Помоги проекту - поделись книгой:
Тем утром я доехал до Лаймхауса в коляске. Дабы не сделаться без труда узнаваемым, я старался каждый день нанимать другой кеб. С жителями Лаймхауса я никогда не встречался. Сходил я всегда возле пустого кирпичного склада, построенного между рекой и безлюдной дорожкой, которая шла через местные болота. Оттуда до моей мастерской можно было быстро дойти по заваленной мусором береговой полосе, где на меня с подозрением взирали одни лишь чайки. От мастерской к поселению в самом Лаймхаусе вела тропинка, однако за эти месяцы я постарался, чтобы она стала непроходимой и даже опасной. Поперек дороги я разбросал битое стекло, разные деревяшки и обломки, вынесенные рекой, чтобы отбить охоту соваться туда у любого всадника и возницы. Для барж Лаймхауса ниже по течению имелся свой причал, и никакого резона пересекать этот участок у них не было. Помимо того, на границах своих владений я развесил объявления «Частная собственность». Тем самым до мастерской моей можно было добраться единственно по воде.
Несмотря на зимний холод, я стоял на своем деревянном причале, закутавшись в пальто. Подражая лондонцам, я приучился курить трубку. Я стоял, ожидая, когда наконец покажутся или подадут голос воскресители. Уповать на то, что они выполнят свое дело столь быстро, я, разумеется, не мог — я своими глазами видел юношу живым лишь накануне вечером, — однако мне до того не терпелось взяться за работу, что ни о чем другом думать я не мог. Я подготовил электрические колонны со всем усердием, какого требовал Хеймэн, и в соответствии с его строгими указаниями; теперь же, во время вынужденного праздного ожидания, в голову мне пришла мысль приняться за эксперименты на себе.
Задумайся я на секунду, и этого хватило бы, чтобы убедиться в скоропалительности моего плана; однако меня охватило внезапное желание почувствовать действие электрического потока самым непосредственным образом. Какое ощущение вызывает он, проходя сквозь ткани и мышцы тела, освещая и наполняя энергией каждое русло? Я был не настолько безумен, чтобы испытывать его на всем своем теле; вместо того я поместил металлическую пластинку на запястье, а на кончики пальцев — по небольшому медному колпачку, наподобие наперстка. Мощность тока я выбрал относительно низкую, но все равно, стоило запустить колонну, как я оказался в окружении вспышек молнии — иного слова не подобрать. Как наблюдатель во время опытов, я ни разу не был свидетелем подобного явления и потому заключил, что молния видна лишь субъекту. Длилось это не более двух или трех секунд, но мне показалось, что явление обладает волнообразной природой. Казалось, будто встряхивают световое полотнище.
Когда ощущение прошло, я заметил, что рука моя сильно дрожит, подчиняясь некоему самостоятельному импульсу, — она желала что-то совершить, и я, руководимый одним лишь инстинктом, взял перо и бумагу и тотчас же начал писать; почерк был крупным и вычурным, непохожим на мой. Более странного послания я в жизни не получал.
Результат опыта меня глубоко поразил, и следующие несколько минут я слонялся по мастерской в состоянии лихорадочного возбуждения. Кто и как породил эти слова? Их явно произвел на свет я сам неким скрытым от себя образом. Но ведь прежде я ни разу не произносил их — насколько мне было известно, я никогда не помышлял о них даже во сне. Что за потайной голос проявился под влиянием электрического потока? Я стукнул кулаком по деревянному столику подле кресел, и он моментально разлетелся в щепки. Казалось, я обрел некий свежий запас сил. Подойдя к деревянной двери, разделявшей две комнаты мастерской, я стукнул по одной из досок и с чрезвычайной легкостью сломал ее. С интересом осмотрев свою руку, я увидел, что она совершенно не пострадала от этих усилий. Я испытал ее силу на лестнице чугунного литья, ведшей вниз, в подвал, и тут же осознал, что в руке кроется неимоверная мощь. Электрический поток сделал ее неизмеримо сильнее, и теперь я способен был согнуть в кулаке железную полосу. Другая моя рука сохранила обычную свою силу.
— Надо следить за тем, чтобы не пожимать никому рук, — произнес я вслух.
То была новая энергия, воздействие которой было непредсказуемо. Решись я пропустить электричество через все свое тело целиком, я переродился бы в новое существо, обладающее огромной силой. Что же будет с молодым человеком, который вскорости окажется в мастерской? Обретет ли и он сверхъестественную мощь?
Должен признаться, я испытал некое облегчение, когда моя рука постепенно возвратилась в привычное свое состояние; этому, однако, предшествовала болезненная судорога, длившаяся несколько минут и принесшая мне жуткие страдания. Я не мог ни напрячь, ни вытянуть руку; вместо того я положил ее на стол и принялся дожидаться, пока это пройдет. Наконец боль утихла. Я проверил пальцы и ладонь на воздействие раздражителей и обнаружил, что они реагируют как обычно и не сделались много сильнее. Мне, разумеется, не хотелось причинять боль моему субъекту, но я знал, что долго длиться она не будет, и это меня утешило. К тому же у мертвых реакции наверняка отличны от реакций живых.
Спустя неделю после этого эксперимента, вышедши на причал, я сделался свидетелем лондонской грозы. Воистину, то была зимняя сказка: сильные раскаты грома эхом отдавались в расселинах и пещерах улиц, а вспышка молнии осветила шпили церквей и купол собора Святого Павла. Зрелище ужасного и величественного в природе всегда приводило мой разум в мрачное состояние, теперь же, когда явления природы столь тесно переплелись с местом обитания людей, — в особенности. В таких случаях все становится единой жизнью. Задумчивость мою прервало появление небольшой лодки, направлявшейся к пристани. Видя, как сильное волнение и начинающийся отлив гонят ее по воде, я опасался за безопасность ее одинокого кормчего. Однако он, судя по всему, был умелым гребцом. Когда он приблизился к берегу, я увидел, что это Лейн.
— В ненастную ночь вы пожаловали, — сказал я ему, помогая укрепить канат на причальном столбе.
— В жизни такой ночи не видывал. Меня Бутройд послал.
У меня сложилось впечатление, что приказам Бутройда следовало подчиняться.
— Что случилось?
— Ничего. Парню недолго осталось. Либо завтра, либо следующей ночью. Готовьтесь — тело мы вам доставим.
Попросивши у меня фляжку с бренди, каковую я ему охотно дал, он выпил половину, прежде чем пуститься в обратный путь. Вспышки молнии словно провожали его на воду, но вскоре фигура его скрылась из виду за пеленою дождя.
Новость о том, что Джеку хуже, целиком завладела моими мыслями. Его доставят ко мне спустя час после смерти, свежим, будто он всего лишь заснул, и я смогу восстановить его естественное тепло и движения. Я разбужу его. Размышления мои не простирались далее, нежели этот первый момент воскрешения, но тут взору моему начали представляться картины его удивления и благодарности за то, что его вернули к жизни. Я взялся за работу в мастерской — необходимо было все подготовить к важнейшему моменту, когда пущен будет электрический разряд. Должно быть, не менее тысячи раз выходил я на пристань, не страшась ветра и дождя, и высматривал воскресителей с их грузом. Я прождал всю ночь напролет — о сне нечего было и думать. С приходом рассвета дождь прекратился. Вокруг было покойно и тихо. Мне опять стало слышно, как Темза бьется о деревянные жерди причала. Тут до меня донесся новый звук — звук плещущихся в воде весел. Я вскочил с кресел и, выбежав наружу, увидал, что Бутройд с Миллером быстро гребут к берегу. Лейн стоял на носу со швартовым канатом в руках, а позади него в лодке кто-то лежал. Это был он. Вместо того чтобы сунуть его в мешок, они аккуратно положили его на корму: одна рука свешивалась за борт, ладонь волочилась по воде.
Пока Лейн привязывал лодку, я не в силах был отвести глаз от тела. Бутройд с Миллером, выскочив наружу, опустились на колени, чтобы перетащить его на причал.
— Осторожнее, ради него, — пробормотал я.
— Всего час как помер, — сказал Бутройд. — Чистенький и свеженький, как заказывали.
Они внесли тело в мастерскую и положили его на длинный деревянный стол, установленный мною.
Бутройд взирал на него с определенным удовлетворением, словно сам помог ему отправиться в мир иной.
— Чистая работа — такой мне исполнять еще не доводилось, — произнес он.
Я заплатил им, как требовалось, десять гиней, и они возвратились в лодку. Я слышал, как они смеются, отгребая от берега.
Глава 11
Трупа прекраснее, чем этот, я никогда не видел. Казалось, румянец еще не покинул его щек, губы же изгибались в подобии улыбки. Лицо не выражало ни грусти, ни ужаса — напротив, в нем была приподнятая отрешенность. Само тело было мускулисто и крепко сбито; вследствие туберкулеза все следы излишнего жира исчезли, отчего прекрасно обозначились грудь, брюшная полость и бедра. Ноги были отличные, мускулистые, а пропорции рук — как нельзя более изящные. Волосы, пышные и густые, завивались на затылке и по бокам, а над левою бровью я заметил небольшой шрам. Других дефектов я не нашел.
Времени терять было нельзя — что, если мне еще удастся поймать трепыхающийся дух, слишком растерянный или израненный, чтобы успеть покинуть тело? Я поместил металлические полоски на голову, одну из них — на лоб, а затем принялся присоединять электрические контакты к основным нервам и органам. На запястья, лодыжки и шею я тоже надел медные браслеты, ибо полагал, что в этих местах электрический поток будет способствовать циркуляции крови. На ощупь тело было мягким, и я заторопился: нельзя было допустить, чтобы мне помешало трупное окоченение. Располагая его на столе, я даже испытывал определенное удовольствие, словно был скульптором или живописцем, который заканчивает свою композицию. Я намеревался привести в действие обе электрические колонны, чтобы добиться наибольшего заряда, какой был в моем распоряжении, однако из предосторожности подключил их к разным батареям — так, чтобы иметь возможность понизить силу тока в момент опасности.
Дрожащими руками пустив электрический поток от обеих колонн, я с интересом и трепетом наблюдал, как он хлынул по молодому телу. Возникло легчайшее шевеление, а затем из носа и ушей его начала сочиться темно-красная кровь, что меня встревожило; но я успокоил себя, объяснив это оживлением артериального кровообращения. Добрый признак. Раз кровь циркулирует по его телу, значит, первая стадия завершена. Тут сердце его забилось очень быстро, и, когда я положил руку ему на грудь, там явно ощущалось тепло. К ужасу своему, я почувствовал запах горелого. От нижних конечностей его шел пар, и я тут же заметил, что подошвы его ног начали покрываться страшными волдырями. Я едва не поддался искушению немедленно уменьшить ток, но кризис миновал; дым исчез, а с ним и запах горелого. Я принял это внезапное нагревание за результат действия молнии, какую наблюдал во время предыдущего опыта на себе — той, что окружала меня в течение нескольких секунд. Зубы его застучали с такою силой, что я испугался, как бы он не откусил себе язык, и поместил между ними деревянный шпатель. В этот момент я заметил, что пенис его достиг эрекции, а на кончике выступила капелька семенной жидкости. Затем, mirabile dictu [20], по лицу его покатились слезы. Мне не верилось, что он плачет. Оставалось лишь заключить, что это некая естественная или инстинктивная реакция на изменения, произошедшие в организме. Слезные каналы известны своей слабостью.
То, что случилось в следующие несколько минут, оставило столь глубокий и ужасающий след в моем воображении, что мне никогда не забыть этой картины — она стоит предо мною днем и ночью; она преследует меня и во сне, и в часы бодрствования, и ужас ее едва выносим. Сначала я заметил перемену в его волосах: из блестящих и черных они мало-помалу приобрели неприятный желтый цвет, а из вьющихся сделались прямыми и безжизненными.
Бывает страх перед тем, что мертвые оживут, но это было ужаснее: прежде чем восстановиться и вернуться к жизни, тело предо мною за один миг прошло через все стадии распада. Кожа его словно затрепетала — движение это напоминало движение волн. Но потом он затих. Теперь видом своим он более всего походил на плетеную куклу. Глаза его раскрылись, однако если прежде они были сине-зеленого оттенка, то сейчас стали серыми. Само тело никоим образом не деформировалось: оно осталось столь же ладным и мускулистым, что и прежде, но изменилась фактура его. С виду оно казалось выпеченным. Лицо по-прежнему хранило следы красоты, но теперь оно полностью изменило цвет, покрывшись странным плетеным узором, который я уже успел заметить. Все это было делом одного мгновения.
Я в ужасе отступил, и глаза его проследили за моим движением.
Противостоять странности его взгляда мне было не под силу, и мы уставились друг на друга. Предо мною был человек, ушедший за пределы смерти и возвратившийся обратно, но чем представлялся ему я? В глазах его я не видел ничего, кроме тьмы, из которой он пришел. Губы его разомкнулись, и тут ониздал череду звуков, страннее которых мне ни разу не доводилось слышать: это походило на раскатистый поток тонов и нот, впрочем напрочь лишенный гармонии и режущий слух. То были звуки из глубин, звуки, которые следовало приглушить или подавить, и тут я, к изумлению своему, понял, что он пытается петь. Он пел, обращаясь ко мне, не сводя с меня взгляда, а я стоял пред ним, охваченный священным ужасом, и не мог пошевелиться. Теперь это был не Джек. Это было нечто другое.
Не знаю, долго ли я так простоял, но по прошествии времени его охватили своего рода конвульсии. Зашевелившись, он начал приподыматься со стола. С усилием не большим, нежели требуется, чтобы переломить веточку, он разорвал полоски, удерживавшие его шею, запястья и лодыжки; потом сел.
Он обвел глазами мастерскую, словно животное, оглядывающее свою клетку, а затем вновь повернулся ко мне. Он улыбнулся, если это возможно назвать улыбкой: почерневшие губы его раскрылись, и ужасающая гримаса растянулась от уха до уха. Мне виден был ряд ослепительно белых зубов, поражающих тем сильнее, что находились они в почерневшем рту.
Я отступил на несколько шагов и оказался у стены мастерской, где держал свои стеклянные сосуды и реторты, которые использовал в опытах. На мгновение он словно бы потерял ко мне интерес. Заметивши свой пенис, по-прежнему эрегированный, он со стоном принялся возбуждать себя у меня на глазах. В полнейшем изумлении смотрел я, как он силится произвести семенную жидкость. Что за чудовищная субстанция способна излиться наружу из того, кто умер и родился заново? Однако усилия его, самые прилежные, ни к чему не приводили, и он обернулся ко мне с видом до странности покорным, а возможно, смущенным. За кого он меня принял — за своего стража, хранителя, создателя? Был ли он грешником, подобным Адаму в райском саду?
Он прошел несколько шагов, и я заметил, что движения его легки и энергичны. Увидав, что он направляется в мою сторону, я, охваченный тревогой, умоляюще вытянул обе руки перед собой.
— Нет! — закричал я ему. — Прошу вас, не приближайтесь!
Он заколебался. Я не знал, понимает ли он по-прежнему человеческую речь или же его отпугнули мои жесты и резкий голос.
Он стоял в нерешительности посередине комнаты, поводя головой из стороны в сторону, словно испытывая мышцы шеи. Он поднес руки к лицу — рябая фактура плоти, казалось, привела его в замешательство; он с большим вниманием исследовал руки и словно не узнал в них своих собственных. И вновь он обратил на меня взгляд, хитрый, едва ли не лукавый; и вновь я вытянул руки, чтобы помешать ему.
К неимоверному моему облегчению, он отвернулся от меня и зашагал к двери, что вела к причалу.
Он поднял лицо, как будто почувствовав близость реки. Дверь он не отворил — он прорвался через нее, снесши ее одним ударом правой руки. Ему словно бы доставляли наслаждение запахи ночи и реки, смолы, дыма и грязи, исходившие от берега. Он осмотрел панораму обоих берегов, а затем с явным интересом обратил взор вниз по течению, в сторону моря. Вскинувши руки над головой — жест, означавший не то ликование, не то мольбу, — он бросился в воду. Плавать он умел со скоростью необычайной и через каких-нибудь пару мгновений скрылся из глаз.
Первым ощущением моим было чувство облегчения от того, что жуткое творение моих рук меня покинуло, но вскоре за этим последовали страх и ужас настолько сильные, что я едва держался на ногах. Заставить себя оставаться в мастерской — на месте этого страшного возрождения — я не мог. Шатаясь, побрел я вдоль берега и под конец добрался до Лаймхаусской лестницы. То были места не для ночных посещений, но я утратил всякое чувство физической опасности. Меня осаждал страх, пред которым меркли любые возможные угрозы со стороны человеческих существ. Опустивши голову, я сидел на сырых ступенях, не видя перед собою ничего, кроме тьмы. Я надеялся, что омерзительное существо исчезнет навеки или даже затеряется в море, если он и вправду направился туда. Возможно, он ничего не помнит о своем происхождении и никогда не вернется в Лаймхаус, в Лондон, в поисках тайны своего существования. Как бы то ни было, мое создание, неотесанное, наделенное сверхъестественной силой, способно было нагнать ужас на весь мир. Мимо меня прошмыгнула крыса и шлепнулась в воду. Быть может, силы быстро оставят его, как произошло в тот раз с моей рукой, и он вернется в состояние немощное и слабое? В таковом случае он сделается существом поистине жалким, но не будет вызывать панического страха. И все-таки, что он за существо? Известно ли ему о том, что он вел человеческое существование? Обладает ли он хоть каким-либо сознанием?
Я встал и пошел от лестницы к церкви Святого Лаврентия, стоявшей у дамбы. Никогда еще не доводилось мне испытывать столь сильной нужды в успокоении и утешении, каков бы ни был их источник. Я поднялся по истертым ступеням к огромной двери. Заставить себя переступить порог я не мог. На мне лежало проклятье. Я противопоставил себя Божьему мирозданию. Я посягнул на роль самого Творца. Здесь мне не место. Полагаю, тогда-то меня и охватила лихорадка. Не помню, где я бродил — меня окутывал туман страхов и призрачных видений. Помнится, я вошел в паб и принялся за джин и прочие крепкие напитки, пока не упал без чувств. Должно быть, меня ограбили и бросили на улице, ибо проснулся я в каком-то зловонном переулке.
Я побрел дальше. На несколько мгновений мне, верно, показалось, будто я снова в родной Женеве, ибо я произнес пару слов по-французски и по-немецки. Затем на главной дороге на меня налетела толпа, и тело мое, помню, насквозь пропиталось лихорадочным потом. Начался дождь, и я покрался по какому-то переулку, где можно было укрыться под нависающими крышами. Внезапно позади, на другом конце улицы, раздался какой-то звук, послышался кошачий визг. Я в ужасе обернулся. Меня поразила жуткая мысль: что, если меня преследует
— Дорогу знаете? — спросила она меня.
— Я должен идти вперед.
Я хотел было спросить у нее, в какой стороне мой дом, но не помнил в тот миг названия улицы. Я не помнил ничего. Она дала мне одну из своих коврижек; рот мой слишком пересох и воспалился, и я, не сумевши ее проглотить, выплюнул ее и двинулся дальше. Некий инстинкт, одинаково присущий всему живому, привел меня домой. Я очутился на Пикадилли. Пошатнувшись, я привалился к конской привязи, но тут кто-то помог мне подняться на ноги. Это был не кто иной, как Фред.
— Да что с вами такое приключилось, мистер Франкенштейн?
— Не знаю. Не знаю, что со мной.
— Вас же не иначе как избили!
— Разве?
— Вы знаете, кто это был?
— Это был я.
Он повел меня по Пикадилли и за угол, на Джермин-стрит. Местность я узнал, но потом снова впал в беспамятство, и после Фред рассказывал мне, что я бормотал про себя слова и фразы, которых он не понимал. Он вымыл меня, уложил в постель и позвал свою мать. Миссис Шуберри ухаживала за мной все время, пока продолжалась лихорадка. Позднее я выяснил, что она навалила на меня гору простыней и одеял — по ее выражению, «чтоб ее наружу выгнать»; все окна и двери в комнате моей были закрыты, а огонь в камине постоянно поддерживался. Удивляюсь, как я не задохнулся насмерть от ее стараний. Первое, что помню — ее, сидящую подле меня с шитьем на коленях.
— Ах, вот вы и очнулись, мистер Франкенштейн! Как я рада!
— Благодарю вас.
— Пива чуток не хотите ли?
— Горло.
— Никак, пересохло, сэр? Какой тут жар стоял — ужас, что и говорить. Фред, принеси-ка пива.
— Сбитня, — слабо проговорил я. Я едва сознавал, где нахожусь, смутно понимая, что встречал старуху когда-то в прошлом.
— Фред его заварит покрепче, — сказала она. — Он добрый малый.
Затем я увидал Фреда, стоявшего у изножья кровати; он ухмылялся и от возбуждения прыгал с ноги на ногу. Ко мне тут же разом возвратились воспоминания о происшедшем.
— Я понял, что вы очнетесь, когда вы у меня воды попросили, — сказал он. Я этого не помнил. — А до того вы все бредили.
— Бредил? Что я говорил?
— Да вы насчет этого и не волнуйтесь вовсе, — ответила за него миссис Шуберри. — Глупости всякие, мистер Франкенштейн. Фред, давай-ка поторапливайся со сбитнем.
— Но что это были за глупости?
— Диаволы, нечистая сила и все такое. Я на это и внимания не обращала.
Я надеялся, что не сказал ничего лишнего, и завязал узелок на память: расспросить на этот счет Фреда. Он принес мне миску сбитня, и я жадно его выпил.
— Долго ли я тут пролежал?
— Чуть поболее недели, сэр, — ответила она. — Стиркой, пока я тут, дети занимались. Не угодно ли поджаренного хлеба, мистер Франкенштейн?
Я покачал головой — я чувствовал себя слишком слабым, чтобы есть. Однако в течение этого дня и следующей недели силы мои мало-помалу восстановились. Когда миссис Шуберри ушла, вполне удовлетворенная заплаченными ей семью гинеями, я расспросил Фреда о своих бредовых речах.
— Вы одну песню пели, — сказал он.
— Песню из тех, что поют в горах?
— Откуда же мне знать, сэр. Только про горы там ничего не было.
Тут он замер, вытянув руки по бокам, и продекламировал:
В устах невинного ребенка строки эти звучали еще ужаснее, чем всегда. Я сразу узнал их — они были из поэмы Кольриджа, однако не помню, чтобы они произвели на меня особое впечатление, когда я их впервые прочел. Должно быть, они носились в воздухе вокруг, пока я лежал в горячке.
На следующее утро я в состоянии был умыться и одеться без посторонней помощи. То самое дело, разумеется, угнетало меня, преследовало, подобно отчаянию, не знающему границ. К тому же от вынужденного бездействия я сделался беспокойным и суетливым — на месте мне не сиделось. Нанявши кеб на Джермит-стрит, я доехал до Лаймхауса, где выскочил и чуть ли не бегом пустился по тропинке к мастерской. Приблизившись к ней, я тут же понял, что он приходил вновь: дверь, выходившая на реку, была еще прежде выбита страшным ударом, который он нанес, стоило ему обрести свободу; теперь же разломана была часть кирпичной стены рядом с нею, а на глинистой дорожке, ведущей к причалу, валялись куски битого стекла. Я замедлил шаг; мгновенным побуждением моим было бежать или, по крайней мере, спрятаться. Но некое более серьезное чувство — ответственности ли, смирения ли, не знаю — взяло надо мною верх. Я направился к мастерской и вошел через оставленную им зияющую дыру. Помещение было в полнейшем беспорядке: огромные электрические колонны лежали, перевернутые, на полу, приборы для опытов были уничтожены — основательно, на совесть. Записки и бумаги мои, а также кое-какие счета за доставку электрических машин пропали со стола; исчезли и плащ со шляпою, брошенные мною в ту ужасную ночь. Отомстивши таким образом, он покинул место своего второго рождения.
Я пребывал в состоянии боязливой нерешительности. Он забрал касавшиеся всех моих экспериментов записи, рука его уничтожила приборы, но что проку было в них теперь? Работа моя была окончена — или, вернее, оборвана — с появлением живого существа. Более делать было нечего. Тогда я решился уйти из мастерской с тем, чтобы никогда не возвращаться. Мне представлялось, как она превращается в развалины, становится пристанищем питающихся падалью животных и морских птиц — то было лучше, чем видеть, как на этой проклятой земле вырастают новые поселения. Для меня она на веки вечные останется местом печальных воспоминаний.
Я пошел назад улицами знакомыми и незнакомыми, охваченный опасением, что «ужасный дух ночной» и впрямь где-то позади меня; были моменты, когда меня пугала собственная тень, несколько раз я в ужасе оборачивался. Часто в проулках и улицах, что побезлюднее, слышалось мне эхо шагов, и я вновь со страхом оглядывался. Когда я наконец оказался на Джермин-стрит, выражения лица Фреда довольно было, чтобы понять, что за беспокойство я пережил.
— Вид у вас — будто вам лукавый повстречался.
— Нет. Не повстречался.
— К вам тот джентльмен заходил.
— Джентльмен? Что за джентльмен?
На миг я вообразил, будто он говорит о существе. Фреда, казалось, не на шутку встревожил мой отклик.
— Вот этот, сэр, только и всего — было бы о чем волноваться.
Он протянул мне визитную карточку, на которой Биши нацарапал записку. Суть ее заключалась в том, что они с Гарриет намеревались посетить меня ранним вечером того же дня: «Мы хотим вам кое-что показать — точнее, кое-кого».
Я как мог подготовился к их приходу. Чтобы успокоиться, я принял ложку опийной настойки. С преимуществами этого снадобья меня познакомила миссис Шуберри — она, по всей видимости, лечила меня им не скупясь, когда я был прикован к постели.
— Ни с чем не сравнится, — сказала она перед тем, как уйти. — Надежнее выпивки и душу лучше успокаивает.
Я и впрямь нашел это средство целительным для израненных нервов и, когда Фред объявил о прибытии Биши и Гарриет, отмерил себе еще одну дозу смеси. Гарриет я не видал с тех пор, как они бежали к Озерам, и вид ее свидетельствовал о том, что брак весьма пошел ей на пользу. Она была оживленнее и увереннее, нежели мне помнилось; тому несомненно способствовал младенец, которого она держала на руках.
— Это Элайза, — сказала она. — Элайза Ианте.
— Не первое из моих произведений, Виктор, но прекраснейшее.
Разница между творением Биши и моим собственным была столь велика, что я готов был зарыдать. Вслед за ними по лестнице поднялась молодая женщина, которой меня не представили; я решил, что это кормилица, и действительно, Гарриет вскоре отдала ей ребенка, приласкавши.
— Вы изменились, — сказала мне Гарриет, когда я провел их в гостиную. — Стали серьезнее с виду. Вы более не юноша.
— С тех пор как мы виделись в последний раз, я многое испытал.
— Вот как?
— Но все это не имеет значения. Биши, расскажите мне, что за новости в мире.
— Всегдашний перечень преступлений и бедствий. Вы не читаете публичных изданий? — Я покачал головой. — Стало быть, вы ничего не слыхали о беспорядках?
— Я веду существование уединенное.
— Мы устраиваем подписку в пользу семей резчиков по дереву. — Вид у меня был, верно, удивленный. — Вы, Виктор, не от мира сего — вам следует перемениться. В Йорке на прошлой неделе казнены были четырнадцать резчиков. Преступление их состояло в том, что они желали найти работу.
Поделиться книгой: