Маркизе Л. Я болен сплином, модным в этих странах: Меня томят туманы, и тоска, И томность бледных рыжих англичанок, Как палка, длинных, плоских, как доска… Я как-то заглянул от скуки в «Глобус» [20]: Битком набиты ложи и балкон! Жрец — в стихаре, в камзоле — Аполлон; У них бочонок — трон, ведро — колодец… Я англичанами по горло сыт. Их чопорный язык, их чванный вид, Их лошадиный хохот — хуже пытки. Прощай, мой ангел. Пусть я грустен, пусть! Лишь бы тобой не завладела грусть: Люблю. Люблю! — хоть жизнь висит на нитке. 43. Пьеру де Ронсару
Я не завидую тебе, поэт! Когда бы лавры мне служили целью, Я б не писал стихов — ни в час безделья, Ни в час тоски, когда исхода нет. Не мнишь ли ты, что озарит потемки И в памяти людской оставит след Твой тонкий, твой изысканный сонет? А что, коль злопыхатели-потомки Иную вспомнят из твоих ролей: Кого христианнейший из королей, Палач, герой парижского пожара, Имел в наставниках? — Ах, да: Ронсара!.. …Я пошутил. Ведь не дурак народ, Ты прав — и будет все наоборот… 44. Бессонница
Маркизе Л. Мороз начистил лунный диск до блеска, Рассыпал искры снег по мостовым. Проснется Вестминстер совсем седым, А львы у Темзы — в серебристых фесках. Святого Павла разукрасил иней, Преобразил трущобы в замки фей. Немые силуэты кораблей Окутаны вуалью мглисто-синей. Биг-Бен спросонья полночь пробубнил — Я все бродил по пристани в печали, Рассеянно сметая снег с перил… Я неминуемо замерз бы там, Когда бы кровь мою не согревали Любовь к тебе — и ненависть к врагам. 45. Поэт в раю
Ворчал апостол у преддверья рая, Но я толкнул нетерпеливо дверь: «Заткнись, старик! Я — дю Вентре, ты знаешь? И я всего на миг сюда, поверь!» Как пели ангелы вкруг Бога звонко! И каждый кланялся, и каждый льстил… Взглянув на все, я тихо загрустил О Франции, бургонском, о девчонках… Увидел Бог: «Да ты судьбе не рад?! Сакр-кер! Желаешь прогуляться в ад? Уж там тебя покорности научат!» — О нет. Господь! Здесь прямо… как в раю! Ей-богу, счастлив я!.. Но все же лучше Вернусь-ка я во Францию мою! 46. Письмо к другу
В такие дни, гнетущие, как камень, Часами я сижу перед окном, Измученный туманом и дождем, Свинцовый лоб сжимая кулаками. Тоскую. Писем нет. И нет Агриппы — Мне не с кем ни дружить, ни воевать. Лишь изредка заходит пьяный шкипер: Его хандра — моей тоске под стать. Ему не по нутру мои сонеты — Мы с ним молчим и мрачно глушим ром. Агриппа, друг, пойми: тебя здесь нету, И некого мне обзывать ослом. В такие дни — считай меня пропащим… Писал бы ты, vieux diable [21], хоть почаще! 47. Голубиная почта
Маркизе Л. Пусть принесет сорока на хвосте Из дальней Англии мои остроты — Они скупы, они совсем не те: Смеюсь лишь над собой, и то — для счета Пусть пересмешник-дрозд, залетный гость, Треща и щелкая у окон Ваших, Вам передразнит желчь мою и злость — Посмейтесь… и поплачьте над вчерашним Я так любил Вас!.. На закате дней Тоске не выжечь память едким дымом! Так пусть хоть птицы, пролетая мимо, О верности, о нежности моей — Отчизне скажут и моей любимой: Сейчас люблю их в сотни раз сильней! 48. Воспоминания
Сокровища моих воспоминаний Не погрузятся в Лету небытья, Не растворятся в лондонском тумане… Моя Гасконь! — Нет: Франция моя! Стихи мои — лишь эхо волн Бретони, Шурша, кладущих завитки гребней На прибережья жаркие ладони… Что на земле дороже и родней?! Как позабыть мой город — мой Париж, Изящный, легкомысленный и страшный; Наваррских гор задумчивую важность, Гасконских утр серебряную тишь! Горька судьба, и горек хлеб изгнанья. Но горше их — мои воспоминанья… 49. Зверинец
Завел меня мой шкипер в цирк бродячий. Глазея в клетки, я зевал до плача. "Вот кобра. Ядовитей не сыскать!" — А ты слыхал про королеву-мать? "Вот страус. Не летает, всех боится". — Таков удел не только данной птицы. "Узрев опасность, прячет нос в песок". — И в этом он, увы, не одинок! "Вот крокодил, противная персона: Хитер и жаден." — Вроде д'Алансона… "Гиена. Свирепеет с каждым днем!" — А ты знаком с французским королем? Пойдем домой! Напрасно день потерян. Поверь мне: в Лувре — вот где нынче звери! 50. В изгнании
Огонь в камине, бросив алый блик, Совсем по-зимнему пятная стены, Трепещет меж поленьев — злобный, пленный. И он к своей неволе не привык. Во Франции — весна, и каждый куст Расцвел и пахнет трепетным апрелем. А здесь в апреле — сырость подземелья, Мир вымочен дождем, и нем, и пуст… Лишь капель стук по черепицам крыши Звучит в ночи. И сердце бьется тише — Смерть кажется желаннейшим из благ… Нет, не блеснуть уж вдохновенной одой: Родник души забит пустой породой. …И лишь рука сжимается в кулак. 51. Мечты
В семнадцать лет кто хочет умереть?.. Я думал: что мне лавры Ариосто [22] — Я гений сам! Я проживу лет до ста, А там посмотрим, стоит ли стареть. От дураков и слишком умных прячусь В седой парик, в грим старческих морщин, Чтобы никто, имущий власть и чин, Не разгадал вовек моих чудачеств. Жизнь исчерпав, свершу метаморфозу: Приму глубокомысленную позу И — бронзой став — издам последний вздох. …Сейчас мне двадцать. Я б хотел случайно Исчезнуть — так, чтобы осталось тайной, Под чьим забором блудный бард издох. 52. Ноктюрн
Маркизе Л. Прости, что я так холоден с тобой, — Все тот же я, быть может, — суше, строже. Гоним по свету мачехой-судьбой, Я столько видел, я так много прожил! Казалось — рушится земная твердь, Над Францией справляют волки тризну… Порой, как милость, призывал я смерть — За что и кем приговорен я к жизни?! …Когда забудут слово "гугенот" И выветрится вонь папистской дряни, Когда гиена Карл в гробу сгниет И кровь французов литься перестанет, — Тогда я снова стану сам собой. Прости, что я так холоден с тобой. 53. Химеры
Агриппе д`Обинье Ночь. Тишина. Бой башенных часов… Их ржавый стон так нестерпимо резок: В нем слышен труб нетерпеливый зов И злобный лязг железа о железо. Сквозь мглу я вижу, как, оскалив пасть, Друг друга разорвать стремятся кони; Как труп безглавый, не успев упасть, Несется вскачь в неистовой погоне… Гляди: Конде, как прежде, — впереди! В веселье яростном, коня пришпоря, Бросаюсь в это бешеное море; Или — погибни, или — победи! …Ни смерти, ни побед: одни мечтанья! Ночь. Тишина. Бессонница. Изгнанье. 54. Миниатюра
Маркизе Л. В моих руках — предмет заветных грез, Бесценный сувенир: миниатюра. Ее мне рыжий шкипер мой привез — Готов с него содрать за это шкуру! Какой-то бесталанный шарлатан Достоин счастья видеть Вас воочью, Вас рисовать! — тогда как Ваш Тристан Изольдой нежной бредит днем и ночью! Пока меня разлукой мучит бес, За два денье парижский Апеллес [23] Ваш тонкий профиль смеет пачкать кистью.. В душе вскипает бешенство и грусть: Que diable [24]! Хотя бы для того вернусь, Чтоб перевешать Ваших портретистов! 55. Четыре слова
Четыре слова я запомнил с детства, К ним рифмы первые искал свои, О них мне ветер пел и соловьи — Мне их дала моя Гасконь в наследство… Любимой их шептал я как признанье, Как вызов — их бросал в лицо врагам. За них я шел в Бастилию, в изгнанье, Их, как молитву, шлю родным брегам. В скитаниях, без родины и крова, Как Дон Кихот, смешон и одинок, Пера сломив иззубренный клинок, В свой гордый герб впишу четыре слова, На смертном ложе повторю их вновь: Свобода. Франция. Вино. Любовь. 56. Судьба моих посланий
Маркизе Л. Всю ночь Вы в Лувре. Не смыкали глаз: Бурэ, гавот… Проснетесь лишь в двенадцать. А в два — виконт! ("Доретта, одеваться!") Как я бешусь, как я ревную Вас! Потом, едва простившись со счастливцем, За секретер: в передней стряпчий ждет, Кюре и кружевница (та — не в счет) — До вечера поток визитов длится. А там — пора на бал. Садясь в карету, Вдруг вспомните: "А где ж письмо поэта? Когда прочту? Ни времени, ни сил!.." Письмо!.. Ваш рыжий кот, согнувши спину, Найдя комок бумаги у камина, На дело мой сонет употребил! 57. Казнь шевалье Бонифаса де Ла-Моль [25]
Народная толпа на Гревском поле Глядит, не шевелясь и не дыша, Как по ступеням скачет, словно шар, Отрубленная голова Ла-Моля… Палач не смог согнать с нее улыбку! Я видел, как веселый Бонифас, Насвистывая, шел походкой гибкой, Прощаясь взглядом с парой скорбных глаз. Одна любовь! Все прочее — химера. Друзья? — предатели! Где честь, где вера? Нет — лучше смерть, чем рабство и позор! …Вот мне бы так: шутя взойдя на плаху, Дать исповеднику пинка с размаху И — голову подставить под топор! 58 Alea jactaest [26]
Маркизе Л. Под страхом смерти мне запрещено Вернуться к Вам… Так для чего же мешкать? Что жить без Вас, что умереть — одно. Я встречу Смерть презрительной усмешкой. Зачем вступать с Ней в недостойный торг? Предсмертный страх сумею побороть я, Как поборол изгнания позор, И нищенские мысли и лохмотья, И голод, и пинки, и грубый смех, И холод злой ночных безлюдных улиц — Затем, чтоб Вы, украдкой ото всех, Мне одному еще раз улыбнулись!.. Что жить без вас, что умереть — одно. Что ж, я умру… Но хоть у Ваших ног! 59. Мятеж
На Оссу громоздили Пелион [27], Крича, взбирались по гранитным кручам, Ордой свирепой рвались в небосклон, Дубинами расталкивая тучи. Небесный Лувр был пламенем объят. Под гулкими ударами тарана Уже трещали скрепы райских врат, И задрожал впервые трон Тирана. Как удержалась Громовержца власть? Из мглы веков к потомкам донеслась Лишь сказка о бунтующих титанах… Не верят сказкам боги наших дней… — Ты слышал? Жив Прикованный Плебей: Вант осажден когортами кроканов [28]! 60. Возвращение
…И снова стонут зябнущие снасти. Слепые волны тычутся в борта. Куда плывем? Не видно ни черта. Ноябрь (опять ноябрь!). Ночь. Ненастье. Для ведьм, любовников и беглецов Не выдумаешь лучшую погоду! …Охрипший бас: «Ну, с Богом!» — Я готов: Плащ с плеч долой и — в ледяную воду! Прощай, мой шкипер! С плеч долой изгнанье, Эдикты, тюрьмы… В новые скитанья, Все корабли сжигая за собой! Прибой несет меня проходом узким. Вот… пальцы камень щупают: французский! Холодный, скользкий, — но такой родной… 61. Пепелище
Неубранное поле под дождем, Вдали — ветряк с недвижными крылами. Сгоревший дом с разбитыми глазами, Ребенок мертвый во дворе пустом… Ни звука, ни души. Один лишь ворон Кружит над трубами. Бродячий пес Меж мокрых кирпичей крадется вором. Забытый аркебуз травой зарос… Все выжжено. Все пусто. Все мертво. Чей путь руинами села украшен? Кто здесь прошел — паписты? Или наши? Как страшен вид несчастья твоего, О Франция! Ты вся в дыму развалин. Твои же сыновья тебя распяли… 62. Живой ручей
Маркизе Л. В сухих песках, в безжизненной пустыне Из недр земли чудесный бьет родник. Как счастлив тот, кто жадным ртом приник К его струе, к его прохладе синей! И смерти нет, и старости не знают, Где трав ковер волшебный ключ ласкает… Песком тоски, пустынею без края, Извечной Агасферовой тропой Бреду, гоним ветрами и судьбой. К твоим губам прильну — и воскресаю. Но горе мне! Испив нектар бессмертных, Я, как Тантал, не знаю забытья: Живой ручей, Любви источник светлый! Чем больше пью, тем больше жажду я! 63. Dum spiro…[29]
To lady T.V.L. Пока из рук не выбито оружье, Пока дышать и мыслить суждено, Я не разбавлю влагой равнодушья Моих сонетов терпкое вино. Не для того гранил я рифмы гневом И в сердца кровь макал свое перо, Чтоб Луврским модным львам и старым девам Ласкали слух рулады сладких строф! В дни пыток и костров, в глухие годы, Мой гневный стих был совестью народа, Был петушиным криком на заре. Плачу векам ценой мятежной жизни За счастье — быть певцом своей Отчизны, За право — быть Гийомом дю Вентре. 64. Крестьянский бог
Французов приучают к двум богам. Один подлаживается к богатым: Он любит власть и блеск, парчу и злато, Ему аббаты курят фимиам. Другой потрафить тщится беднякам: Вставать с зарей, трудиться до заката, Блюсти посты велит голодным свято, Привыкнуть к хамству, к нищете, к пинкам… Есть третий — вспыльчивый, но добрый Бог, Не слишком строгий к прегрешеньям нашим. Сам винодел. Он сам и землю пашет, Идя за плугом в золотых сабо; В вине и девках понимает вкус… Parole d’honneur [30] — вот истинный француз! 65. Старый ворчун
Люблю тайком прохожих наблюдать я И выносить им желчный приговор… Вот эта дама, скромно пряча взор, Куда спешит? — К любовнику в объятья! Ханжа-монах, прижав к груди распятье, В кабак идет, а вовсе не в собор. Проворно улепетывает вор, И вслед ему торговка шлет проклятья. Вон девушка с повадкою весталки Спешит за справкой к своднице-гадалке: "Мадонна! Отчего растет живот?!" А вот несчастный юноша бредет — Так нехотя, ну словно из-под палки: Не то к венцу, не то на эшафот. 66. В походе
Проклятый зной!.. Ругаясь по привычке, Взметая башмаками пыль дорог, Идем, идем… Ни выстрела, ни стычки. Я б отдал пять пистолей за глоток! Торчат ограды выжженных селений — Картина, надоевшая давно. Кто написал здесь: «Шатильон [31] — изменник»? Давай исправим: «Генрих Гиз — …дерьмо!» Хоть бы колодец! Чертова жара… Сюда б Ронсара: сочинил бы оду — Не про божественный нектар, про воду! А мне сейчас, клянусь, не до пера: Пишу пока свинцом. Чернила — порох. Да временами — мелом на заборах! 67. Отпущение грехов
Нотр-Дам де Шартр! Услышав твой набат, Склонив колено в набожном смиренье, Целую перст аббату. Но аббат Глаголет: "Сын мой, нет тебе прощенья! В твоих глазах я вижу Сатану, Твой рот — немая проповедь разврата, И весь твой лик — хвалебный гимн вину. Нет, этот лоб не целовать аббату!" О горе мне! Неужто не смогу я Святейшего добиться поцелуя И, грешник непрощенный, ввергнусь в ад?! Но, слава Господу, есть выход дивный: Когда тебе лицо мое противно, Святой отец, — целуй мой чистый зад! 68. Бродячий шарлатан
Спешите, люди добрые, купить-с! Ученый лекарь я, не чернокнижник: На дне бутылки вижу счастье ближних, Узнать могу я по глазам — девиц. Каков товар! Он исцеляет горе! Вот от дурного взора амулет, Вот для влюбленных — приворотный корень. Купи, пастух, — всего-то пять монет! Вот мушки шпанские — мужьям ленивым; Бальзам, настойки, эликсиры, сок! Вот мазь целебная — от жен сварливых! От блох и попрошаек порошок! Кому чего? От всех недугов лечим: Больных — добьем, здоровых — искалечим! 69. Жижка [32] нашего полка
До берега мне суждено доплыть: Долготерпенье исчерпавши, боги Пошлют Агриппе смерть на полдороге, Обрежут Парки трепетную нить. Покроет олимпийца пыль и плесень… Ну что ж, друзья! Не надо лишних слов, Ни залпов пушечных, ни скорбных песен. Взамен бессмертья символов, венков Попросим нашего мажортамбура Благоговейно снять с поэта шкуру И ею барабан свой обтянуть. Заслышит враг в пронзительной шагрени Трескучий бред Агриппиных творений — Его сразит смертельный страх и жуть! 70. Нинон
Печален перезвон колоколов. Прелестную Нинон несут в могилу… Сто человек рыдают. Все село, Идя на кладбище, скорбит о милой. Сказал кюре: "О дочь моя, прощай! Ты долг свой выполнила перед нами… Прими, Господь, святую душу в рай — За доброту к нам, грешным. Amen!" Сто человек рыдали над могилой, И каждый бормотал себе под нос: "Ни разу мне Нинон не изменила. За что ж ты, Господи, ее унес?!" А муж сказал, наваливая камень: "За сто ослов, украшенных рогами". 71. Алхимия стиха
Моря и горы, свадьбы и сраженья, Улыбки женщин — и галерный ад, Цветов пьянящий запах, трупный смрад, Экстаз побед — и горечь поражений… Как изготовить эликсир стиха? К двум унциям тоски — три драхмы смеха; Досыпь стеклянным шарантонским эхом, На угли ставь — и раздувай меха. Весь божий мир сейчас в твоем владенье: Одним поэтам свойственно уменье Влить в грани рифм бессонный жар души. Плесни в огонь кипящим маслом злобы. Свинец иль золото получишь? — Пробуй! Боишься неудачи? — Не пиши. 72. Пополнение
Нет, друг, — ты для убийства молод слишком. Хотя, признаться, в прежние года Встречались мне ребята — хоть куда! Вот помню случай: был такой мальчишка, Не зря прозвали Петушком его! Когда в Париже «ересь истребляли», Паркет покрылся кровью в луврском зале… Папистов было три на одного. Пьер ле Шатле был там… Он был так молод Тринадцать лет! Ведь он еще не жил! Пять негодяев мальчик уложил, Пока ударом в спину был заколот… Ты сжал кулак… не плачешь? Значит, понял. Дай пять: ты принят в эскадрон. — По коням! 73. Кузнецы
Агриппе д'Обинье На площади, где кумушки судачат, А я торчу в харчевне день за днем, Циклоп-кузнец подковывает клячу У горна с добрым золотым огнем. Пыхтит над мехом юркий подмастерье, Кобылу держит под уздцы солдат… Сдается мне (иль это суеверье?) — Я видел это сто веков назад: Вот так Вулкан ковал оружье богу, Персей Пегаса снаряжал в дорогу, И фавн-чертенок раздувал меха, А фавн-поэт, любимец Аполлона, В такт молота по наковальне звона Ковал катрены своего стиха… 74. Вместо причастия
Когда червям на праздничный обед Добычей лакомой достанусь я — О, как вздохнет обрадованный свет — Мои враги, завистники, друзья! В ход пустят пальцы, когти и клыки: С кем спал, где крал, каким богам служил… Испакостят их злые языки Все, чем поэт дышал, страдал и жил. Лягнет любая сволочь. Всякий шут На прах мой выльет ругани ушат. Пожалуй, лишь ростовщики вздохнут: Из мертвого не выжмешь ни гроша! Я вам мешаю? Смерть моя — к добру? Так я — назло! — возьму и не умру. 75. Урок фехтования
По счету «раз!» готовь рапиру в бой. На «два» — нога вперед, клинки скрестились. Парируй: «три!» — рука над головой. Держись прямей, не забывай о стиле! Пти-Жан когда-то увлекался квартой, Вот так: удар, скольженье, взмах, укол. Ого! Видать, и ты боец азартный! Отлично, мальчик, — значит, будет толк. Теперь смотри — так дрался Поль Родар: Шаг в сторону, отвод, прямой удар! Но сей прием всегда держи в секрете… Еще одно: коль хочешь бить, как лев, Придать руке уверенность и гнев — Представь, что твой противник — Генрих Третий. 76. По стопам Эндимиона [33]
Застыло утро в нежном забытьи… Склонившись над водою, с удивленьем Ты любовалась двойником своим — Кокетливым, лучистым отраженьем. Какое колдовство таит вода! То — младшая сестра твоя, наяда! Твое лицо пытаясь увидать, Я бросил в воду камень из засады. Пошли круги, и замутилась гладь. Скорее — вплавь, в погоню за прекрасной! Стыдливые мольбы твои напрасны — О нежная, моей должна ты стать! …Кой черт! Я — перед мраморной Дианой. Довольно! Больше пить с утра не стану. 77. Аграрные реформы
С врагами справится любой дурак — От благодетелей избавь нас, Боже! — Гласит пословица. И впрямь, похоже, Что добрый — бедному опасный враг. Купив ослу зеленые очки, Мякиной Жак кормил его досыта, Осел чуть не вылизывал корыто. Жак ликовал: любуйтесь, мужички! На сене Жак немало сэкономил: Осел привык к опилкам и соломе. Но через месяц почему-то сдох. …Горя любовью к ближнему, сеньоры Ввели оброки, отменив поборы. Ликуй, крестьянин!.. но ищи подвох. 78. Странная любовь
Ты встречи ждешь, как в первый раз, волнуясь, Мгновенья, как перчатки, теребя, Предчувствуя: холодным поцелуем — Как в первый раз — я оскорблю тебя. Лобзание коснется жадных губ Небрежно-ироническою тенью. Один лишь яд, тревожный яд сомненья В восторженность твою я влить могу… Чего ж ты ждешь? Ужель, чтоб я растаял В огне любви, как в тигле тает сталь? Скорей застынет влага золотая И раздробит души твоей хрусталь… Что ж за магнит друг к другу нас влечет? С чем нас сравнить? Шампанское — и лед? 79. Отцу семейства
С тех пор, как ты оставил эскадрон, Я не писал еще тебе, приятель. И если б не стеченье обстоятельств, Еще сто лет не брался б за перо. Но видишь ли… Не знаю, как начать я… Ты помнишь Непорочное зачатье? Так вот: такой евангельский курьез И нас постиг. Мы тронуты до слез! Прими, Агриппа, наши поздравленья: Ты стал отцом по Божьему веленью, И я — твой кум (к чему я не пригож!). Ты думаешь — смеюсь? Помилуй, что ты! У нашей маркитантки, у Шарлотты, Родился сын… Он на тебя похож. 80. Въезд Генриха IV в Париж
Со всех церквей колокола гремят. Победный легион изображая, Идут солдаты по двенадцать в ряд: Наш доблестный король в Париж въезжает! Как дешев нынче стал триумф такой: «Король — католик! Отворяй ворота!» Черт с ними, с сотней тысяч гугенотов. Расставшихся в сраженьях с головой!.. Соборы. Башни. Скаты острых крыш… «Ты что, опять извлек перо, повеса?» — Да, государь: я воспеваю… мессу! …Цветы, Девчонки… Здравствуй, мой Париж! А из толпы кричат: «Пошла потеха! Соседи, прячьте жен — Анри приехал!» 81. Жертва зависти
Прошли сраженья. Заживают раны… Увидев мой простреленный камзол И взгляды восхищенных парижанок, Агриппа был неимоверно зол. Но не теряться же! — Свою квартиру Он за ночь превратил в кромешный ад, Изрешетив парадный свой наряд Из пистолета — чуть ли не мортиры,— И в зеркало скосил пытливый глаз. А льстивое стекло солгало враз: — Какое мужество! Какая сила! …Мы вечером нахохотались всласть, Когда Марго участливо спросила: — Неужто… моль в Париже завелась? 82. Впервые на коленях
Вентре угрюм — как пьяный гугенот, Нечаянно попавший в лапы Гизу. Подумать только: он вина не пьет! Он о сонетах позабыл, маркиза! Пугаются сорбоннские врачи: Он бредит наяву, он тощ, как призрак… Его болезнь сумеет излечить Один бальзам: ваш поцелуй, маркиза! О, сжальтесь! Жизнь его — на волоске. Все чаще повторяет он в тоске: «Любовь и смерть — нет лучшего девиза!» Еще неделя, и Гийом погиб: Не смерть страшна, а Фор-л'Эвек [34] (долги!) Его спасет лишь ваше «Да!», маркиза! 83. Рассуждения слуги
У всякого свои предубежденья! Вас злит лорнет, месье, иных — сабо, А, скажем, господина моего — Все, что к рогам имеет отношенье. На днях он выбил изобилья рог Из рук фарфоровой богини счастья. Над Зодиаком, к счастью, он не властен — А то бы сбил созвездье Козерог! Шарахается прочь рогатый скот, Когда навстречу стаду он идет, И прячет свой рожок пастух, бледнея… Месье, кладите шляпу на кровать: Рога в передней велено убрать. Ох, мне уж эти узы Гименея! 84. Судьба одного памятника
Задорным кружевом гасконских рифм Всю исписав, что под рукой, бумагу, Всё, что положено, до дна допив, Зевну от скуки — и в могилу лягу. Всплакнувши над «собратом» для приличья, На крест перо и шпагу водрузя, Сам д'Обинье споет дискантом бычьим Горячий дифирамб — своим друзьям. Затем, оповестив страну и двор, Среди поклонников устроит сбор На памятник любимому поэту. Но монументу бить не суждено: Проект Агриппа спрячет под сукно И — без меня, увы! — пропьет монету. 85. День св. Генриха
От залпов пушечных дрожит земля. Кричат герольды в переулках грязных — Сегодня именины короля! Всех парижан зовет Анри на праздник! Огромные столы на площадях Трещат, заваленные снедью разной. Быков и куриц жарят на кострах — Бесплатный аромат прохожих дразнит. И для поэтов жаркая пора: Потея над цветистым мадригалом, Малерб изгрыз сто двадцать два пера. И я блеснул бы, да таланту мало: Кормить Пегаса нечем стало мне. Овес-то, сами знаете, — в цене! 86. Критикам Агриппы
Кто право дал над Гением глумиться Тупому попугаю и свинье? Как смеете, чернильные мокрицы, Ругать при мне Агриппу д'Обинье? Из всех поэтов — д'Обинье поэт! В его руках воскресла древних лира. Его стихам — взлетать над клеткой мира, Ломая крыльями преграды лет! А вам — клевать навоз вороньим клювом. Мне одному бранить его дано, Ему — меня. Другим — запрещено! Прочь руки от Агриппы, говорю вам! Quod licet Jovi, это значит — нам, Non licet bovi — вам, слепым ослам! [35] 87. Под знаком Кадуцея [36]
Мир начался с торговли: дед Адам За яблоко расстался с райским садом. Христос был продан выгодней куда — За тридцать серебром, с доставкой на дом. С тех пор торгуют все по мере сил: Попы, юристы, сводники, маркизы… А Клеопатре головой платил За ночь любовник — вот дороговизна! С Наваррским закупили как-то мы Париж, Марго и десять лет тюрьмы — Всего лишь за обедню — просто чудо! …А в наши дни потерян всякий стыд: За тридцать су всю Францию сулит Испанцам некий Генрих Гиз, иуда! 88. В таверне
Агриппе д'Обинье Хозяйка раскраснелась у огня. Гасконец тощий, отрезвев от злости (Он проиграл и плащ, и шпагу в кости), Кричит: "До нитки обобрал меня!" Трудясь над жирным крылышком индюшки, Вздыхает, пОтом исходя, монах: "Святой Мартин! Опять ни капли в кружке! Sic transit… Эй, хозяюшка, — вина!" Жонглер бродячий бьет мартышку спьяна. О чем-то врет раскрывшим рот крестьянам Ландскнехт в камзоле четырех мастей…[37] Так жизнь течет. Все словно ждут свершенья — По воле рока, по вождей веленью, По прихоти игральных ли костей… 89. De profundis [38]
Свожу концы с концами еле-еле: Залез в долги я по уши опять. Пришли взаймы мне хоть пистолей пять До пятницы на будущей неделе! Я с воскресенья безнадежно пуст, И кошелек мой тем же самым болен. Пришли взаймы хотя бы пять пистолей, Коль есть в тебе хоть капля добрых чувств! Жениться с горя? — Лучше лечь в могилу! Пришли мне хоть пистолей пять взаймы! Фортуна-потаскушка изменила — Я просто чудом избежал тюрьмы… Что делать мне? — Схватить перо осталось И написать тебе: читай с начала! 90. Шестое чувство
В шальной калейдоскоп фортуны-шлюхи Весь я не погружался ни на миг: Я видел все, я слышал, щупал, нюхал, Я пробовал от скуки на язык — Все вскользь… Увы, казалось: только снится Мирских делишек пестрый карнавал! Я лишь Свободы робкие зарницы Шестым чутьем угадывал, искал… Пять чувств оставил миру Аристотель. Прощупал мир я вдоль и поперек, И чувства все порастрепал в лохмотья — Свободы отыскать нигде не смог. Пять чувств кормил всю жизнь я до отвала, Шестое чувство — вечно голодало. 91. Бывшему другу
Я был тебе как пилигриму — посох, Как бунтарю — оружие в бою: Припомни, как связал я жизнь свою С твоей, король-солдат, король-философ! Как спали вместе на земле сырой, Одним плащом истрепанным укрыты… А помнишь, как — с гитарой под полой — Мы пробирались к окнам Маргариты? Я был оруженосцем, другом, тенью… Теперь ты стал французским королем. Боюсь я, скучно будет нам вдвоем! Зачем тебе Гийом? Для развлеченья? Довольно! Льстить и врать, как сивый мерин, И быть твоим шутом — я не намерен. 92. Преждевременное ликование
