Помоги проекту - поделись книгой:
Исчез и Толяха.
Я встретил его однажды в метро на Комсомольской площади. Полковник авиации ехал с корзинкой грибов из леса. Пополневший, в штатском костюме, он не производил впечатление летчика-аса, но я знал, сколько боевых машин впервые поднимал он в воздух. Теперь-то ему все хорошо известно о ядерной зиме.
Во дворе школы мы построились вслед за Киром и врубились в каменную стену.
В прошлом остался лишь Аленин вздох: «Жаль... Такие киношки!..»
Елена Прекрасная
— Скорее, писатель, выручай, — вызывает меня по телефону Алена. — У нас за дверью три плеваки. Такой беспорядок наделали... Ужас!
— Вы сами справиться не можете? — удивился я.
— Так они ж плюются! Я еле удрала... А Кир и Ветер заявили, что с верблюдами они не воюют. Мы заперлись в квартире.
— Кто они такие?
— Семенов. Семенов. И еще Семенов.
— Братья, что ли?
— Нет, просто однофамильцы и одноклассники.
— Ну и одноклассники. — Я покачал головой. — Сейчас приду на помощь.
Я проковылял с палкой до такси, доехал до арбатского переулка, поднялся в лифте.
Действительно, три толстяка из пятого класса старательно оплевывали черную клеенку двери.
— Наших бьют! — сказал я грозным шепотом, преграждая палкой путь к отступлению. — А ну, замри! — Толстяки опешили, замерли. Я позвонил, дверь тут же открылась. — Заходи по одному в квартиру! Суд и расправа у нас справедливые и короткие...
Квартира напоминала поле боя. В гостиной раскиданы книги. В спальне гора подушек и одеял на полу. В кухне сломан самый высокий кактус.
— Ты, Семенов, — я указал пальцем на первого попавшегося толстяка, — уложи на место книги и вытри пыль. Ты, Семенов, застели постели и пропылесось ковер. А ты, третий Семенов, как самый старательный плевака, возьми в ванной тряпку, мыло, таз, отмой дверь. Ребята, — обратился я к своим, — помогите этим штрафникам.
Толстяки, выпучив глаза, молча и старательно принялись за дело. Кровати были застланы с солдатской добросовестностью. Энциклопедия встала в порядке алфавита. Дверь сияла мокрой чистотой.
Сам я забинтовал клейкой лентой кактус, придал ему прежний вид.
Вся эта свалка, как выяснилось, случилась из-за Гаврика.
Семеновы пришли взглянуть на спасенного пса, их чинно и благородно впустили, продемонстрировали экстерьер собаки. И тут один из Семеновых заявил, что это его пропавшая собака. И началась потасовка.
— Сейчас состоится суд. А потом расправа. — Я сел на стул посреди гостиной. Трое моих стали по одну сторону стула, трое Семеновых по другую. — Где пес? — спросил я. — Приведите.
Кир бросился на балкон и вернулся с рыжим сеттером. Глаза его сияли. Я догадался, чья куртка согревала больного пса в ящике.
Пес метнулся туда-сюда, изучая обстановку, и замер на крепких лапах, высунув мокрый горячий язык. Казалось, узкая его мордочка растянута смущенной улыбкой.
— Какой он породы, Семенов? — спросил я бывшего «владельца» собаки.
— Как какой? — Семенов поскреб затылок. — Домашней...
— А ты что скажешь, Кир?
— Это сеттер! — гордо произнес Кир. — Замечательный охотничий пес.
— Что ж ты выгнал такую редкую собаку из дома, Семенов?
— Я не выгнал, — нагло отвечал Семенов. — Она потерялась...
— А ну прикажи ей что-нибудь...
— Джим, — Семенов присел на корточки, протянул руку, — иди сюда.
Сеттер покосился на него коричневым глазом, но с места не двинулся.
— Теперь ты, Кир.
Кир хлопнул себя по коленке.
— Ко мне, Гаврик!
И Гаврик тотчас подскочил к нему, радостно залаял.
Я встал, громогласно объявил:
— Приговор суда. Семенов, зачем ты всем морочишь голову? Ты увидел хорошую собаку и решил присвоить.
Семенов насупился, засопел.
— Да, он мне понравился, — признался лжевладелец и оглянулся на приятелей.
— Да вы пираты, Семеновы! Пираты двадцатого века, — презрительно произнес я. Пираты покраснели. — Что же вы так, а?
И тут пираты заговорили горячо и с обидой в голосе, указывая на Алену, Кира и Ветра.
— А что ж они не хотят с нами дружить?... И играть во дворе... И научить летать над крышами...
— Как это летать? — удивился я. Молчаливый Ветер улыбнулся голубой загадочной улыбкой.
— Потом покажем... — И обратился как старший к Семеновым: — Эй, вы, болтуны и слюнтяи! Вы даже учительнице пожаловались, что мы летаем... А как я могу вас взять с собой? Еще вздумаете плеваться сверху на прохожих!..
— Не доросли еще, — отрывисто бросил Кир.
— Идите и дорастите! — завершила суд Алена. Семеновы попятились задом к двери. Лица у них были растерянные. Они были готовы дорасти хоть сейчас, но чувствовали, что сделать это за одну минуту после всего содеянного никак не удастся. Они молча вышли на площадку и с топотом бросились вниз.
Мы вдоволь нахохотались, поиграли с послушным, ласковым Гавриком и спустились во двор, оставив пса сторожить квартиру.
— В вашем классе были такие противные люди, как Семеновы? — спросила меня Алена.
— У нас? Да никогда! У нас во класс был! — Я крепко сжал кулак, потряс им в воздухе. — Один за всех, все за одного!
— Так не бывает, — вздохнул Ветер.
— Еще как бывает! Мы все сплачивались против Елены, но она, как правило, побеждала.
— Кто она, Елена? — живо обернулась Алена. — Интересно знать...
— Наша учительница по-немецкому. Она, правда, армянка — Арзуманян. Елена Григорьевна. Елена Яга. Она же Елена Прекрасная...
— Так хочется увидеть настоящих людей, — вздохнула Алена. — Вашу Елену, ваших ребят...
«В самом деле, — подумал я, — было бы здорово заглянуть в дверь класса, увидеть, как командует Елена, и тотчас вернуться». Я выбрал в череде лет 1946 год, когда я был восьмиклассником, и назвал адрес нашей 265-й школы.
— Я готов, — отозвался Кир. — Делай, как я! Через минуту мы были в знакомом школьном дворе. Нога моя не болела. На мне были потрепанные ботинки и серый школьный китель тех лет со стоячим воротом, который ребята с интересом осмотрели.
— Какой ты взрослый, писатель! — торжественно объявила Алена и, приподнявшись на цыпочках, коснулась моих волос. — Оказывается, они у тебя вьются.
Я представил себя со стороны: длинные руки и ноги торчат из формы, а волосы закручиваются в завитки, хотя по утрам я старательно обрабатывал их мыльной расческой.
Я показал на значок третьеразрядника по бегу, похвастал:
— Между прочим, чемпион среди юниоров на восемьсот метров. — И справедливости ради добавил: — Правда, сейчас мой рекорд побивают даже девчонки.
Мы поднялись по ступенькам, вошли в вестибюль и увидели дежурную нянечку под часами с маятником. Возле нее на тумбочке горка мела, тряпки и колокольчик, которым она оповещала на всех четырех этажах о начале и конце урока.
— Поспешай, хлопцы, — строго велела нянечка, взглянув на часы. — Урок-то идет.
Мы чинно проследовали на третий этаж, в огромный пустой зал. Когда-то школа была гимназией, и наши учителя, почти все с гимназическим образованием, гордились тем, что здание школы нестандартное. На первом и втором трудилась малышня, на третьем и четвертом занимались в кабинетах старшеклассники. Переселения на переменах из кабинета в кабинет носили характер военных экспедиций с боями местного значения.
Но где здесь наши? Сердце громко застучало. Где-то должны быть наши! Я принялся тихонько отворять двери, заглядывать в классы. Разноголосье вырывалось ненадолго в пустой зал, оживляло прошлое.
— Наш физик, — прошептал я и дал ребятам полюбоваться грузной фигурой на костылях. — Евгений Евграфович. А проще, Эф-Эс.
Физик ходил вдоль рядов, мерно взмахивая костылями, заглядывал в тетради, где писалась контрольная, и, отдуваясь как паровоз привычно гудел на каждом шагу: «Эф-Эс, Эф-Эс, Эф-Эс... Внимательнее, молодые люди, глядите на доску!..»
— Что такое Эф-Эс? — прошептал Ветер, поедая взглядом блестящие приборы и машинки.
— FS — формула работы, — пояснил я по учебнику. — Сила, помноженная на расстояние, — это работа. Любимая формула физика.
— Смотрите, кто-то ползет, — прошептала Алена. Между партами на четвереньках двигался школьник, зорко наблюдая за Евграфычем. — Куда он?
— За шпаргалкой, — ответил я.
— Какой смелый!..
— Да не смелый он, а нахал.
Я знал, что будет на уроке завтра. Физик принесет пачку контрольных. Торжественно взгромоздится на кафедре, поставив рядом костыли, и начнет раздавать сначала работы с оценкой «5», набрасывая верное решение на доске. Отличник передает тетрадь соседу-двоечнику, тот жирно пишет на ней свою фамилию и, пока кто-то отвлекает Эф-Эс у доски, изымает из пачки свою тетрадь, а фальшивку кладет сверху. Через минуту добродушный Эф-Эс называет его фамилию и поздравляет двоечника с «заслуженной пятеркой», не понимая, почему взрывается весельем весь класс. Он подслеповато щурится у доски и снова что-то чертит, а по проходу осторожно следует новый кандидат в «отличники» все с той же тетрадью... А на другой день «отличник» будет «плавать» у доски, и Эф-Эс с огорчением поставит ему «пару».
В следующий кабинет я не рискнул открыть дверь, ожидая быстрой реакции химика, и приник к замочной скважине. Но Николай Георгиевич настиг меня и здесь. Пронесся из учительской к классу на такой скорости, что синий халат раздулся парашютом. Он огрел меня по спине, громыхнул дверью: «Не мешай работать! » И сразу же за стеклом двери что-то яркое вспыхнуло — наверное, свершилась реакция в колбе, и раздался пронзительно-резкий голос химика, диктовавшего конспект урока. Все остальные голоса оборвались до самой переменки: ребята быстро и сосредоточенно строчили в тетрадях.
— Диффузия, — объяснил я приятелям поступок химика, потирая нывшую спину. — Он у нас нервный.
Зато к историку Ивану Павловичу я заглянул свободно и нахально. Но и здесь сидел не наш класс. В комнате творилось черт знает что, а маленький Павлыч в темных очках невозмутимо повествовал о какой-то эпохе. Можно было заниматься чем угодно, лишь бы он был у карты с указкой, а мы на своих местах. Зато когда однажды Павлыч вышел на минутку и мы рванули через окна по приставленным заранее лестницам, он, вернувшись, был сильно озабочен пустотой комнаты и впервые направился с жалобой к директору. Они вскоре оба явились в класс и увидели привычный набор серьезных физиономий. Директор покачал головой, просил продолжать урок, и снова вокруг историка вспыхнула веселая чехарда.
Учителя, конечно, все знали о нас, знали даже подстрекателей каждой дерзкой затеи, но не выдавали начальству. Выдать кого-либо без особой нужды считалось неприличным в неписаных правилах школы. Помню, я гонялся в пустом классе за приятелем Юркой. Обидчик успел выскочить в коридор, я притаился у двери с тяжеленным портфелем и, когда она отворилась, на радостях огрел приятеля по загривку. С изумлением и растерянностью обнаружил я, что на пол мягко опускается не Юрка, а молодая учительница — физичка. Она тоже глядела на меня с удивлением, соображая, что к чему. Быстро поднялась, прижала палец к губам, прошептала: «Только не говори никому...» И не вспоминала больше об этом казусе. Кира Витаминовна ее звали, виноват, Вениаминовна.
А ведь нас была целая тысяча — тысяча диких, жизнерадостных, не объезженных жизнью жеребят. Я только теперь, в пустом и гулком зале, представил, как нелегко приходилось учителям управлять этим «непредсказуемым народом». Нас называли «товарищами», «разбойниками», «прохиндеями», «милостивыми государями», нас обильно одаривали, не смущаясь снижением процента успеваемости, двойками, единицами и даже нулями. Но в нас верили, как верят в будущее. Ведь каждый должен был унести в себе частицу учителя.
И я прочитал вслух и объяснил ребятам пароль нашей 265-й школы:
Здорово! — вспыхнул Ветер. — Просто и мудро, как таблица умножения.
Я не успел ответить. Услышал знакомый гортанный голос за спиной:
— Ты почему здесь, а не в классе?
От неожиданности вздрогнул. Точно, это она, Елена, Елена Григорьевна, худощавая, живая, быстрая. Вьющиеся волосы встрепаны, нос торчит любопытным крючком, а глаза, как два обжигающих солнца, как две черные дыры в незнакомый, тревожно-радостный мир Вселенной.
— Марш в класс! — продолжала Елена, видя меня насквозь. — А это кто?
— Мои двоюродные... — пролепетал я. — Не с кем оставить...
— Ладно. Идем со мной.
Класс вскочил, хлопнув крышками парт, торжественно умолк и снова зажужжал, когда по указанию Елены моя троица устроилась на последней парте, а я занял свое место рядом с Витькой Махмутовым на предпоследней.
— Вы что, отвыкли от общества дам? — съязвила Елена, проследив всеобщее направление взглядов. — Сестра вашего товарища позанимается вместе с нами.
Кто-то дернул меня за рукав. Алена выглядела растерянной.
— У вас одни мальчишки? — полувопросительно произнесла она.
— Девчонки в соседней школе, — ответил я. Совсем забыл объяснить, что у нас раздельное обучение!
Да и возбуждение одноклассников я понимал: они впервые видели девчонку не в юбке, а в джинсах. Попробуй разберись с ходу, что это за интуристка! Придется отвечать на записки...
— Руих! Тихо! — призывала Елена по-немецки и по-русски. — Повторяем «Лорелею».
И класс саркастически заулыбался, завздыхал. Как надоела она нам — эта рейнская русалка Лорелея, завлекающая в прохладные бездны рыбаков-простофиль! Мы мгновенно сплотились единым фронтом против Елены.
А Елена вела наступление, как боевой маневренный танк на пехоту. Команды так и сыпались на наши головы: читай... продолжай... исправь ударение... разбери порядок слов... назови суффиксы, префиксы, склонение, спряжение, окончание. За урок Елена успевала спросить весь класс, а иных — по нескольку раз.
Я чувствовал, как замерли за моей спиной Алена, Кир и Ветер. Они наблюдали впервые подобный натиск, шквал, атаку. Раз уж решили заглянуть в наш класс, пусть знают Елену, эту бабу-ягу в юбке, стремительно летающую между рядами.
Поделиться книгой: