Помоги проекту - поделись книгой:
Вместе с Юрой они отошли на шаг, она окинула взглядом интерьер и сдвинула ширму вбок.
— Ты вернул меня к жизни. Дизайн — великое дело, а?
— А что случилось? — спросил Юра.
— Да чепуха… Просто мне стало страшно одной. Знаешь, раньше я очень любила оставаться в одиночестве. Заберусь с ногами на пуф, укутаюсь пледом, подопру кулаком щеку и думаю, воображаю себя кем хочу… И вдруг такая тоска! А тут еще свет погас, я шарю свечи, а самой кажется, что я умерла и это вокруг могила…
— Могила?!
— Ну да. В том-то и абсурд. Знаешь, давай болтать. — Наташа забралась на кушетку и удобно устроилась на подушках. — Загородимся твоей ширмой и будем болтать. Хочешь, я расскажу, как у нас все получилось с Кириллом?
— Да, любая деталь из жизни мастера… — пробормотал Юра, напряженно о чем-то думая.
— Ну вот… Я была студенткой, а он читал нам лекции.
— По дизайну?
— Что ты! Самые обыкновенные академические лекции по психологии. Дизайн — это его хобби… А у меня тогда настроеньице было: «Зачем все это нужно?! Наука… книжки…» И я провалила у него зачет. А он был молодой преподаватель, для него незачеты — нож острый, и он растерянно спрашивает: «Как же так?» Я ему и выложила свою философию… Он слушает, глаза такие пронзительные, черные, кольца волос, как у Платона… Я и влюбилась. Девчонка была дура, взяла и брякнула: «А пойдемте в кино!» Он удивился: «Какой фильм?» «Смешной», — говорю. И пошли… Я была единственная женщина, которой он преподавал дизайн.
На слове «единственная» Наташа вздрогнула, и Юра после попросил:
— Что-нибудь о детских и юношеских годах мэтра… Пожалуйста.
— Собственно, я и не… Кирилл ведь очень скрытный. Знаю только, у него сложные отношения с семьей, деспотичный отец, слабая, ранимая мать — словом, как у всех великих… Кирилл сказал, что при таком сочетании получаются наиболее чувствительные и уязвимые натуры.
— А как вы с ним жили?
— Сначала по-студенчески — он в общежитии, я в общежитии… Затем получили квартиру в университетском доме, но Кирилл ее обменял, чтобы оборудовать мастерскую дизайна. Появилась эта мансарда. А знаешь, кто был ее первый хозяин? Старец… Да, да, самый настоящий, тоже жизни учил, болезни умел заговаривать, в одном и том же зимой и летом ходил и не простужался. Таскались к нему старухи богомольные и профессора университета. Он босой, чешет, сморкается в ноздрю, а дамы ему корзины цветов дарят, словно итальянскому тенору… Кирилл считал его своим антиподом, друг друга терпеть не могли. И вот старец в наш блочный дом переехал, а мы в его голубятню. Кирилл стал преподавать дизайн, и у нас появились ученики. Видел бы ты их, Юра! Топчутся в передней этакие увальни, лица в возрастных угрях, краснеют при каждом слове… И Кирилл за них брался. Юра, это было чудо! Я глазам не верила! Через месяц-два бывшие неудачники и рохли превращались в розовощеких сангвиников. Они сыпали остротами, соревновались друг с другом в оригинальных хобби и хвастались успехом у женщин. Я уверовала в дизайн и сама стала ревностной ученицей Кирилла. Я боготворила его, Юра. Мне казалось, что дизайн сделает нас счастливыми и жизнь промелькнет словно волшебный сон. Но тут я почувствовала… Юра, ты прости, но я смотрела на этих счастливцев и не могла справиться с мыслью, что они евнухи, что они не живут, а лишь тренируются в жизни, в любви, в счастье. И тогда начались эти припадки тоски. Я была готова волком выть, оставаясь одна в мансарде. И однажды, знаешь, я поехала на старую квартиру к тому старичку и чуть ли не бухнулась ему в ноги по глупости: «Помоги, дедушка!» Он меня словно маленькую по волосам погладил, кивает и твердит свое: «Всем улыбайся, всех люби, всем делай добро…» Я слушаю, и мне будто бы даже легче…
— А просто друзей у вас много?
— Нет, Юра… Кирилл целиком посвятил себя науке, он ведь диссертацию пишет. Не по дизайну, не по дизайну. Тема вполне респектабельная… Но все равно элементарное существование с чаепитиями, преферансом не для него. Ты искусствовед, Юра, ты должен знать слово «койнэ»…
— Разумеется… Койнэ есть нечто промежуточное… Пограничное…
— Вот-вот… Кирилла интересует жизнь на грани науки и искусства. Жизнь как художественное произведение и научный эксперимент. Поэтому мы и детей не заводим…
— Да… — протянул Юра, чувствуя, что его вопросы иссякли.
Наташа напряженно выпрямилась.
— Мне снова не по себе, — сказала она. — Может быть, еще сеанс?
— Все хорошо… в вашей жизни все очень хорошо, — начал Юра внушение. — Жизнь безоблачна… вы счастливы… у вас все есть…
— У меня нет ребенка, — сказала Наташа.
Гриша и Настенька развелись.
Теперь уже ничто не мешало Юре навещать друга и слушать пластинки из его фонотеки. Как советовал Кирилл Евгеньевич, Юра закрепил эту традицию. Он приезжал к Грише каждое воскресенье, когда тому давали увольнительную. Гриша ставил пластинку и сидел как-то сгорбившись, маленький, в очках, в военной форме…
— Да, — говорил Юра. — Моцарт, брат…
— Моцарт — это сила! — понуро соглашался Гриша и ставил другую пластинку.
Юра вздыхал:
— И Бах тоже.
— И Бах, — вздыхал Гриша.
Никто не жаловался на погоду, не смахивал соринок с мебели и не создавал вокруг Гриши водоотталкивающую среду.
— Ну, мне пора, — спохватывался Юра.
— Я с тобой. — Гриша тоже начинал одеваться.
— Не провожай меня! Что ты!
— Я не провожаю. — Гриша натягивал шинель. — Я в части переночую… Дома как-то невесело.
Ком твердел.
Юра удивлялся своей спартанской стойкости и хладнокровию. Теперь он неизменно сохранял ровную сдержанность и способность решительно действовать в самых экстренных случаях. Когда мать обнаружила пропажу любимой вазы, она долго искала ее, долго пыталась вспомнить, куда могла ее положить, и наконец спросила у Юры: «Ты не брал?» «Допустим, я взял… Не будешь же ты упрекать меня за какую-то стекляшку!» — ответил он с безупречным спокойствием, сразу обезоружившим мать. «Юринька, но ведь она дорога как память! Мы купили ее с твоим папой, когда тебе исполнялся год!». «Мать, в вещах главное — стиль! Смотри, какую я достал ширму!» Юра с гордостью извлек на свет свое детище, и, не решаясь ему противоречить, мать лишь украдкой вздохнула. Она долго еще не могла успокоиться и когда вытирала пыль, рука с тряпкой замедляла движения там, где недавно стояла ваза, и мать снова вздыхала, переживая в глубине души ее утрату. Иногда Юра готов был сдаться и раскаяться в нелепом обмене, но ком, твердый ком не позволял ему терять форму…
Проводили тетю Зину. На вокзале она изо всех сил улыбалась, приглашала к себе, просила писать. «И вы приезжайте. Снова по музеям походим», — сказал Юра, и у нее вдруг задрожали губы, она резко отвернулась и лишь с трудом справилась с собой. Муж ее упрямо молчал. Мать Юры чувствовала неладное меж ними и не знала, что говорить, что делать. И лишь Юра выглядел молодцом, и только когда поплыл вагон, поплыло тети Зинино лицо за стеклом, он ощутил слабый укол вины и раскаянья: «Как же так? Надо было…»
Он сравнивал действие на себя дизайна с действием лекарства. В какой-то считанный срок с ним произошла разительная перемена. Однажды он изумился, встретив давнего знакомого, начавшего недавно заниматься культуризмом. Был щупленький, хилый мальчик, и вот перед Юрой возвышалась гора мускулатуры. То же самое теперь случилось с ним, только его преобразил душевный культуризм, и Юра словно ощущал, как набухла, округлилась и затвердела в нем сердечная мышца.
Иногда ему было жаль утерянной застенчивости, и он вспоминал историю из жизни золотоискателей, прочитанную где-то (он любил читать об экзотических странах). У одного клерка лежал на столе камень, странный, угловатый, — он пользовался им как пресс-папье, и вот знакомый купил его за ничтожную сумму. Клерк потирал руки, уверенный, что сбыл простой булыжник, но это оказался самородок, стоивший миллионы…
Выходило, что застенчивость, делавшая таким трудным его общение с людьми, помогала ему общаться с самим собой, со своим мыслями… Он шел, он видел присыпанные снегом яблоки у лоточницы, он радовался тысяче вещей, которые теперь оставляли его равнодушным. Теперь он боялся одиночества, как боятся его все общительные люди. Ему было скучно с самим собой, и, оставшись один, он всякий раз брал телефонную трубку: «Дружище, заходи… двинем куда-нибудь вместе… давай всей компанией…» Он рабски зависел от этого «вместе… всей компанией». Раньше у него был один друг, старый и проверенный, — Гриша, теперь же он словно коллекционировал знакомых, но странно: чем легче он сходился с ними, чем меньше задумывался, что им сказать, тем большее отчуждение к ним испытывал. Шумное сборище, все кричат, хохочут и вроде бы не разлей вода: «Наш Юрик!.. Наш Игорек!.. Наша Ларочка!» — а у него сосет и сосет внутри, нет, чужие… Он великолепно научился поддерживать в себе хорошее расположение духа, всегда был весел, остроумен, ему все удавалось, но он почему-то уставал от сплошных удач и побед. Ему предательски хотелось несчастья и невезения, наверное тоже необходимых в жизни. Тогда он понял, что упражнениями в самовнушении жизни не научишься. Застенчивость в человеке — это и есть то, что зовется душой, и терять ее страшно. Он овладел формой, как учил тому дизайн, но прибавил ли он к этому новое содержание? Он счастлив, но добр ли он?
Когда курс дизайна был пройден, Кирилл Евгеньевич устроил Юре зачет.
— Экзаменующийся, я надеюсь, владеет приемами ведения словесного турнира? — строго спросил Кирилл Евгеньевич.
— Да владеет, — ответил Юра.
Его слегка лихорадило.
— Какие это приемы?
— Парадокс, намек, словесный прессинг.
— Раскройте последнее.
— Сущность словесного прессинга состоит в деморализации собеседника. посредством массированного речевого удара. Для этой цели применяются: а) синонимические цепочки; «Дичайшие, необузданные, вакхические страсти гнездились в ее слабой, надломленной, нежной душе; б) раздражающие чередования шипящих: «Ужимочки шаловливой шатенки шокировали шумный шабаш прищуренных шутов»; в)…
— Браво, — пробормотал мэтр. — Кажется, вы готовы к тому, чтобы предстать перед моими друзьями. Учтите, Юра, это будет ваш главный экзамен.
В дверях их встретил хозяин дома, которого Юра сначала принял за своего ровесника, но Кирилл Евгеньевич шепнул: «Ему пятьдесят. Чудовищно моложав» — и Юре показалось, что мэтр вкладывает в эти слова оттенок соболезнования. Действительно, было нечто странное в том, что пятидесятилетний мужчина выглядел как юноша. В своей моложавости хозяин дома напоминал заспиртованного эмбриона. Признаки старения почти полностью скрадывались его маленьким ростом и худощавостью: по внешним параметрам он был мальчик и мог покупать одежду в «Детском мире». Лишь вблизи становилось заметно, что у него лицо взрослого человека, и этот контраст вызывал в Юре смутное замешательство, словно в глазах обезьянки, юрко взбиравшейся по канатам вольера, он увидел мудрую и печальную старость.
— Спросите, как он следит за здоровьем. Он это страшно любит, — шепнул мэтр, и Юра адресовал этот вопрос хозяину.
Тот стал монотонно рассказывать о значении утренней зарядки и режима питания.
Гости еще не собрались, и хозяин дома пригласил их в свою маленькую комнату. За окнами белела Москва…
— Когда вы успеваете это прочитывать? — спросил Юра, всюду находя раскрытые книги и изучая взглядом застекленные стеллажи, где самым старым фолиантам был отведен уголок с табличкой «На дом не выдаются».
— Профессия… Мир производит огромное количество книг. Сотни томов, миллионы! А много ли мы успеваем прочесть, спеша на службу? Одну-две странички в метро, и то по специальности. Спрашивается: кто же будет потреблять книжную информацию? Отвечаю: профессионалы вроде меня. У меня нет никакого специального образования, я нигде не работаю и живу на зарплату жены. Но зато я читаю все подряд от Медицинской энциклопедии до мемуаров Ллойд-Джорджа. Мой бог — информация. Я с гордостью считаю себя профессиональным читателем, правда мне еще не выделили штатной единицы…
Медленно собирались гости, и хозяин усаживал их в гостиной. Жена подала им очищенные орешки…
— Держитесь, Юра, — шепнул мэтр.
Начался разговор профессиональных читателей.
— …я тоже поклонник мумиё, но лечебное голодание…
— Говорят, Нефертити голодала регулярно.
— …Фишер.
— Фишер Дискау?
— Нет, Фишер-шахматист…
— …и вот я вижу — она висит прямо надо мной.
— Что?!
— Летающая тарелка!
У Юры заныл затылок.
— Что же вы? Что же вы? Покажите себя личностью! Где ваша эрудиция? — шептал на ухо мэтр.
На противоположном конце комнаты возник разговор о Софье Андреевне Толстой.
Любимая тема, — пояснил мэтр. — Вас хотят проверить. Парадокс, намек, прессинг — запомнили?
Кирилл Евгеньевич приободрил Юру, как тренер в углу ринга.
— Запомнил, — сказал Юра и потрогал затылок.
— Тогда первый раунд!
— …влияние этой женщины было сугубо пагубное, — кругленький старичок, напоминающий чеховского интеллигента. — Искания старца не находили в ней отклика! Старец хотел быть вегетарьянцем, а ему варили мясные бульоны!
Гости осуждающе зароптали.
— Хотел страдать, а вокруг насаждался уют! — Старичок блеснул стеклышками.
Ропот усилился. Старичок прищурено смотрел на Юру.
— Но ведь она была мать, — сказал Юра. — Мать и жена…
Кирилл Евгеньевич тихонько тронул его сзади.
— Прессинг, прессинг, — напоминал он тихо.
— Она растила детей и заботилась о них, — упрямо продолжал Юра. — Так делают все матери…
Возникло оцепенелое молчание.
— М-да, — произнес старичок. — Говорят, Каренин, Каренин, а я считаю его образ положительным…
— Каренин сухарь, — ответил Юра.
— Каренин добр, — капризно настаивал старичок.
— Он погубил Анну, — не сдавался Юра.
— Каренин благороден и снисходителен, а вот Анна…
— Не смейте трогать Анну! — крикнул Юра.
Старичок попятился. Пора было применять прессинг.
— Шабаш прищуренных шутов! — выпалил Юра.
Старичок споткнулся, и его вовремя подхватили.
— Шуты, шуты, шабаш шутов! — выстреливал Юра пулеметными очередями шипящих.
Кирилл Евгеньевич затолкал его на кухню.
— С ума сошли! Что вы нагородили?! — воскликнул он в крайнем раздражении. — Я ставлю вам «неудовлетворительно»! Вы не сдали экзамен! Вы слишком серьезно относитесь к жизни!
Юра не ответил. Затылок ныл.
— Ах, как жалко! Как жалко! Учтите, Юра, я мягкий экзаменатор, но теперь с вас спросит сама жизнь, а это вдвое мучительнее. Вас ждет еще экзамен, Юра… Ну что ж, прощайте. Хоть это и не по-дизайнерски, но я признаюсь, что вы мне чем-то стали дороги, — сказал Кирилл Евгеньевич, и Юра крепко пожал ему руку.
Поделиться книгой: