Помоги проекту - поделись книгой:
— Велик почёт — вставки на русском! Я лично считаю лучшим достижением нашей словесности вот его, — он показал глазами на Мустафу. — Потому что они учат русский, а не английский какой-нибудь, хоть на английском написаны шекспировы сонеты.
— Это скорее по части побед русского оружия, — заметил Борис.
— Оно-то верно, — Аблеухов согнул палец крючком, как это он делал, желая высказать сложную идею, — однако и недостаточно. Я в плохое время тоже вот думаю о бренности наших усилий. Да, крест на Святую Софию мы вернули, что нам на небесах зачтётся. Но нет у нас тех, кто воспел бы сей подвиг на земле. Зато европейцы перелагают свои жалкие войны и поражения самым соблазнительным образом. А ведь книги суть летописи подвигов народных… Но на это есть одно существенное контрсоображение. Тут недавно презентовали мне сочинение китайского мудреца Сунь-чи. В котором сказано…
— Простите великодушно, Аполлон Аполлонович, — почти невежливо перебил нахмурившийся Бугаев, — но что за охота читать поделки Форейн-Офис? Вы же получше меня знаете, из какого места у всех этих древних мудрецов ноги растут. Теософия, будхизм, спиритуализм там всякий. А разгадка одна: англичанка гадит!
— Пшшшт, — Аполлон Аполлонович выставил сухонькую ладошку, — не учи учёного. Сочинение Сунь-чи переведено в гумилёвском ведомстве для внутренних надобностей.
— У Гумилёва китайцев переводят? Неужели?! — молодой офицер невольно выпрямился, глаза блеснули голубой сталью.
— Сиди, сиди… Теперь не в армии, чай. Если что, так это не сейчас. Мы ещё тут-то, в Царьграде, на новенького будем, — он кивнул в сторону окна, где за прозрачной шёлковой занавесью сиял золотом Босфор. — Столицу перенесли из Петербурга всего четыре года как. Закрепиться, окопаться — вот что на первом плане.
— Пока будем закрепляться да окапываться, англичанка Китай себе оттяпает, — огрызнулся Бугаев. — Ох, простите, ваше высокопревосходительство… Что там с мудрецом-то?
— Вот как раз очень кстати тот мудрец сказал: «твоя непобедимость находится в тебе самом, возможность твоей победы находится в противнике». Гумилёв в комментариях это изъясняет на примере двух пасхальных яичек. Знаете такое простонародное развлечение в России — колотить яйцо об яйцо? Чьё расколется — тот и проиграл?
Борис кивнул головой и вздохнул, вспомнив далёкий дом.
— Так вот. Крепость яйца определяется не толщиной скорлупы, а трещинками. Если скорлупа хоть чуточку надтреснута — всё развалится. Государства — те же скорлупки. У России скорлупа тоньше, чем у тех же англичан. Зато в нашей скорлупе мало трещинок. Наше общество единообразно и монолитно, противоречия между классами малы, интеллигенцию вывели на нет, либеральная оппозиция немногочисленна. Поэтому наше яичко до сих пор никто не разбил. А теперь подумайте: ну вот была бы у нас, скажем, великая литература, как у тех же англичан и французов. Фёдор Михайлович тоже ведь в молодости бумагу марал. Вообразите на минуту, что Достоевский, вместо того, чтобы искоренять крамолу, вложил бы все силы в карьеру писателя? Вместо того, чтобы бороться со злокозненностью и предрассудками глупцов, стал бы, напротив, угождать публике?
— Фёдор Михайлович ничего противогосударственного не написал бы, — уверенно сказал Бугаев.
— Прямо — нет, Аблеухов скомкал салфетку, отставил в сторону тарелку с недоеденным кебабом. В такую жару он ел мало. — Но угождающий толпе должен подыгрывать её предрассудкам и тайным страстям. А Достоевский, с его-то умом и талантом — угождал бы самым тайным, самым скрытым сквернам человеческим. Играл бы на тех струнках, о самом существовании которых люди обычно и не догадываются. Проницал бы словом тонкие трещинки, что можно найти даже в стальном сердце, не говоря уж о сердцах плотяных… Другие же литераторы, не столь даровитые, стали бы восполнять огрехи слога клеветами на начальство, разжиганием неудовольствий в низших классах общества, и так далее. Тут-то англичанка бы к нам и влезла.
— Может быть и так, Аполлон Аполлонович, — Бугаев положил прибор на тарелку. — Да только, извините за откровенность, рассуждение ваше напоминает лафонтенову басню про лисицу и виноград. Дескать, не дано нам, ну и не надо, оно и к лучшему. А на самом деле — видит око, да зуб неймёт. Вот, к примеру: согласитесь же, что на русском языке не может быть хорошей поэзии. Слова длинны, грамматика тяжела, рифмы бедны. То ли дело итальянский, с его певучестью и изобилием равнозвучных окончаний!
— На стишках свет клином не сошёлся, — насупился Аблеухов. — Да и потом: были же у нас Жуковский и Веневитинов. Особенно Жуковский, сей плод союза двух непоэтических народов, русского и турецкого…
Мустафа навострил уши.
— Хотя, конечно, перекладчик с немецкого не есть поэт самостоятельный, — закончил канцлер. — Ему бы войти в настоящий поздний возраст, в гётевские года — тогда, возможно, его лира обрела настоящий голос. Так умереть! В расцвете душевных сил… от руки молодого негодяя.
— Жуковский сам его вызывал, — напомнил Бугаев.
— Да, вызвал! За гнусную эпиграмму, оскорбительную для мужчины и для дворянина, — Аполлон Аполлонович пристукнул по столу стопкой. — За одну рифму «Гете, Грею — гонорею» следовало бы прострелить ему то самое место, где она заводится. Прав был Суворов: пуля — дура… Ну, а тот, разумеется, сбежал за границу. Заяц.
— Ну, там его радушно не встретили, — усмехнулся Бугаев. — Кажется, его прикончил какой-то французский бретёр. Жаль, конечно, что пал не от русской руки…
Его высокопревосходительство молча поднялся из-за стола, давая понять, что дружеское общение на сегодня закончено и пора приступать к делам.
— А если подумать, — Бугаев тоже встал, — а что, кабы вовсе не было этого Пушкина? Жуковский был бы жив и в поздние лета создал свой шедевр. Им вдохновившись, расцвела бы русская словесность. Случилась бы у нас в Отечестве великая литература? Как мыслите, Аполлон Аполлонович?
— Я так мыслю, что история сослагательного наклонения не ведает, — строго заметил канцлер. — Да и что вам дались стишки?
— Уж признаюсь во грехе, — смутился молодой офицер, — я в молодости того… рифмоблудствовал. Даже издавал что-то. Подписывался для секретности «Андрей Белый». Дрянь, конечно, стишки. А на французском свиристеть, как всякие Бальмонты, не хотелось. Пришлось пойти по государственному поприщу. Верите ли, иногда грущу…
— Вздор, — решительно прервал его Аблеухов. — Займёмся насущным. Что у нас там с докладом?
— Закругляемся, Аполлон Аполлонович! К вечеру представлю первый вариант, вам под карандашик…
— Хм, к вечеру? К семи… а лучше к шести. Тогда я за вечер управлюсь. Что же, успеваем?
Молодой капитан ухмыльнулся, щёлкнул каблуками, накрыл голову левой ладонью, изображая головной убор, и приложил правую к виску.
Собачья жара
(Автопародия)
Посвящается Андрею Кураеву
Высокоучёный Аркисий Ном осторожно погрузил босые ступни в бассейн. Вода была подобающе подготовленной: горячей, но не обжигающей, с должным содержанием соли, целебной серы и пихтовой смолы. Аркисий был последователем школы гиппократика Дориона Коринфского, утверждающего, что действие воды и тепла на кожные покровы расслабляет и успокаивает. Сейчас он в этом особенно нуждался: последнее заседание Учёного Совета проходило бурно.
Купальня вмещала два бассейна и четыре ложа. На соседнем, довольно покряхтывая, возлежал логик Феомнест. Молодая слушательница-эфиоплянка только что сделала ему массаж, и теперь он блаженствовал, закутанный в горячие льняные простыни по самое горло.
— Обычный стариковский досуг, коллега, — сказал Аркисий, осторожно опуская ноги ниже, давая привыкнуть к жаре, — сидеть в тепле и болтать о пустяках.
— «Звёздный ярится Пёс», — процитировал Феомнест избитую алкееву строфу и повёл подбородком вверх, под купол.
В круглом окне бушевало египетское солнце. Недавно верхнее стекло сменили на затемнённое, но огненные клыки светила оказались крепче чёрного хорезмского хрусталя.
— Да, собачья жара, — откликнулся Аркисий.
— Простите невежду, — подал голос богослов Эбедагушта Марон, возлежащий на третьем ложе, — откуда взялось это выражение? Жарко, конечно, но при чём тут собаки?
Аркисий тем временем осторожно встал на дно бассейна. Дно было выложено галькой: в соответствии с учением Дориона, острые грани камней, врезаясь в подошвы, передавали телу некие благотворные токи. По правде сказать, высокоучёный Аркисий Ном в это не верил. Просто ему нравилось стоять босиком на гальке.
— Ты молод, — наставительно сказал он сирийцу, — как и ваш народ. А мы, греки, стары, и помним языческие байки. У нас был миф о пастухе Икарии, которому бог Дионис преподнёс мех с вином и научил виноделию. Икарий принёс вино в Аттику и напоил им крестьян. Но те приняли вино за яд из-за производимого им действия, и убили винодела. Дионис превратил его в созвездие Пастуха, а его невинную дочь, умершую от горя над телом отца — в созвездие Девы. Его же пёс Меру был превращён в созвездие Большого Пса…
— По другой легенде, в созвездие был превращён Лайлап, преследовавший Термесскую лисицу, — заметил Феомнест. — Весьма известная апория.
Арксий махнул рукой:
— У вас, у логиков, только апории на уме. Кстати, в чём заключается эта? Не могу вспомнить, — он потёр морщинистый лоб ладонью.
— Термесская лисица могла убежать от любой погони, а пёс Лайлап мог догнать любую добычу. Когда Лайлап погнался за Термесской лисицей, возник парадокс, и боги, чтобы не допустить разрушения умостроя Вселенной и ввержения её в хаос, превратили пса в созвездие, — охотно объяснил Феомнест, потягиваясь на ложе.
— Я слышал похожую историю от магистра Ли Хао, — осторожно заметил Марон, — только там речь шла о непробиваемом щите и всепробивающем копье. Но всё-таки: при чём тут жара?
— Главная звезда созвездия, — вернул себе слово Аркисий, — была названа Сириусом, или, по-латински, Каникулой, то есть «собачьей». Когда Солнце вступает в созвездие Псов, начинается жара.
— Весьма благочестивая история, — почтительно сказал Эбедагушта, осторожно вытягиваясь во весь рост. Ложе было коротковато для долговязого сирийца.
— Про Лайлапа? Да, боги поступили ответственно, в отличие от нашего правительства, — съязвил Аркисий, вспомнив о дебатах в Совете. — Эти готовы ввергнуть в хаос всё что угодно, лишь бы остаться на тёплых местах.
— Я имел в виду, — вежливо ответил Эбедагушта, — первый миф, о пастухе. Ведь он иносказательно повествует о Гае Кесаре Предтече. Тот принёс миру вино, то есть истинное Учение. Но народ не понял его, а Брут и Кассий, да простит Господь их души, убили святого. Однако, милостью Отца нашего душа Кесаря была вознесена на небо, то есть, согласно вашему мифу, стала созвездием. Созвездия являют путь кораблям, так и души праведников являют путь народам. Дева же, его оплакавшая, есть Церковь, Собрание Верных, ведомое истинным Солнцем, то есть Христом Августом Освободителем…
— Потрясающе! — воскликнул Феомнест и зааплодировал. — Если не считать того, что миф родился за тысячелетие до Воплощения, — добавил он ехидно.
— Сирийцы, — вздохнул Аркисий, — способны увидеть благочестивую аллегорию даже в таблице умножения.
— Достопочтенный авва Ксенайя сочинил подобное упражнение, — без тени улыбки ответствовал сириец. — Например, умножение двойки на единицу и наоборот объясняется как раз через историю Кесаря. Брут и Кассий, да простит Господь их души, убили Гая Юлия Кесаря. Кесарь же своей смертью явил миру две новые добродетели, которых не знал языческий мир — смирение перед волей Божьей и благодарность Творцу даже в несчастье… Но простите меня, я перебил вас. Так почему же вступление Солнца в созвездие Псов знаменуется столь неслыханной жарой?
— Это связано с вращением Земли… — начал было Аркисий, но Эбедагушта перебил:
— Да, я немного знаком с наукой о небе, но я имел в виду религию. Есть ли какое-нибудь символическое объяснение?
— Дон! Дин! Дон! — неожиданно прозвенела медная решётка приёмника. Потом раздалось чистое трезвучие: первая фигура первой тональности, основа основ музыкального строя. Это значило, что за ним последует экстренное правительственное сообщение.
— Внимание! — затрубил голос диктора. — Говорят все передающие станции Священной Римской Республики! Римские граждане! Сегодня, двенадцатого дня третьего месяца девятьсот шестьдесят первого года от рождества Спасителя нашего Кесаря Августа Христа, с Веспансианова мыса в провинции Северная Атлантида произведён запуск космического корабля «Аспер», ведомого человеком. Имя кормчего — Георгий Гагар, тебеец. Корабль построен Бехрамом Пур Шахом, сузянином, подготовкой полёта ведал Марк Элеазар Галлай из Никополиса.
Заиграла торжественная музыка, потом голос продолжил:
— Верховный Ординатор Римской Республики, Первый Гражданин Публий Фаларика выпустил обращение, в котором сказал, что отныне земная твердь перестаёт быть пределом устремлений Республики и Римского Народа. Запись обращения Верховного Ординатора прозвучит в начале вечерней стражи по римскому времени. Слава Римскому Народу!
Снова прозвучало основное трезвучие и приёмник отключился.
Присутствующие потрясённо молчали.
— Н-ничего себе, — пробормотал, наконец, Феомнест.
Эбедагушта рывком поднялся и обхватил голову руками, уподобившись известному изображению Августа Промыслителя.
— Я слышал о подготовке полёта, — сказал он, — хотя все говорили, что его перенесут на осень. Но почему именно сейчас?
— Политика, всего лишь политика, — пожал плечами Аркисий Ном, тщетно пытаясь придать своему голосу оттенок лёгкого презрения, подобающего интеллектуалу в разговоре о подобных предметах.
— Но всё-таки? — не отставал любопытный сириец.
— Всё очевидно, — с удовольствием вклинился Феомнест, который даже не пытался делать вид, что его не интересуют политические сплетни. — Фаларика даёт оплеуху Сенату. Даже не опеуху — это удар… Теперь они примут годовой бюджет без всяких поправок.
— Всем нужны деньги, — вздохнул сириец, — как будто в деньгах Всевышний.
— Фаларика вложил в космические исследования десять миллиардов сестерциев, — сказал Феомнест. — Несмотря на противодействие Сената. Интересно, где он их нашёл.
— Официально космическая программа финансируется из частных пожертвований, — вступил Аркисий. — Но я не думаю, что наши золотые пояса так просто расстались со своими сестерциями. Скорее всего, Первый Гражданин что-то кому-то пообещал. Думаю — втайне от Сената и народа Рима. Не думаю, что это принесло пользу отечеству.
— Что он мог пообещать такого, чего они не могли бы купить за деньги? — не понял Феомнест.
— Теперь это уже неважно, — скруглил тему сириец. — Если, конечно, корабль успешно вернётся на Землю и этот Йурий Гагар останется в живых.
Аркисий Ном слегка поморщился — варварское произношение греческого имени резануло слух.
— Знаете что? Я уверен, корабль уже вернулся, — Феомнест потянулся на ложе. — Иначе наш Ординатор не стал бы анонсировать такую речь… Гагар. Смешное прозвище. А ведь оно теперь войдёт в историю.
— Вот именно, — не утерпел высокоучёный Аркисий Ном. — Если бы Фаларика обращал хоть немного внимания на изящную словесность и больше думал о славе отечества, он подобрал бы для столь ответственной миссии человека с более подходящим именем. Что-нибудь вроде… — он задумался, подыскивая благозвучное прозвище… — скажем, Германа Тита…
— Боюсь, — перебил логик, — что создателей корабля более волновала телесная мощь и умственные способности кормчего. Скорее всего, они нашли лучшего из тех, кого можно было подготовить за столь краткий срок.
— И всё-таки! Какой-то Гагар, да ещё тибеец! — воздел руки к небу почтенный филолог. — Надеюсь, хотя бы его внешность подобает его деянию.
— Ну, такую ошибку они всё же не сделают, — заметил Феомнест. — Портрет этого тибейца будет отныне висеть на каждом углу.
— Я верю в наших мастеров, — улыбнулся Марон. — При должном тщании они могут облагородить даже звериный лик до человеческого, не нарушая при том сходства.
— Вот именно, — Аркисий Ном склонил голову. — Остаётся уповать на то, что нас обманут достаточно искусно. И всё из-за проклятой спешки в таком важном вопросе! Можно было подождать год-другой, пока для исполнения миссии не нашёлся бы человек, совершенный во всех решительно отношениях. Но нет, политиканство испортило страницы наших хроник. Просто я не знаю, что это…
— Сейчас сенаторы в загородных имениях спешно пакуют вещи, — усмехнулся Феомнест. — Наверняка спекулянты уже скупают билеты до Центральной Станции.
— Доколе, спекулянты, вы будете испытывать наше терпение, — Эбедагушта Марон, не вставая, резким движением выбросил вперёд правую руку, изображая оратора на площади, — вы, кровопийцы, преступно разоряющие наших обожаемых сенаторов, бедность коих вошла в римские пословицы…
Феомнест хихикнул.
— Следовало бы нашей пресловутой Инквизиции перестать преследовать инакомыслящих и взяться и за сенаторов, и за спекулянтов, — пробурчал Аркисий. — А излишки средств передать на нужды Мусейона, который, видит Всевышний, нуждается.
Высокоучёный Феомнест вёл подбающий учёному мужу скромный образ жизни и отличался редким бескорыстием. Но он постоянно ворчал по поводу недофинансирования Сенатом фундаментальных наук, особенно гуманитарных. Его возмущало, что естественнонаучные факультеты благоденствуют, в то время как филологи и историки, составлявшие славу древнего Мусейона, ютятся в постройках, воздвигнутых чуть ли ни до пришествия Освободителя.
— Доброго дня всем! — неожиданно раздалось над сводами зала.
— Хайре, — доброжелательно отозвался логик.
— Хайре, Световит, — аккуратно выговорил сириец, — Ты слышал новость?
— Ещё бы! — вошедший легко пересёк зал и начал устраиваться на свободном ложе.
Был он высок, светловолос, черты лица выдавали в нём славянина. Этот новый народ, чьи исконные нравы напоминали о древних спартанцах, за последнее столетие стремительно цивилизовался, но северная диковатость всё же давала о себе знать как в облике, так и в манерах.
Световит работал в самом сердце Мусейона, Вычислительном Центре, имея дело со сложнейшими устройствами. К сожалению, хорошее образование не мешало ему возлегать, не омывшись с дороги.
— Поздравляю, коллеги! Теперь всё будет по-другому, — начал он, по-варварски широко открывая рот, — пришла новая эпоха…
— Не вижу ничего особенно нового, — раздражённо сказал Аркисий, так и не поприветствовав вошедшего, — первый спутник был запущен лет двадцать назад. Тогда тоже ждали какую-то новую эпоху…
— Какой ещё спутник? — не понял Световит. — Я о главной новости!
— Я о полёте корабля с человеком, — недовольно заметил высокоучёный Ном.
— Ну да, и я о нём. На корабле была установлена станция цифропередачи. Мы установили прямую связь с Кесарией Атлантийской. Передано восемьсот мегаоктетов, связь устойчивая. Это значит, — завершил он, глядя на недоумённые лица слушателей, — что задача построения всеримской сети обмена данными решена.
— Ну да. Осталось поставить вычислитель в каждый дом, — съязвил Аркисий, — и радиостанцию.
— Радиостанции можно ставить в удобных местах и соединять с домами граждан проводами, — не принял иронии славянин, — а что касается вычислителей — кто видел новые машины хорезмской работы?
— Я видел, — заявил Феомнест, — они называются настольными, но не всякий стол выдержит такую тяжесть.
— Значит, новых ты не видел, — констатировал Световит. — Их привезли в Центр позавчера. Они и в самом деле настольные. Ёмкость постоянной памяти, — добавил он гордо, — пятьсот мегаоктетов. Рабочая частота вычислительного кристалла доходит до восьмидесяти килоэмпедоклов…
Поделиться книгой: