-Роуд (всего в нескольких сотнях ярдов оттуда) в начале весны 1950 года. Присцилла теперь была студенткой Леди-Маргарет-Холла, одного из женских колледжей Оксфорда, Кристофер же жил отдельно и работал внештатным наставником на факультете английского языка и литературы, одновременно готовясь к экзамену на бакалавра литературы[82].
Мильтон Уолдман из издательства «Коллинз» в душе был совершенно уверен, что его фирма опубликует произведения Толкина. Он договорился, чтобы Толкин приехал в Лондон, в офис издательства, встретился с Уильямом Коллинзом и обсудил книги с производственным отделом. Казалось, все готово, стоит только подписать договор — и «Властелин Колец» пойдет в печать, так же как «Сильмариллион», когда будет закончен, хотя над «Сильмариллионом» Толкину предстояло еще очень немало потрудиться, приводя его в пригодный для публикации вид. Оставалось уладить только один вопрос: в мае 1950–го Уолдман приехал в Оксфорд и сообщил Толкину, что «Властелин Колец» «настоятельно требует сокращения». Толкин расстроился. Он сказал Уолдману, что «уже и так не раз сокращал, где только можно», но попробует еще раз, как только найдет время. Уолдман же в свою очередь был весьма обескуражен, узнав, что, по оценке Толкина, завершенный «Сильмариллион» окажется почти таким же объемным, как «Властелин Колец»; обескуражен он был потому, что прочитанная им рукопись таких грандиозных размеров отнюдь не достигала.
На самом-то деле оценка Толкина была непомерно завышена. Общий объем «Сильмариллиона» в том виде, в каком Толкин намеревался его опубликовать, составлял, возможно, около ста двадцати пяти тысяч слов, а может, и меньше, но уж никак не полмиллиона, как во «Властелине Колец». Однако же Толкин, который считал, что «Сильмариллион» не менее важен, чем «Властелин Колец», почему-то решил, что он вследствие этого не менее длинен. Вдобавок он передал Уолдману несколько дополнительных глав к «Сильмариллиону», не пояснив, какое отношение они имеют к остальному тексту, и это тоже ситуации не улучшило. Уолдман был несколько озадачен. «Эти тексты довольно сильно сбили меня с толку», — говорил он. В результате всего этого переговоры, что должны были бы пройти без сучка без задоринки, все больше запутывались.
А тут Уолдман уехал в Италию, где он проживал большую часть года, бывая в Лондоне только весной и осенью. Это усугубило положение. Уильям Коллинз мало что знал о книгах Толкина и предоставил вести все дело Уолдману. Но Уолдман заболел, и его осеннюю поездку в Лондон пришлось отложить. В результате в конце 1950–го, спустя год после того, как «Властелин Колец» был завершен, Толкин обнаружил, что ни на шаг не продвинулся к тому, чтобы опубликовать книгу. Слухи об этом дошли до Стэнли Анвина, и тот написал Толкину, что все еще не утратил надежду «добиться привилегии быть причастным к публикации книги». Но Толкина было не так-то просто заманить обратно в «Аллен энд Анвин». Ответил он вполне доброжелательно, но о романе в письме не говорилось ни слова.
Большую часть времени Толкин был занят научной и административной работой в Оксфорде. Он несколько раз побывал в Бельгии (по научным делам) и в Ирландии (в качестве экзаменатора). Так миновал еще год, а дело с публикацией не двигалось. В конце 1951 года Толкин написал длинное письмо, почти в десять тысяч слов, Мильтону Уолдману. В этом письме он изложил всю структуру своей мифологии, надеясь таким образом доказать Уолдману, что «Сильмариллион» и «Властелин Колец» взаимозависимы и неразделимы. Но к марту 1952 года договор с «Коллинзом» все еще не был подписан, и «Сильмариллион» все еще не был готов к изданию. Уильям Коллинз находился в Южной Африке, Уолдман — в Италии, бумага резко подорожала. Толкин (который, по правде говоря, был не менее ответствен за задержку, чем все остальные) написал Коллинзу, что он, Толкин, только даром теряет время. Пусть немедленно публикуют «Властелина Колец», а не то он отошлет рукопись обратно в «Аллен энд Анвин». Результат предвидеть не составило труда: Уильям Коллинз любил ультиматумы не больше, чем Стэнли Анвин. Он вернулся из Южной Африки, прочел письмо Толкина и 18 апреля 1952 года ответил: «Боюсь, нас пугает колоссальный объем книги. При нынешних ценах на бумагу это означает, что расходы окажутся непомерно велики», и сказал, что Толкину, пожалуй, и впрямь стоит отослать рукопись обратно в «Аллен энд Анвин».
Да, но захотят ли «Аллен энд Анвин» снова иметь с ним дело?
22 июня 1952 года Толкин написал Рейнеру Анвину, который к тому времени вернулся в Англию и теперь работал в фирме своего отца: «Что же до “Властелина Колец” и “Сильмариллиона”, они застряли там, где и были. Первый окончен, второй до сих пор не окончен (или не отредактирован), и оба пылятся без толку. Я сильно умерил свои требования. Лучше уж что-нибудь, чем вовсе ничего! Несмотря на то, что для меня это части единого целого и “Властелин Колец” читался бы куда лучше (и проще) вместе с “Сильмариллионом”, я был бы рад опубликовать хотя бы часть. Время поджимает. Как насчет “Властелина Колец”? Нельзя ли как-нибудь отпереть дверь, которую я сам же и захлопнул?»
РИСКОВАННОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ
Рейнера Анвина дважды упрашивать не пришлось. Он посоветовал Толкину как можно скорее отослать рукопись в «Аллен энд Анвин» заказной бандеролью. Но у Толкина был только один окончательно отредактированный машинописный экземпляр книги, и доверять его почте он побаивался. Он хотел передать папку лично, а вышло так, что возможность сделать это представилась только через несколько недель. В августе Толкин отдыхал в Ирландии и в том же месяце навестил Джорджа Сэйера, друга К. С. Льюиса, преподавателя Молверн-Колледжа[83], часто бывавшего у «Инклингов». В то время как Толкин гостил у Сэйера в Вустершире, хозяин записал на магнитофон, как Толкин читает и поет отрывки из «Хоббита» и машинописного текста «Властелина Колец», который он захватил с собой. Прослушав записи, Толкин «был немало удивлен, обнаружив, что декламация звучит весьма недурно и что сам я, если можно так сказать, недурной рассказчик». Много лет спустя, уже после смерти Толкина, эти записи были выпущены на долгоиграющих пластинках.
Толкину никогда прежде не доводилось видеть вблизи магнитофон. А потому он сделал вид, что машинка Сэйера внушает ему немалые подозрения, и на всякий случай произнес в микрофон «Отче наш» на готском, чтобы изгнать бесов, которые могли таиться внутри этой штуковины. Однако после сеансов записи в Молверне это устройство произвело на него такое впечатление, что он приобрел такую же машинку для себя и принялся развлекаться тем, что наговаривал на магнитофон свои тексты. За несколько лет до того Толкин сочинил пьесу, которая вполне могла бы сгодиться для радиопостановки. Пьеса была озаглавлена «Возвращение Беорхтнота, сына Беорхтхельма», и представляла собой не что иное, как «продолжение» «Битвы при Мэлдоне»[84]. В ней описан вымышленный эпизод после сражения. Двое слуг эрла Беорхтнота приходят ночью на поле битвы, чтобы отыскать тело своего господина. Написанная современным аналогом древнеанглийского аллитерационного стиха, она знаменует конец героической эпохи, чьи идеалы воплощает юный романтик Торхтхельм. Ему противопоставлен практичный старый крестьянин Тидвальд. К 1945 году «Возвращение Беорхтнота» уже существовало, но свет увидело только в 1953 году, в «Эссейз энд стадиз». На сцене пьеса никогда не ставилась, но через год после публикации была передана по третьей программе Би-би-си[85]. Эта постановка Толкину ужасно не понравилась: актеры совершенно не обращали внимания на аллитерационный стих и декламировали его так, будто это был обычный пятистопный ямб. Он сам записал эту пьесу у себя в кабинете на магнитофон так, как это его устраивало. Он не только читал за обоих персонажей, но еще и весьма искусно создавал шумовые эффекты. Несмотря на то что запись эта была сделана исключительно для собственного удовольствия, она наглядно демонстрирует недюжинные актерские данные Толкина. Он проявил эти таланты еще до войны, когда в 1938 и 1939 годах играл Чосера в «Летних развлечениях», поставленных в Оксфорде Невиллом Когхиллом и Джоном Мейзфилдом. В этих спектаклях он читал наизусть «Рассказ Монастырского Капеллана», а на следующий год — «Рассказ Мажордома». Толкин без особого восторга относился к драме как к роду искусства, полагая, что она чересчур антропоцентрична и потому ограниченна. Однако на художественное чтение стихов его неприязнь не распространялась — и, видимо, своего «Беорхтнота» он относил именно к этой категории.
19 сентября 1952 года Рейнер Анвин приехал в Оксфорд и забрал машинописный текст «Властелина Колец». Его отец, сэр Стэнли Анвин, был тогда в Японии, и потому предпринимать следующие шаги пришлось самому Рейнеру. Он решил не тратить времени на перечитывание объемистого тома, поскольку уже видел практически все пять лет тому назад и до сих пор находился под впечатлением прочитанного. Вместо этого он сразу же погрузился в вычисление того, во что обойдется издание, поскольку был озабочен тем, чтобы цена книги не превышала возможностей среднего покупателя (и, в частности, публичных библиотек). После всех расчетов и обсуждений в издательстве решили, что лучше всего разделить книгу на три тома, которые, при минимальной наценке, можно продавать по двадцати одному шиллингу. Двадцать один шиллинг — это все равно было очень много, куда больше, чем стоили прочие романы, даже самые дорогие, но дешевле уже не получалось. Рейнер отправил отцу телеграмму, спрашивая, издавать ли книгу, признавая, что «предприятие рискованное» и предупреждая, что фирма может потерять на этом проекте до тысячи фунтов. Но в конце заверял, что, по его мнению, книга гениальная. Сэр Стэнли ответил телеграммой: «Издавайте».
10 ноября 1952 года Рейнер написал Толкину, сообщая, что издательство хотело бы заключить на «Властелина Колец» контракт с участием в прибылях. Это означало, что обычных авторских процентов с каждого изданного экземпляра Толкину не полагалось. Вместо этого ему полагалась «половина прибыли», то есть до тех пор, пока издание не окупится, он не получал вообще ничего, зато ему причиталась половина возможной прибыли издательства. Этот способ в свое время использовался повсеместно, но теперь другие издательства от него практически отказались. Сэр Стэнли же до сих пор предпочитал его, когда имел дело с «невыгодными» книгами. Это позволяло продавать книги по более дешевой цене, поскольку избавляло от необходимости включать в стоимость каждого экземпляра процент на покрытие «авторских». С другой стороны, если, паче чаяния, книга оказывалась бестселлером, автор при такой системе выручал куда больше, нежели при получении фиксированного процента. Впрочем, «Аллен энд Анвин» не рассчитывали продать больше нескольких тысяч экземпляров: книга была слишком толстая, слишком непривычная и не ориентировалась на определенного читателя, поскольку не входила ни в категорию детской литературы, ни в категорию романов для взрослых.
Среди друзей Толкина вскоре разнеслась весть, что роман наконец-то собираются издавать. Льюис прислал ему поздравительное письмо и заметил: «Думается, затянувшаяся беременность отняла у тебя слишком много жизненных сил; теперь, когда книга пошла, появится новая зрелость и свобода». Однако на тот момент Толкин свободным себя отнюдь не ощущал. Он хотел еще раз перечитать рукопись, прежде чем она отправится в печать, и устранить оставшиеся противоречия. Хорошо еще, что Рейнер Анвин не стал просить его подсократить книгу, как Мильтон Уолдман! Весьма щекотливой проблемой являлись и приложения к книге, которые Толкин задумал уже давно. В них должны были содержаться сведения, важные для сюжета, однако же слишком громоздкие, чтобы вставить их в повествование. Пока что все эти приложения существовали только в виде черновых набросков и разрозненных заметок, и Толкин видел, что на приведение их в порядок потребуется очень много времени. Он был также озабочен необходимостью сделать к книге понятную и точную карту, потому что в результате многих изменений в топографии и повествовании карта, которую он использовал при работе над книгой (начерченная Кристофером много лет тому назад), перестала соответствовать тексту. А помимо всего этого, на нем висела многолетняя задолженность по научным трудам, и ее откладывать тоже было больше нельзя. И в довершение Толкин снова решил переехать.
Дом на Холиуэлл-Стрит, где Толкины обитали с 1950 года, был очень своеобразным, но жить там было практически невозможно: под окнами круглыми сутками гудел поток машин. «Такой очаровательный домик, — писал Толкин, — но совершенно непригодный для жизни: спать нельзя, работать нельзя, все шатается и трещит от грохота, и воняет выхлопными газами. Такова современная жизнь. Мордор среди нас». Они с Эдит теперь остались одни. Присцилла уехала работать в Бристоль. А Эдит страдала ревматизмом и артритом, и ей сделалось трудно ходить по многочисленным лестницам. К весне 1953-го Толкин нашел и приобрел домик в Хедингтоне, тихом пригороде Оксфорда, к востоку от города. И в марте они с Эдит переехали.
Несмотря на неразбериху, связанную с переездом, к середине апреля Толкину удалось окончательно отредактировать то, что должно было стать первым томом «Властелина Колец», и он отправил рукопись в «Аллен энд Анвин», чтобы печатники могли начать работу. Вскоре после этого он отослал и второй том. Он уже обсудил с Рейнером Анвином вопрос об отдельных заглавиях для каждого из томов: Рейнер счел, что так будет лучше, чем издавать все три тома под одним названием с порядковыми номерами. Несмотря на то, что книга была единым произведением, а не трилогией — Толкин всегда это подчеркивал, — решили, что предпочтительнее выпускать роман том за томом под разными названиями. Таким образом, каждый том получит отдельную серию откликов, и, быть может, удастся как-то замаскировать непомерный объем книги. Толкин все-таки остался недоволен этим разделением и настоял на том, чтобы сохранить общее название «Властелин Колец». Однако после долгих споров они с Рейнером наконец сошлись на том, что первый том будет называться «Братство Кольца», второй — «Две твердыни», а третий — «Возвращение короля», хотя сам Толкин предпочел бы озаглавить третий том «Война Кольца»: «Возвращение короля» слишком многое сообщало заранее.
«Производственные проблемы», с которыми пришлось столкнуться Толкину, были примерно теми же, что и при издании «Хоббита». Он очень заботился о том, чтобы его драгоценное произведение вышло именно в том виде, как ему представлялось, но зачастую его замыслы отвергались, в основном из соображений цены. В числе прочего, ему сообщили, что красная краска для «огненных букв», проступающих на Кольце, обойдется чересчур дорого, так же как и полутоновое изображение для факсимиле изготовленных Толкином страниц из «Книги Мазарбула», обгоревшего и изорванного манускрипта, найденного в Копях Мории. Последнее Толкина особенно огорчило: он ведь потратил на изготовление этого факсимиле не один час, исписывая страницы рунами и эльфийским алфавитом, а потом нарочно портя их, обжигая края и пачкая бумагу веществом, похожим на засохшую кровь. А теперь оказалось, что все его труды пропали даром[86]! Он также немало рассердился, впервые увидев гранки: дело в том, что наборщики поменяли некоторые слова, приспособив их к общепринятой орфографии: «dwarves» заменили на «dwarfs», «elvish» на «elfish» и, «самое страшное», как выразился Толкин, «elven» — на «elfin»[87]. Haборщикам сделали выговор; они оправдывались тем, что просто руководствовались словарным написанием. Кстати, с подобными же «исправлениями» Толкину пришлось столкнуться в 1961 году, когда издательство «Паффин-букс» выпустило «Хоббита» в мягкой обложке, причем в тот раз, к ужасу Толкина, ошибка была обнаружена лишь тогда, когда книга уже пошла в магазины. До сих пор не решилась и проблема с картой; точнее, не с картой, а с картами, поскольку теперь сочли необходимым добавить в книгу еще и план Шира. «Я зашел в тупик, — писал Толкин в октябре 1953 года. — Можно сказать, я в панике. Карты необходимы, и необходимы срочно; но я просто не в состоянии их сделать». В конце концов Толкин поручил чертить карты своему первоначальному картографу, Кристоферу, который как-то ухитрился разобраться в отцовских многократно правленных, изменявшихся и нередко противоречивших друг другу черновых схемах, и нарисовать на их основе удобочитаемую большую карту Средиземья с четкими надписями, и отдельно — план Шира.
Первый том «Властелина Колец» должен был выйти летом 1954 года, а остальные два следом за ним с короткими интервалами. Тираж был невелик: всего три с половиной тысячи экземпляров у первого тома, а у двух следующих — чуть поменьше. Издательство рассчитывало, что этого как раз должно хватить на то, чтобы удовлетворить умеренный интерес, который вызовет книга. Что же до рекламы, одна только мысль об аннотации на суперобложку приводила Рейнера Анвина в панику: ну как охарактеризовать в двух словах книгу столь необычную? В конце концов они с отцом призвали на помощь трех авторов, которым наверняка было что сказать об этой книге: Наоми Митчисон, страстную поклонницу «Хоббита», Ричарда Хьюза, который давным-давно одобрительно отозвался о том же «Хоббите», и К. С. Льюиса. Все трое расхвалили книгу как могли. Миссис Митчисон сравнила «Властелина Колец» с научной фантастикой и «Смертью Артура» Томаса Мэлори, а Льюис провел параллель с Ариосто. («Я Ариосто не читал, — сказал как-то Толкин, — а если бы прочел, он бы мне ужасно не понравился».)
Приближался день выхода первого тома. С тех пор как Толкин впервые взялся за книгу, миновало шестнадцать лет. «Я ужасно боюсь публикации, — признавался он своему другу, отцу Роберту Марри. — Ведь не обращать внимания на то, что станут говорить, будет невозможно. Я выставил свое сердце под выстрелы».
ЛИБО ДЕНЬГИ, ЛИБО СЛАВА
«Эта книга — как гром с ясного неба. Сказать, что с ней в наш век, с его почти патологическим отсутствием романтизма, внезапно вернулся героический эпос во всем своем беззастенчивом великолепии и высокопарности, — значит ничего не сказать. Для нас, живущих в эту странную эпоху, это возвращение — и утешение, с ним связанное, — несомненно, очень важно. Но для самой истории романа — истории, восходящей ко временам «Одиссеи» и далее в глубь веков, — это не возвращение, а прогресс, более того — революция, завоевание новой территории». Эта рецензия на «Братство Кольца» появилась в журнале «Тайм энд тайд» 14 августа 1954 года, через несколько дней после выхода книги. Ее автором был К. С. Льюис.
Быть может, Льюис немного переборщил, написав аннотацию, а потом еще и рецензию, но ему хотелось сделать все, чтобы помочь Толкину. Правда, перед тем, как отправить текст для обложки Рейнеру Анвину, Льюис предупредил Толкина: «Даже если мой отзыв устроит вас обоих, советую подумать дважды, прежде чем его использовать: меня теперь не любят и, кажется, чем дальше, тем сильнее, так что мое имя может принести больше вреда, чем пользы». Слова эти оказались пророческими: не один критик из тех, что давали рецензии на книгу в августе 1954-го, продемонстрировал просто из ряда вон выходящую враждебность по отношению лично к Льюису и использовал (или потратил) немалую часть объема своей статьи на то, чтобы высмеять Льюисово сравнение Толкина с Ариосто. Эдвин Мьюир писал в «Обзервере»: «Только настоящий шедевр способен пережить тот залп похвалы, что обрушился на него с обложки», и, хотя Мьюир признавал, что книга ему понравилась, он заявлял, что остался разочарован «недостатком человеческой беспристрастности и глубины, каких требовал сюжет». «Мистер Толкин, — продолжал Мьюир, — описывает грандиозный конфликт между добром и злом, от которого зависит будущее жизни на земле. Но все добрые у него неизменно добры, а все злодеи злы до мозга костей; в его мире нет места фигуре злого и в то же время трагичного Сатаны». Очевидно, мистер Мьюир совсем забыл о Голлуме — и злом, и трагичном, и почти что достигшем искупления[88]. Несколько критиков придрались к стилю Толкина — в частности, Питер Грин из «Дейли телеграф» писал, что он «колеблется между прерафаэлитами и детским журнальчиком», в то время как Дж. У. Ламберт в «Санди таймс» заявлял, что у романа две странные особенности: «полное отсутствие какого бы то ни было религиозного духа и, по сути дела, полное отсутствие женщин» (ни то ни другое нельзя назвать вполне справедливым, однако же оба заявления позже были неоднократно повторены другими критиками). Но при всем при том было также много рецензий восторженных, и даже среди насмешников некоторые склонялись к положительной оценке. Грин из «Дейли телеграф» поневоле признавал, что книга, «несомненно, завораживает», в то время как Ламберт из «Санди таймс» писал: «Что же это? Эксцентричный бред с идеей? Нет, благодаря энергии и яркости повествования книга поднимается выше этого уровня». Возможно, самое толковое замечание сделал обозреватель «Оксфорд таймс»: «У людей строгих и практичных на этот роман времени не найдется. Те же, чье воображение ждет только искры, чтобы воспламениться, будут полностью захвачены повествованием, сделаются участниками похода, полного событий, и пожалеют, что впереди еще только два тома».
Рецензии были достаточно благоприятными, чтобы способствовать продажам, и вскоре сделалось ясно, что на удовлетворение спроса трех с половиной тысяч экземпляров первого тома не хватит. Поэтому через полтора месяца после публикации заказали новый тираж. Сам Толкин писал: «Что до отзывов, они куда одобрительнее, чем я рассчитывал». В июле он посетил Дублин, чтобы получить почетную степень доктора литературы в Национальном университете Ирландии. В октябре он снова отправился за границу: ему присвоили еще одну почетную степень, в Льеже. Все эти поездки и другие дела сильно замедляли работу над приложениями к «Властелину Колец». Текст третьего тома был уже набран. Толкин решил изъять несколько сентиментальный эпилог с участием Сэма и его детишек. Однако печатать третий том не представлялось возможным, пока не будут готовы приложения, а также подробная карта Гондора и Мордора, которую Толкин теперь считал необходимой, и указатель имен и названий, обещанный в предисловии к первому тому.
Второй том, «Две твердыни», вышел в середине ноября. Тон отзывов был примерно такой же, как и при выходе первого тома. Теперь поклонники с нетерпением ждали выхода третьего: ведь история оборвалась на том, что Фродо оказался пленником в башне Кирит-Унгол, и обозреватель «Иллюстрейтед Лондон ньюс» выразил общее мнение: «Ожидание невыносимо». А тем временем крайний срок, назначенный «Аллен энд Анвин» для сдачи приложений, миновал, а никаких приложений в издательство не поступило. «Я ужасно извиняюсь, — писал им Толкин. — Я стараюсь изо всех сил». Вскоре после этого ему все-таки удалось отправить в издательство часть материалов — часть, но не все.
В Америке «Хоутон-Мифлин» выпустило «Братство Кольца» в октябре; «Две твердыни» вышли почти сразу же вслед за первым томом. Американские рецензии на первые два тома были в целом осторожными. Но восторженные статьи У. X. Одена в «Нью-Йорк тайме» — «Ни одна другая книга, прочитанная мною за последние пять лет, не доставила мне такой радости», — помогли поднять спрос, и в течение следующего года американские читатели раскупили немало экземпляров книги.
К январю 1955 года, через два месяца после выхода второго тома, Толкин все еще не закончил приложения, которые требовались так срочно. Он уже не надеялся сделать указатель имен, обнаружив, что этот труд займет слишком много времени. Освободившись от этой ноши, за январь и февраль он успел подготовить еще некоторую часть материала. Однако он обнаружил, что задача это безумно трудная. Одно время он даже рассчитывал составить отдельный том «для специалистов» с подробностями, касающимися истории и языков выдуманных им народов, и собрал множество заметок на эту тему. Но теперь все это приходилось срочно сокращать, поскольку издательство могло предоставить ему только небольшой объем в конце третьего тома. Однако же Толкин торопился как мог, подстегиваемый письмами, которые уже начал получать от читателей, воспринявших книгу почти как исторический источник, и требовавших дополнительной информации по самым разным темам. Такое отношение к книге льстило Толкину, поскольку именно на это он и надеялся, однако же он замечал: «Теперь я уже не уверен в том, не опасна ли тенденция воспринимать все это как некую затянувшуюся игру — по крайней мере, для меня, поскольку я нахожу в подобных вещах некую роковую притягательность». Тем не менее мысль о том, что подготовленные с такими трудами сведения о ширском календаре, наместниках Гондора или тенгвар Феанора будут с жадностью проглочены многими читателями, сильно подбадривала Толкина.
К марту приложения все еще не были окончены, и в издательство «Аллен энд Анвин» начали приходить гневные письма читателей, жаждущих увидеть наконец третий том. Издателям стало очевидно, что книга возбуждает куда больший интерес, чем обычный роман. Рейнер Анвин умолял Толкина побыстрее завершить работу, но окончательный вариант приложений попал в типографию только 20 мая. Последняя карта, сделанная Кристофером, который работал над ней сутками напролет, была прислана еще несколько недель тому назад, так что теперь новых задержек не ожидалось. Однако же они случились. Сперва таблица рун оказалась напечатана неправильно, и Толкину пришлось ее исправлять. Потом у типографии возникли еще какие-то вопросы. Их переслали Толкину — а он к тому времени уехал отдыхать в Италию.
Он путешествовал с Присциллой пароходом и поездом, а Эдит тем временем отправилась в круиз по Средиземному морю с тремя подругами. Толкин вел дневник и записывал свои впечатления. Он «очутился в самом сердце христианства: изгнанник, вернувшийся с границ, из дальних провинций домой, или, по крайней мере, в дом своих отцов». В Венеции, среди каналов, он ощутил себя «почти свободным от проклятой заразы двигателей внутреннего сгорания, душащих весь мир». Позднее он писал: «Венеция казалась невероятно, эльфийски прекрасной. Для меня это было как сон о Старом Гондоре, или Пеларгире Нуменорских Кораблей, до возвращения Тени». Они с Присциллой поехали дальше, побывали в Ассизи. В Ассизи Толкина наконец настигло письмо с вопросами от типографии. Однако ответить на них он не мог, пока не воссоединится со своими записями, оставшимися дома, в Оксфорде. Так что «Возвращение короля» попало на прилавки только 20 октября, почти через год после выхода «Двух твердынь». На последней странице стояли извинения за отсутствие обещанного указателя.
Теперь, когда вышли все три тома, критики могли наконец высказаться по поводу всего «Властелина Колец» в целом. К. С. Льюис напечатал в «Тайм энд тайд» еще одну хвалебную рецензию. «Эта книга, — утверждал он, — слишком оригинальна и слишком многогранна, чтобы судить о ней с первого прочтения. Но мы сразу понимаем, что она каким-то образом изменила нас. Мы стали иными». К хору похвал присоединился еще один голос: Бернард Левин из «Трут» объявил, что считает эту книгу «одним из наиболее примечательных литературных произведений нашего времени, а быть может, и всех времен. В наши смутные дни утешительно еще раз убедиться в том, что смиренные наследуют землю». Впрочем, многие продолжали критиковать стиль. Джон Меткаф из «Санди таймс» писал: «Мистер Толкин чересчур часто пользуется языком вроде библейского, увитым инверсиями, инкрустированным архаизмами». А Эдвин Мьюир напечатал в «Обзервере» очередную разгромную статью, озаглавленную «Мир мальчишек». «Самое удивительное, — писал он, — что все персонажи на самом деле — мальчишки, переодетые взрослыми героями. Хоббиты, или полурослики, — обыкновенные мальчишки, герои-люди перешли в старший класс; но вряд ли кто-то из них знает что-то о женщинах, кроме как понаслышке. Даже эльфы, гномы и энты — и те безнадежно ребячливы и никогда не достигнут полового созревания».
«К черту Эдвина Мьюира с его затянувшимся подростковым инфантилизмом! — фыркнул Толкин. — В его годы пора бы и поумнеть. Имей он степень магистра, я назначил бы его преподавать поэзию — вот уж сладкая была бы месть!»
К этому времени все читатели разделились на два противоположных лагеря. У книги появились свои поборники и свои враги. У. X. Оден писал: «Похоже, нет никого, кто относился бы к ней сдержанно: одни, подобно мне, считают ее шедевром в своем роде, другие же на дух ее не переносят». И так оно и продолжалось до конца жизни Толкина: с одной стороны — неумеренные восхваления, с другой — глубочайшее презрение. Сам Толкин в целом был не против, более того, его это забавляло. Он написал на этот счет такой стишок:
Поделиться книгой: