Журнал Виктора Франкенштейна

— Обязанности твои будут несложные. Я один во всем мире.

— А где я спать буду, сэр?

— В конце коридора есть небольшая комната. Окнами выходит на дорожку.

— На мою любимую. — Услыхав мой ответ, он, казалось, почувствовал облегчение. — Выходит, я буду мальчиком на побегушках — так ведь это называется, сэр?

— Ты будешь готовить для меня еду. Подавать мне одеваться. И так далее.

— И по поручениям будете посылать, да, сэр?

— Разумеется.

Он широко улыбнулся.

— Ты будешь моим доверенным лицом, Фред.

— А ну как не справлюсь?

— Со всем справишься. Гинея в неделю.

Он улыбнулся так, что показалось, будто он вот-вот рассмеется.

— Это вы про каждую неделю — верно, сэр?

— Про каждую.

— Коли так, сэр, я согласен. Побегу только матери скажу.

Часом позже он возвратился вместе с матерью. Женщина, слабая на ноги, она была чем-то удручена; на платке ее виднелись остатки нюхательного табака, а изо рта явственно пахло алкоголем. Взобравшись по лестнице, она с трудом приходила в себя, и я предложил ей свою фляжку с укрепительной водой. Она с готовностью приняла ее и, проглотивши большую часть содержимого, положила руку на голову сыну.

— Парнишка он хороший, — сказала она. — Стоит гинеи.

— Мамаша…

— Я вижу, вы джентльмен нездешний, сэр.

— Да. Из швейцарских краев.

— Неужто? А красивый, что твой англичанин, вы уж не обижайтесь на мои слова.

— Очень любезно с вашей стороны.

Все это время она пристально изучала взглядом мои апартаменты.

— Фред, — сказала она, — ты за этим камином приглядывай. В углу прогнил. А окна эти помыть бы надо.

— Вы совершенно правы, миссис…

— Шуберри. — Она улыбнулась мне, и я без труда заметил, что у нее не хватает зубов. — Слыхали вы про мистера Шуберри и осла?

— Да.

— Всю округу это поразило, сэр. Но я-то все стираю, как и прежде. Такая моя профессия.

Она как будто бы ожидала, что я заговорю.

— Вы меня очень обяжете, миссис Шуберри, если согласитесь меня обстирывать.

— Шиллинг за белье. Шесть пенсов за постель.

— Вполне разумная цена.

— Надеюсь, что так оно и есть, сэр. А что, сэр, в Шветцарии вашей прачки есть?

— Не знаю. Полагаю, да.

— Дешевле, чем у меня, не найдете — будьте уверены, сэр. А ну, Фред, давай-ка покажи себя, почисть джентльмену плащ. Он же с дороги.

Так и вышло, что Фред Шуберри со своей матерью взялись за устройство моей жизни на Джермин-стрит. Я был этому рад, поскольку ничем, кроме работы своей, заниматься был не намерен. Мне хотелось начать дело немедленно, но в столь светской части Лондона возможности приступить к нему, разумеется, не было — мне нужны были полнейшие секретность и уединение, и потому я рыскал по местам менее респектабельным в поисках подходящего помещения. Восточные части города, прилежащие к реке, сулили наибольшие надежды. Я исследовал Уоппинг и Ротер-хайт в дневные часы — в простом платье гулял, оставаясь незамеченным, в толпе людей разных народностей и профессий. Поразительно, какое разнообразие одеяний и лиц тут возможно было увидеть: кто только не ходил этими узкими дорожками у Темзы; тут были все — от турков до китайцев. Никогда прежде не видал я подобного скопления человеческих типов. Это напомнило мне старую поговорку о том, что Лондон — питье, содержащее отбросы со всего света.

Наконец я нашел здание, целиком подходившее для моих целей. То была старая гончарная мануфактура в Лаймхаусе, в ней имелся собственный двор, вернее — причал, выходивший на реку. Дома вокруг были разнообразного вида складами и, как мне представлялось, по ночам стояли совершенно пустыми. Справившись в тавернах по соседству, я выяснил, что работники покинули фабрику несколькими месяцами ранее, после того как хозяина объявили банкротом. Дальнейшие расспросы привели меня к коммерческому агенту на Болтик-стрит, у которого имелся в отношении этого здания «интерес». Вскорости я обнаружил, что это был тот самый разорившийся хозяин, и купить его заброшенное предприятие за сумму, которую я счел относительно скромной, оказалось делом довольно простым. Так я стал земельным собственником в Лаймхаусе.

Я написал к Дэниелу Уэстбруку пару дней спустя после своего прибытия, сообщив о своем намерении остаться в Лондоне и осведомившись, нет ли новостей от его сестры. Несколько дней от него не было никаких известий, но однажды вечером, возвратившись на Джермин-стрит после осмотра своего нового помещения, я застал его оживленно беседующим с Фредом у входа в дом.

— Милый мой Дэниел, — сказал я, — входите же скорее.

— Этот паренек лает на меня, словно Цербер.

— Он говорит, сэр, что вы знакомы.

— Конечно знакомы, Фред.

— У него визитной карточки нету, сэр.

— Карточка ему не надобна. Мистер Уэстбрук — старый приятель. Теперь ты знаешь его в лицо, так что оказывай ему любезный прием.

— Слыхал, старина? — обратился к нему Уэстбрук.

— Я, мистер Уэстбрук, больше лаю, чем кусаюсь.

Выражение лица у Фреда было неисправимо дурашливое — до того, что оба мы расхохотались.

— Что ж, они обвенчались — это несомненно, — сказал мне Дэниел, как только мы устроились у меня. — Гарриет писала ко мне из Эдинбурга. Теперь она — миссис Шелли.

— Вы не рады?

— Я предпочел бы, чтобы это произошло при других обстоятельствах. Однако я рад за нее. Теперь перспективы в жизни у нее неизмеримо лучшие. Даже отец понимает, что все сложилось удачно.

— Обсуждала ли она с вами свои планы?

— Они переезжают в Камберлэнд на месяц-другой. Полагаю, мистера Шелли интересуют поэты Озерной школы. Вам они известны?

— Я их читал.

— По словам Гарриет, с одним из них он успел снестись, и ему предложили внаем коттедж у озера. Какого именно, она не помнит.

— Прекрасные новости.

— Надеюсь, что так и есть. Они звали меня к себе погостить.

— Превосходно. Рассказывала ли Гарриет что-либо о Биши?

— Он все время проводит за чтением книг из подписной библиотеки и за сочинением писем к своему отцу.

Я подозревал, что ни та, ни другая деятельность больших плодов не принесут, но ничего не сказал. Мне не хотелось разрушать счастливые ожидания, которые Дэниел питал относительно этого брака, хотя причин для оптимизма было, на мой взгляд, немного. Данный мезальянс — а мне он представлялся именно таковым — ничего хорошего не обещал. Мы заговорили о других вещах. Он рассказал мне о новостях Лиги народных реформ и о давешнем собрании на Кларкенуэлл-грин, когда вызваны были войска. Им приказали подавлять любые возмущения спокойствия, однако собрание прошло вполне мирно. По словам Дэниела, войскам и самим чрезвычайно не хотелось вмешиваться.

— Они тоже трудящиеся, — сказал он. — Они не станут проливать нашей крови.

Я был, естественно, рад и успокоился за него, но собственный мой энтузиазм в отношении дела остыл. Я настолько твердо настроился на свои опыты, что не чувствовал склонности к другим занятиям. Чему под силу остановить твердое сердце и решительную волю человека? Я был неумолим, как судьба.

Приобретя гончарную мануфактуру в Лаймхаусе, я взялся за следующую задачу: оснастить ее всеми приборами и аппаратами, какие понадобятся мне, чтобы создавать и накапливать электричество. Я справлялся во множестве различных мастерских, пока однажды не оказался в лаборатории мистера Фрэнсиса Хеймэна, инженера-градостроителя, состоявшего на службе в компании «Конвекс Лайте», где он занимался испытанием новых способов освещения. Контора его была в Бермондси, рядом со шляпною мастерской, недалеко от самого Лаймхауса, напротив через реку. Узнав о свойстве моего дела, он с радостью показал мне свою, как он ее называл, мастерскую, где имелось множество разнообразных механизмов, катушек и лейденских банок, тотчас же возбудивших мой интерес.

— Чего вам уже удалось достигнуть? — спросил он меня.

Я рассказал ему, что стремлюсь вернуть к жизни ткани организма с помощью электричества.

— Я начал экспериментировать с небольшими разрядами, — пояснил я.

— То обстоятельство, что электрический поток может быть субстанцией исцеляющей, не вызывает сомнений. Отчего же не применять его для пробуждения спящих органов? Не приходилось ли вам читать в дневниках Уэсли о том, что он избавился от хромоты с помощью электричества, которое пропускал через себя ежедневно утром и вечером?

— Об этом я не знал, — ответил я. — Но меня это нимало не удивляет.

— Однако замечали ли вы разницу между двумя видами электричества? — Он был человек высокий, ссутуленный, виной чему, несомненно, были низкие английские притолоки.

— Мне известны те, что Франклин назвал стекольным и смоляным…

— Видите ли, мистер Франкенштейн, я предпочитаю свою собственную терминологию. Существует электричество, вызываемое трением, электричество магнетическое и тепловое. Происхождение их очевидно.

— Разумеется.

— Любопытно, однако ж, вот что. Я того мнения, что электрический поток можно создать еще и химическим способом. Этот вид электричества я назвал гальваническим. Это, сэр, великая природная сила.

— Вам удалось создать его здесь?

— Да. Теперь же задача моя — сделать так, чтобы все эти различные потоки объединились. Взгляните на устройства. — Он подвел меня к небольшой деревянной скамье, где располагались четыре вытянутые стеклянные трубки, внутри которых проходила проволока.

— Это, мистер Хеймэн, напоминает электрический баланс Кулона.

— Вам о нем известно? Вы осведомлены лучше, нежели я предполагал. — Манера говорить у него была отчетливой, едва ли не резкой. — Кроме этого, я экспериментировал с электрическим угрем.

— Виноват, с чем?

— С рыбой под названием угорь. А также с некоторыми электрическими скатами. Поразительно, как плоская рыба источает электричество.

— Не столь уж это удивительно, — сказал я. — В ходе работы я исследовал один такой образчик. Под плавниками у этой рыбы находятся столбики дисков, крепко соединенных, которые, по всей видимости, играют роль природной батареи. Они являются электрическими органами.

— Именно к такому выводу, сэр, я и пришел.

— Мое мнение таково, — сказал я, — что электрический поток в скрытом состоянии накапливается в неограниченных количествах в земле, воде и атмосфере. Он есть в летней молнии. Он есть в капле дождя.

— В вас. Во мне. — Он пожал мне руку. — Рад приветствовать товарища по электричеству. Позвольте показать вам еще кое-что.

Он подвел меня к маленькой нише на другом конце лаборатории, отгороженной от основной комнаты. Там размещался цилиндрический прибор, футов шести высотой, состоявший из чередующихся слоев металла и прозрачного стекла.

— Это мое изобретение, — произнес он. — Сделано оно из цинка, томпака и ртути. В нем содержится едва ли не тысяча маленьких дисков, не считая кусочков воска и смолы. — Он погладил прибор рукой. — Я называю его электрической колонной.

— Какова его мощность?

— О, мощность его огромна. — Он расширил глаза. — Если использовать его совместно с электрической батареей в другой части комнаты. Видите все эти лейденские банки, соединенные друг с другом? Так вот…

— Мистер Хеймэн, да это же гигантский нерв!

— Отлично сказано! Мои работодатели гибкостью идей в этих делах не отличаются. Они хотят, чтобы я испытывал новые способы освещения улиц. Но с машинами, подобными этой, мы всю нацию смогли бы познакомить с электричеством!

Тут я понял, что поиски мои увенчались успехом. Я нашел то самое устройство, что понадобится мне для передачи электрического потока внутрь человеческого тела. Уговорить мистера Хеймэна сделать для меня точно такую же машину, со всеми ее многочисленными составными частями, оказалось нетрудно. Суммы, которую я предложил, было более чем достаточно, чтобы вознаградить его за труды и предоставить ему средства на дальнейшие исследования. Мы договорились, что отдельные части электрической колонны будут обернуты в холст, а затем на барках переправлены через Темзу, из Бермондси в Лаймхаус, где он поможет мне собрать их в моей собственной мастерской. Я пребывал в состоянии сильного возбуждения. Иметь в своем распоряжении средство передачи жизни, быть в состоянии создать жизненную искру — это вызывало во мне безмерный трепет.

С помощью двух местных рабочих я поставил в мастерской несколько скамей и полок, чтобы разместить на них необходимые материалы, которые я собирал. Кроме того, мне требовалось какое-нибудь охлаждающее устройство, и по моей просьбе они соорудили ледник вроде тех, что встречаются в погребах на Биллинсгейтском рынке. Жены рабочих навели повсюду идеальную чистоту. Я сказал им, что изучаю причины постепенного исчезновения рыбы, которая некогда в таком изобилии водилась в Темзе, и они похвалили меня за труды, столь полезные для жителей этой местности. Я сказал им, что желаю, чтобы меня не беспокоили, поскольку работа моя требует долгих и кропотливых занятий, и что работать мне приходится ночами, когда всякая деятельность на реке стихает. Я прекрасно понимал, что слова мои разнесены будут по всей округе.

Через шесть или семь недель Хеймэн начал доставлять приборы, которые он для меня сделал. Двое лодочников перевезли их по Темзе за несколько ночей. Они пользовались моим причалом перед самой мастерской. В последнюю ночь, под покровом темноты, они внесли в здание драгоценную электрическую колонну. Как только лодочники ушли, Хеймэн принялся за нелегкое дело — сборку своего изобретения.

— Я подумываю вот о чем, — сказал я ему. — Мне хотелось бы иметь еще одну.

— Еще одну колонну? В этом нет нужды, Франкенштейн. Этому прибору нет равных по мощности.

— Но что, если… я хочу сказать: что, если она… по какой-либо причине прекратит действовать?

— Этого не произойдет. Даю вам слово.

— Я вам всецело доверяю, Хеймэн, но что, если колонна прекратит действовать в результате собственной моей ошибки? Тогда работа моя застопорится.

— В этом есть резон. — Мгновение он молчал, и мне слышно было, как вода бьется об лодку; где-то ниже по течению раздался крик, и в воду с плеском упала цепь. — Обещайте мне вот что. Ни при каких обстоятельствах не пользуйтесь обеими колоннами одновременно. Эффект рассчитать невозможно. Нам столь мало известно о природе электрического потока, что действие его никто не в силах предсказать. Оно может оказаться смертельным.

— Обещаю, Хеймэн.