Далекие твердыни

Рэндо глянул на часы: было едва заполночь.

Показался Ниттай. На самом деле коляска уже въехала в черту города, ухабистая дорога, которую обступали приземистые домишки, шла по Ниттаю, но освещен в ночи был только отстроенный после войны многоэтажный центр, и он-то виделся вдалеке скоплением огней.

Здесь, на окраине, если кто-то и не спал ночью, то, вне сомнения, спрятался, завидев демонов губернатора. Город казался вымершим.

— Налево, — сказал Кинай.

Тусклый одинокий фонарь, качавшийся над входом в часовенку, был виден издалека — в этих нищих местах он оказывался единственным источником света, кроме Луны.

— Здесь.

Лошади всхрапнули, остановившись. Айлльу спешились. Кинай постучал в двери, окликая какого-то господина Саойу.

Часовенка принадлежала местной религии. Рэндо по долгу службы, из личного интереса и еще потому, что был близким другом Наставляющей Сестры Ирмерит, хорошо знал островные верования и культы. Уже тысячелетие Метеаль через местных князей пыталась утвердить в качестве главной религии культ Царя-Солнце. К тому времени, как на острова пришла Уарра, затея эта во многом увенчалась успехом: горожане относились к старой вере кто с насмешкой, кто с отстраненным уважением. Среди селян же официальная религия так и не утвердилась. Пахари обожествляли природу и поклонялись могущественным духам — предкам, стихийным бедствиям, айлльу. Впрочем, для них айлльу и были стихийным бедствием…

Господин Саойу, наконец, вышел на зов вельможи. Как и предполагал Рэндо, это оказался жрец, хранитель часовенки.

Он был невероятно стар.

Жрец походил на обомшелый пень — обмотанный какими-то тряпками, хранившими остатки красок и вышивки, седой как лунь, нечесаный. Остатки волос на висках переходили в брови, а те — в бороду. Веки старика густо заросли бородавками и диким мясом.

«Он слеп», — подумал Рэндо.

— Ночь или день, не ведаю, господин Кинай, а благ вам всяких, — сказал он на одном из народных диалектов; губернатор понимал его через слово, но смысл улавливал.

— Сейчас ночь, господин Саойу, — сказал Кинай. — Простите, что беспокою вас. Окажите услугу. Я совершу пожертвование.

— Как могу, господин Кинай, как могу…

— Попросите духов, господин Саойу.

Старик покивал и вдруг тихонько засмеялся.

— Я слепой, — просто и доверительно сказал он. — Но ухом моим могу отличить шаги человека от шагов айлльу. Страшно мне. Зачем к скромной часовне пришли повелители наши?

«Повелители наши». Рэндо подумал, что теперь так именуют уаррцев, а прежде, выходит, повелителями звали айлльу… Да знает ли старик о завоевании островов? Ему не меньше девяти десятков лет, он мог ослепнуть задолго до того, как в море показались транспортные платформы под флагом империи. Как это странно и грустно — видеть человека, мир которого умер, а сам он еще живет…

— Молитва, — сказал Ллиаллау. — Молитва. Все мы пришли ради одной молитвы, господин Саойу. Вы знаете, какой.

— Да, — ответил слепец. — Да.

За часовней следил кто-то молодой и зрячий: она была чисто выметена и убрана причудливо. Где-то качались связки цветных камешков, где-то благоухали сушеные травы; поблескивали даже крупицы золота. Деревянные статуэтки богов и духов стояли вдоль стен. Рэндо знал, что эти искусно вырезанные изваяния здесь только для красоты: в обряде они не участвуют.

Само богослужение, на взгляд уаррца, выглядело так нелепо, как только возможно. Но пока жрец готовился к нему, раскладывая свои орудия на широком резном столе, Кинай Ллиаллау преклонил колени, и, к величайшему изумлению Рэндо, Тайс и Аяри последовали его примеру. Айлльу сами принадлежали к числу могущественных духов, которым служили в этом храме, и прекрасно знали об этом. Что могло стать причиной подобного почтения?.. Уаррец чувствовал себя почти неловко: он единственный стоял прямо среди склоненных голов.

«Ллау, что ты собираешься мне показать?» Впервые мысль была окрашена не мрачным стремлением знать ответ, а простым любопытством.

Ритуал в храме древней религии островов представлял собой… игру в куклы.

Действующие идолы выглядели в точности как детские игрушки, сшитые из ткани, набитые соломой и раскрашенные. У идолов были игрушечные деревянные дома, троны, мечи, все это жрец перемещал по столу с помощью священных щипцов, сопровождая действия пением, молитвами и звоном маленьких колокольчиков, что рядами висели над столом. Переливы колокольчиков были прекрасными, тоны их — неземными; музыка сообщала жалкому дикарскому ритуалу иную сторону, неожиданный смысл.

Господин Саойу пел на своем наречии, и губернатор не сразу различил слова молитв.

А различив — не поверил ушам.

— Да придет к нашему дому Высокий Харай и да возьмет нас под свою руку, — просил жрец. — Он, он оборонит нас…

Увидав куклу, губернатор едва сдержал смех — но нельзя было отрицать, что куклодел видел его и пытался изобразить в тряпичном идоле его черты. Кукла была больше прочих, с маленькими глазами, лицо ее постарались разрисовать так, как видели у уаррцев.

Потом появился враг.

— И да сгинет Желтоглазый! — решительно сказал господин Саойу. — Сгинет он, сгинет.

Нахмурив клочковатые брови, старик взял деревянными щипцами куклу, изображавшую злодея, поднял ее и с силой бросил о ритуальный стол.

Злодей был повержен. Набитые соломой конечности бессильно завернулись, нитяные патлы рассыпались по гладкой доске: жалкий вид имел он.

— Высокий Харай — вот кто оборонит нас от Желтоглазого!

Сказав это, старый жрец усадил куклу, изображавшую губернатора, на маленький трон в центре стола, и торжественно поклонился ей.

Злодей же лежал в ничтожестве.

У него были черные как уголь волосы и узкие, точно щелки, глаза, вышитые золотой нитью…

— Этого не может быть, — шепотом сказал Рэндо.

Тайс глубоко вздохнул и поднялся с колен. Оторвав взгляд от ритуального стола, Рэндо обнаружил, что Аяри уже стоит, с обычным своим отсутствующим видом. Оставаясь коленопреклоненным, Ллиаллау поднял голову, глаза его лихорадочно блестели; Рэндо понял, что сейчас островитянин возносит молитву уже не перед куклой-идолом, а перед живым божеством…

И бог повторил, чувствуя, как безумная усмешка растягивает губы, как кровь все быстрее бьется в висках:

— Этого просто не может быть.

* * *

Вечереет. Но еще не зажглись фонари, и стеклянные их бутоны похожи на льдинки в оправах из кованого железа. Черный металл кажется еще чернее на фоне снега, который падает и падает, свежий и тихий, заметая высокий город. Серебряные звезды церквей светятся под небом, затянутым облаками. Обледенелая мостовая покрывается скрипучим ковром.

Уже стал лед на реках. Совсем рядом — набережная Неи, и с нее доносится веселый гам: счастливые крики детей, катающихся на коньках, звуки шарманки, голоса разносчиков с пирожками и теплым питьем. Дворники, будочники и сторожа в господских домах закутались по самые глаза, теперь они похожи на неповоротливых чудищ. Мимо проносятся коляски, и от лошадиного дыхания идет пар.

Рэндо зябнет. Пальцы заледенели, не спасают форменные перчатки, и он прячет руки в карманы шинели, подымает плечи, зарываясь подбородком в шарф.

Маи жарко. Он родом с севера, из Меренгеа, и привычен к куда более суровым зимам. Его шинель распахнута, шарфа он не надевал вовсе, и Рэндо немного завидует другу.

Им по двадцать два года.

Еще вчера — курсанты, ныне же — лейтенанты инженерно-магических частей, они гуляют по Тысячебашенному, хохочут, задирают друг друга и встречных, пристают к хорошеньким торговкам, кланяются красивым священницам, забредают в трактиры, чтобы выпить чарку наливки и отправиться дальше… Маи успел подраться со студентами факультета высшей магии, которые вслух прошлись насчет тупых солдафонов, и теперь ему должны бочонок пива.

Впрочем, если Маи и получит свое пиво, то лишь через много лет, потому что завтра они с Рэндо отправляются на край света. На дальний, самый дальний Восток, за Улентари, за Нийяри, за Экемен, на тот берег Восточного моря, на сказочные острова, где обитают драконы, а глаза у людей непомерно огромны: вчетверо больше, чем положено природой.

Император решил, что Восточный архипелаг должен принадлежать Уарре.

Государь Аргитаи, прозванный Сияющим, сказал так.

Армейские некроманты разъехались по деревенским погостам — погостили, и хватит; на заводах в Меренгеа и Улентари делают скорострельные пушки и броневые платформы; дивизия за дивизией живые солдаты встают под ружье, и идут, идут к Восточному морю железные эшелоны. Янния, Тиккайнай, Ллиу, Аен, Хетендерана — сказочные земли, и имена их — песня, и нет сомнений в победе. Фельдмаршал Эрдрейари, не знающий поражений, ведет войска.

Рэндо и Маи, лейтенант Хараи и лейтенант Ундори, инженеры-маги, гуляют по Кестис Неггелу.

Маи ловит снежинки губами и улыбается.

Рэндо смотрит.

Стянув ненужную ему перчатку, Маи протягивает руку — совершенную руку потомственного дворянина, белую, длиннопалую — и ловит снежинку в ладонь.

— Видишь, какая она красивая? — спрашивает он.

Рэндо видит узкое запястье и нервные пальцы мага… снежинка в ложбине ладони действительно очень красива: удивительно крупная, точно нарисованная, геометрически правильная, с множеством лучей, ни один из которых не надломлен.

— Да…

— Это потому, что она формировалась в стороне от прочих, и ничто не мешало ее лучам расти. Для рождения красоты нужны одиночество и свобода… — так говорит Маи, и гордое лицо его становится почти мягким в задумчивости.

Рэндо смотрит.

Опомнившись, он отводит глаза. Нет, только не это, только не снова… Лучше уж думать, что просто завидуешь — завидуешь привычке к холоду, и тому, что особняк Ундори в столице выходит окнами на Данакесту, и тому, что Маи, дальний родич могущественных Князей Севера, зачислен в Отдельный знамен Мереи пехотный полк, и тому, что он так непозволительно, страшно, до сумасшествия красив… Завидовать постыдно, но это все-таки лучше, чем то, что в действительности чувствует Рэндо.

У Маи типичная внешность уроженца Меренгеа — ярко-черные волосы, ярко-белая кожа. Только раскосые глаза его не темные, как обычно у северян, а золотые, тигриные… Шинель Отдельного полка — черная, в отличие от обычной, серо-зеленой, которая не помогает сейчас согреться лейтенанту Хараи. В черной шинели, отделанной золотом, Маи так хорош, что не стыдно представить императрице. У него бешеный и веселый нрав, он отважен и высокомерен, не все его любят, но мало кто может устоять перед его напором, и словно опровергая собственный закон, в соответствии с которым одному человеку никогда не достается всей удачи, природа оделила Маи Ундори мощным магическим даром и научным талантом.

Рэндо нравится перебирать в уме достоинства друга. В конце концов перед его мысленным взором Маи становится похож на яркую вспышку, и восхищение ослепляет.

Многим удивительно, зачем блестящий Ундори всюду таскает с собой Хараи, добродушного хмурого здоровяка. Рэндо теряется в его тени. Профессора не находят ничего выдающегося в его аккуратных, тщательно оформленных исследованиях, его отличные оценки выставляются за труд, а не за талант. Разве только на полигоне, где грохочет боевая магия, Хараи оказывается в первой пятерке, наравне с Ундори, и это в глазах окружающих дает ему право быть рядом — быть другом Лучшего-Из-Нас.

Совсем недавно положение переменилось. Нет, чаши весов не поменялись местами — это невозможно. Они только чуть сблизились; но этого достаточно, чтобы сердце Рэндо горело от счастливой гордости, а Маи смущенно смеялся, не отрицая перемен.

Рэндо не завидует Маи.

Это Маи завидует Рэндо.

…Когда дед Хараи, родившийся в сословии землепашцев, услыхал, что внук отправляется на войну, слеза скатилась по его щеке. Полвека назад за неистовую храбрость на поле битвы первый Хараи получил три великие драгоценности: звание дворянина, землю и фамильный меч.

Солнцеликий.

Меч, которому немного было равных в Уарре; меч, изготовленный самим Лаангой. Лаанга и вложил его в руки израненного солдата, а потом исчез, посмеявшись над изумленными свидетелями. Заточенная в клинке мощь принадлежала Пятой магии — наивысшей и самой страшной.

Услыхав, что внук отправляется на войну, дед отдал ему фамильный меч, наказав верно служить государю.

Маи трясет от волнения, когда Рэндо позволяет ему браться за Солнцеликий; тонкие пальцы северянина пробегают по линиям заклятий на клинке, тигриные глаза расширяются, и он становится еще прекраснее…

Маи влюблен в меч Рэндо.

Рэндо влюблен в него самого.

Они идут куда глаза глядят, а глаза их глядят на Восток, и ноги несут нововыпеченных лейтенантов на вокзал. Рэндо предлагает посмотреть, с какого пути отправится завтра поезд, и по дороге они встречают отряд только-только обученных солдат. Они отправляются в Экемен, к морю; ждут поезда, рассевшись на скамьях, лестницах и на самом перроне.

Офицеры-маги переглядываются и улыбаются. Солдатики сытые и румяные, обмундирование у них добротное, вид веселый.

— Эй, солдатики! — окликивает Маи. — Куда путь-дорогу держите?

— Вестимо, барин, на край света, — рассудительно отвечает мужичок постарше. Он сидит на ступеньках, поджав ногу, и орудует толстой иглой, пришивая на шинель положенный в холода овчинный воротник.

— А не боитесь? Говорят, там, на краю света, чудища обитают.

— И-и, барин! Пошто шуткуешь? — смеется мужик. — Какие бы чудища ни были, а наши грознее будут. Дед мой, покойник, тоже воевать идет нонеча. Вот он сказывал: как артиллерия ударит, так всем чудищам сразу каюк приходит, через медвежью болезнь.

Соседи услышали его, и по платформе разнесся смех.

— А драконы? — допытывается Маи; глаза у него горят. — Неужто и драконов не боитесь?

— Вот драконов, признаться, барин, побаиваюсь, — вытаращившись, отвечает мужик. — Потому как ежели такую дуру на небесах медвежья болезнь прохватит, поди, наземному люду туго придется!

Солдаты дружно гогочут, с приязнью поглядывая на веселого офицера и бойкого собрата. Ждать скучно. Маи наслаждается жизнью, шутя с мужиками; Рэндо отступает в сторону и улыбается, глядя на него.

— А демоны? — говорит Маи. — Демонов не боишься? Тех, о которых в Легендариуме написано?

Мужик перегрызает суровую нитку, мимолетом вскидывая на молодого офицера насмешливый взгляд.

— Рескидди их не боялись, гоняли их в хвост и гриву, — рассудительно отвечает он. — О том и в Легендаре писано. Что ж мы, государевы воины, плоше баб белобрысых? Пускай хоть демоны валят — переможем!

Маи говорит что-то еще, шутит и сам смеется. Он взбудоражен предстоящим путешествием, война кажется ему приключением, он упивается собственной молодостью и силой. Заклятия, которыми расписано его лицо, пульсируют и светятся — такие огромные силы магии даны ему от природы. Маи притягивает, завораживает людей: солдаты на платформе, простые мужики, глядят на Ундори так же неотрывно, как Рэндо.

Стоя рядом с веселым Ундори, такой же сильный и молодой, с Солнцеликим на бедре, лейтенант Хараи чувствует себя совершенно счастливым.

И думает, что когда-нибудь сойдет с ума.

На Древнем Юге, в Рескидде и других городах Ожерелья Песков, никто не следил за чужими спальнями: всякий мог делать то, что хотел, пока от этого не было вреда другим. На Юном Юге, в Хоране, уличенных в мужеложестве и трибадизме насмерть забивали кнутом. Врачи великого королевства Аллендор полагали, что неестественно проявленная чувственность представляет собой прискорбную болезнь; болезнь лечили, и, говорят, успешно. Уарра вместе с арсеитством приняла и культуру Древнего Юга; но как экстатические прозрения утонченных южан неуместны в северном мраке, так не способна разумная свобода, выкованная тысячелетиями просвещения, прижиться в молодой алчной империи.

Нет, среди образованных людей, в свете, никому не пришло бы в голову осуждать непохожие вкусы. Их просто находили смешными — смешными и неловкими, наподобие лопоухости или косолапой походки. Человек может быть умен и прекрасен, но если он косолапит, ему лучше не танцевать, да и торчащие уши стоит спрятать под волосами…

Рэндо было семнадцать лет, когда он сам вынес себе приговор и назначил меру пресечения. Тогда он казался себе спокойным, как лед, и сурово-рассудительным, но в действительности сгорал заживо в огне самоуничижения и отчаяния. Возможно, будь нравы иными, ему было бы легче; подросток может смириться с недугом или объявить миру войну, решившись на преступление, но принять себя смешным — это мало кому под силу.

Нет, над курсантом Хараи никто не смеялся. У курсанта Хараи были тяжелые кулаки и отличные оценки по боевой магии, к тому же он обладал ясным умом и вовремя научился скрывать то, что хотел скрывать. Но в придачу к этим полезным дарам ему были даны природой слишком богатая фантазия и слишком чувствительное сердце, а с ними — неизбежность страдания.

Он заглядывался на Маи еще ребенком, ничего не зная о мире чувственности, да и не было никакого плотского пыла в его тогдашнем восторге — курсант Ундори, друг и товарищ, самый смелый, самый веселый, самый красивый, Лучший-Из-Нас… Рэндо легко было обманывать себя и потом, когда тело уже пробудилось. Первые эротические фантазии были неоформленными, да и не могла прямая, острая, животная потребность плоти связаться в его сознании с тем оглушающим восторгом, мучительным благоговением, которое он испытывал перед Маи.