Долгая смерть Лусианы Б.

Гильермо Мартинес

Долгая смерть Лусианы Б

В физике действие равно противодействию, но в области морали противодействие всегда сильнее. Обман вызывает презрение, презрение — ненависть, ненависть — убийство.

Джакомо Казанова «История моей жизни»

Глава 1

Телефонный звонок раздался в воскресенье утром, вырвав меня из глубокого забытья. «Это Лусиана», — прошелестело в трубке. Наверное, она думала, я сразу ее узнаю, но, когда я в недоумении повторил ее имя, она назвала фамилию, отозвавшуюся в памяти далеким и невнятным эхом, после чего уже несколько раздраженно объяснила, кто она такая. Лусиана Б. Девушка, которой я диктовал. Конечно, я ее помню. Неужели прошло уже десять лет? Да, почти десять, и она рада, что я по-прежнему живу там же, однако голос ее звучал совсем нерадостно. После небольшой паузы она спросила, можно ли со мной повидаться. Ей необходимо со мной повидаться, добавила она чуть ли не с отчаянием, и я не смог отказаться, хотя сперва такая мысль у меня мелькнула. «Конечно, почему бы и нет, — сказал я, несколько встревоженный, — а когда?» — «Когда сможешь, но только побыстрее». В нерешительности я окинул взглядом комнату, где вопреки закону энтропии царил неизменный беспорядок, затем посмотрел на часы, стоявшие на ночном столике. «Если это вопрос жизни и смерти, может быть, сегодня часа в четыре у меня?» На другом конце провода я услышал всхлип и прерывистый вздох, словно она пыталась сдержать рыдание. «Извини, — пробормотала она, — но это действительно вопрос жизни и смерти. Ты ведь ничего не знаешь, да? Никто не знает. Никто не понимает». Казалось, она вот-вот расплачется, но все-таки ей удалось справиться с собой. После короткого молчания она произнесла едва слышно, будто имя далось ей с трудом: «Это связано с Клостером. — Затем, предупреждая мои вопросы и, видимо боясь, что я передумаю, сказала: — В четыре я буду у тебя».

Десять лет назад в результате нелепого несчастного случая я сломал правое запястье, и кисть заковали в гипс до самых кончиков пальцев. Приближался срок сдачи в издательство моего второго романа, а я мог представить лишь черновик — две толстые тетради на спиралях, исписанные жутким почерком, да еще со вставками, стрелками и исправлениями, которые никто, кроме меня, разобрать был не в силах. После недолгих размышлений мой издатель Кампари вспомнил, что некоторое время назад Клостер решил диктовать свои романы и нанял для этого молоденькую девушку, настолько совершенную во всех отношениях, что он считал ее одним из самых ценных своих приобретений.

— Но захочет ли он мне ее одолжить? — спросил я, боясь поверить в такую удачу.

Имя Клостера, хотя мой собеседник запросто спустил его с заоблачных высот на наш более чем скромный уровень, меня впечатлило. Недаром ведь единственным украшением кабинета Кампари служила обложка первого романа Клостера, выполненная в виде картины.

— Конечно, не захочет, но он сейчас за границей, и до конца месяца его не будет. Уединился в одном писательском пансионе и правит там очередной роман, как всегда делает перед публикацией. Он не взял с собой жену, и я не думаю, — Кампари подмигнул мне, — что она на время уступила свое право собственности и позволила ему захватить с собой секретаршу.

Он при мне позвонил Клостеру домой, рассыпался в пылких приветствиях, очевидно, перед женой, покорно выслушал, скорее всего, ее жалобы, терпеливо подождал, пока она найдет нужное имя, и наконец записал номер телефона на клочке бумаги.

— Ее зовут Лусиана, — сказал он, — но будь осторожен, ты ведь знаешь, Клостер — наша священная корова, поэтому девушку нужно вернуть в конце месяца в целости и сохранности.

Благодаря этому короткому разговору мне удалось заглянуть в тщательно охраняемую частную жизнь самого молчаливого писателя страны, где писатели только и делают что болтают. Слушая Кампари, я не переставал вслух удивляться. Неужели у этого жуткого Клостера есть жена и он настолько буржуазен, что держит секретаршу?

— У него и дочка есть, которую он обожает, — добавил Кампари, — она родилась, когда ему было почти сорок. Я раза два встречался с ними по пути в парк. Никогда не скажешь, что он любящий отец семейства, правда?

Хотя в то время Клостер еще не был раскручен и широкая публика его не знала, уже давно поговаривали, что он всех заткнет за пояс. Первая же книга показала, насколько он значительнее и оригинальнее всех остальных. Молчание, в которое он погружался между двумя романами, напоминало грозное молчание кота, наблюдающего за мышиной возней. Теперь после каждого нового произведения Клостера мы задавались вопросом, не как он это сделал, а как ему удалось сделать это снова. К тому же, к сожалению, он не был так уж стар и далек от нашего поколения, как нам хотелось бы. Мы утешались тем, что Клостер просто выродок, отвергнутый людьми и замкнувшийся в злобном одиночестве, и вид его не менее ужасен, чем у героев его книг. Возможно, прежде чем стать писателем, он поработал судмедэкспертом, или изготовителем мумий в музее, или шофером на катафалке. Недаром он выбрал в качестве эпиграфа к одному из своих романов пренебрежительные слова Голодаря из рассказа Кафки: «…я никогда не найду пищи, которая пришлась бы мне по вкусу. Если бы я нашел такую пищу… я бы не стал чиниться и наелся бы до отвала, как ты и как все другие».[1] В тексте на обложке его первой книги говорилось, что он немного «немилосерден» в своих наблюдениях, однако по прочтении нескольких страниц становилось ясно: Клостер не просто немилосерден — он беспощаден. Его романы с первых же абзацев ослепляли, как автомобильные фары на дороге, а когда ты спохватывался, что уподобился парализованному страхом зайцу и способен лишь завороженно перелистывать страницы, было уже слишком поздно. Казалось, его истории безжалостно взламывали защитные механизмы сознания и ворошили глубоко запрятанные страхи, словно автор обладал тайной способностью к трепанации, но проделывал ее необычайно тонкими инструментами. Его романы не были, строго говоря, детективными, хотя так было бы спокойнее — ничто не мешало бы нам осуществить свою заветную мечту и сбросить его со счетов как обычного автора обычных детективов. Нет, они являлись воплощением зла в наиболее чистом его проявлении, и если бы слово порочный не было настолько затаскано и выхолощено благодаря телесериалам, оно лучше всего определяло бы его произведения. Несомненно, все это нас задевало, и в разговорах о нем мы были предельно сдержанны, словно оберегали какую-то тайну, изо всех сил стараясь, чтобы она не просочилась «наружу». Даже критики не знали, как его преподнести, и, боясь показаться чересчур восторженными, мямлили что-то насчет «слишком» хорошего слога и стиля. И они были правы: Клостер писал слишком хорошо, непостижимо хорошо. Любая сцена, любой диалог, любая концовка повергали меня в уныние, и сколько бы я ни пытался «проникнуть» в этот механизм, я всегда приходил к выводу, что такое мог написать только человек с больным воображением, одержимый манией величия и потому взявший на себя смелость так вольно распоряжаться жизнью и смертью. Неудивительно, что десять лет назад рассказ о «совершенной во всех отношениях» секретарше этого маниакального перфекциониста чрезвычайно заинтриговал меня.

Я позвонил ей, как только вернулся домой, — ровный, безмятежный, вежливый голос, — и мы условились о встрече. Открыв дверь, я увидел высокую худую девушку, серьезную, но улыбчивую, с высоким лбом и стянутыми в конский хвост каштановыми волосами. Привлекательная? Очень, и к тому же неприлично молодая, похожая на студентку-первокурсницу, только что вышедшую из душа. Джинсы, свободная блузка, на запястье — разноцветные ленточки, туфли со звездочками без каблуков. Мы молча улыбались друг другу в тесноте лифта: ровные белоснежные зубы, чуть влажные на концах волосы, запах духов… Дома мы сразу договорились о времени и оплате. Положив сумочку, она тут же села на вращающийся стул перед компьютером и длинными ногами слегка крутила его, пока мы разговаривали. Карие глаза, умный, быстрый, порой насмешливый взгляд. Да, серьезная, но улыбчивая.

В первый день я диктовал два часа подряд. Она печатала внимательно, уверенно и без ошибок, что было настоящим чудом. Казалось, ее руки почти не двигались, однако она сразу приспособилась к моей диктовке и ни разу не сбилась. Неужели действительно совершенная во всех отношениях? Ближе к тридцати годам я приобрел привычку при взгляде на женщину с безжалостным равнодушием представлять, как она будет выглядеть через энное количество лет, вот и сейчас кое-что для себя отметил. Например, ее зачесанные назад волосы были очень тонкими и ломкими, а пробор — чересчур широким (я диктовал стоя, потому и разглядел). Еще я обратил внимание, что подбородок у нее очерчен не так четко, как бывает в этом возрасте, а легкая выпуклость таит в себе угрозу превращения его с годами в двойной. Прежде чем она села, я успел заметить в ее фигуре типично аргентинскую асимметричность в виде чересчур широких бедер, еще только намечающуюся, но неизбежную. Конечно, это произойдет очень нескоро, пока же балом правит молодость. Когда я открыл первую тетрадь и приготовился диктовать, она, выпрямившись, прислонилась к спинке стула, и, к сожалению, подтвердилось то, что я предполагал с первого взгляда: блузка болталась на ее плоской, как доска, груди. Не стало ли это обстоятельство для Клостера убедительным, если не решающим, аргументом? Ведь он был женат и вряд ли осмелился бы представить своей супруге восемнадцатилетнюю нимфу с пышными формами. Кроме того, он собирался работать, и прелестный девичий профиль, приятный для созерцания и не отвлекающий от дела, как нельзя лучше подходил для этой цели и оберегал от сексуального волнения, которое непременно возникло бы, будь у него перед глазами другие, гораздо более опасные контуры. «Интересно, — спросил я себя, совсем как Песоа,[2] — рассуждал ли Клостер именно так или это только я такой негодяй?» В любом случае выбор его я одобрил.

В какой-то момент я предложил выпить кофе. Она поднялась с той непринужденностью, с какой вообще вела себя в моем доме, и сказала, указав на гипс, что сама все приготовит, если я покажу, где что стоит. Тут она заметила, что Клостер непрерывно пил кофе (правда, назвала своего патрона не по фамилии, а по имени, и я задался вопросом, насколько они близки), и первое указание, которое он ей дал, касалось его приготовления. В первый день я больше ничего не стал спрашивать о Клостере, поскольку был так заинтригован, что решил потерпеть, пока мы познакомимся поближе. Зато, занимаясь поисками чашек и блюдец, Лусиана рассказала почти все, что мне вообще удалось о ней узнать. Она действительно училась в университете, на первом курсе. Поступила на биологический, но, возможно, после изучения обязательных предметов сменит специальность. Есть папа, мама, старший брат — студент последнего курса медицинского факультета, младшая сестренка семи лет, о которой она упомянула с какой-то непонятной улыбкой, мол, надоеда, но очень забавная. Бабушка, уже несколько лет живущая в доме для престарелых. Упомянутый мимоходом жених без имени, с которым она начала встречаться год назад. Что у нее было с этим женихом? Я пару раз довольно цинично пошутил, и она рассмеялась, из чего я сделал вывод, что было всё. Раньше она занималась танцами, но после поступления в университет перестала. Тем не менее у нее сохранилась хорошая осанка, а, когда она стояла прямо, ноги непроизвольно занимали первую позицию. Один раз по студенческому обмену съездила в Англию — получила стипендию в своем колледже, где преподавание велось на двух языках. Ну что ж, подумал я, милая, достойная дочь своих родителей, образованная и воспитанная, образцовая представительница аргентинского среднего класса, начавшая работать гораздо раньше своих подруг. Я спросил себя, но не ее, в чем тут дело, хотя, возможно, это было лишь признаком взрослости и независимости, к которой она, судя по всему, стремилась. Во всяком случае, в тех небольших деньгах, о которых мы договорились, Лусиана точно не нуждалась: она была бронзовой после долгого лета, проведенного на море, в Вилья-Хесель, где у родителей был свой дом, а ее сумочка наверняка стоила дороже моего дряхлого компьютера.

Я подиктовал еще пару часов, и она лишь раз выдала свою усталость: во время очередной паузы наклонила голову сначала в одну сторону, потом в другую, и ее прелестная шейка сухо хрустнула. Когда время работы закончилось, она встала, собрала и вымыла чашки, оставив их на раковине, на прощание коротко поцеловала меня в щеку и ушла.

Так и повелось: мимолетный поцелуй при встрече, брошенная на диван сумочка, два часа диктовки, кофе, быстрый веселый разговор в тесноте кухни, еще два часа диктовки, в какой-то момент обязательный наклон головы вправо-влево — движение, вызванное усталостью, но соблазнительное, — и сухой хруст позвонков. Со временем я изучил ее одежду, разные выражения лица, порой слегка заспанного, заколки в непослушных волосах, тайнопись макияжа. В один из таких обычных дней я спросил ее о Клостере, хотя теперь она интересовала меня гораздо больше, чем он, тоже казалась совершенной во всех отношениях, и я придумывал всякие невероятные способы, чтобы оставить ее у себя. Однако Клостер, насколько я мог понять, в качестве работодателя также был само совершенство. Он учитывал расписание ее экзаменов, да и платил в два раза больше, чем я, и она не преминула тактично мне об этом сообщить. «Но что он за человек, этот таинственный мистер К.?» — настаивал я. «А что именно ты хочешь узнать?» — растерянно спросила она. Естественно, я хотел узнать всё. Разве ей неизвестно, что писатели — профессиональные сплетники? «Друзей у него нет, — объяснил я, — он не дает интервью, а его фотографии уже давно исчезли с обложек его книг». Казалось, это ее удивило. Конечно, она несколько раз слышала, как он отказывался от встреч с журналистами, но вряд ли он что-то скрывает. Ему немного больше сорока, он высокий, худой, в молодости был пловцом на длинные дистанции, в его кабинете хранятся фотографии, медали и кубки той поры, и он до сих пор иногда допоздна плавает в бассейне какого-то клуба неподалеку от дома.

Она очень осторожно подбирала слова, стараясь быть нейтральной, но, может быть, он все-таки кажется ей интересным? Высокий, худой, с мощной спиной пловца, прикинул я и напрямик спросил, привлекательный ли он мужчина. Лусиана засмеялась, словно уже думала об этом и для себя решила, что нет, а потом с оттенком возмущения добавила, что он ей в отцы годится. Кроме того, сказала она, он очень серьезный. Они работали каждый день по четыре часа без перерыва. У него красивая четырехлетняя дочка, которая дарила Лусиане рисунки и хотела сделать ее своей сестрой. Пока они работали, девочка играла одна в комнате рядом с кабинетом, расположенным на первом этаже. Жена никогда туда не приходила, что казалось ей немного странным, да и вообще Лусиана видела ее всего-то пару раз. Иногда она что-то кричала дочери или звала ее сверху. Возможно, у нее депрессия или какая-то другая болезнь, во всяком случае, значительную часть дня она, видимо, проводила в постели. Дочкой занимался в основном отец, поэтому работу всегда заканчивали так, чтобы он успел сходить с ней в парк. А как они работали? Он тоже диктовал ей по утрам, но в отличие от меня часто надолго замолкал. А еще все время ходил по комнате, словно по клетке: то в один угол, то в другой, то встанет у нее за спиной, и без конца пил кофе, о чем она мне уже говорила. За день они делали не более полстраницы. Он исправлял каждое слово, заставляя ее по нескольку раз перечитывать одну и ту же фразу. А что он писал? Новый роман? И на какую же тему? Да, это был роман об убийствах на религиозной почве, по крайней мере, она так поняла из того, что успела напечатать. Она даже взяла у своего отца Библию с комментариями, чтобы он мог сравнить какой-то перевод. «А что он сам думал о себе?» «Что ты имеешь в виду?» — спросила она. «Считал ли он себя лучше всех?» Она ненадолго задумалась, словно пыталась вспомнить брошенное невзначай слово или замечание. Ей кажется, он никогда не говорил о своих книгах, но однажды, когда они в десятый раз вернулись к какой-то фразе, сказал, что писатель должен быть одновременно и навозным жуком, и Богом.

Заплатив ей в конце первой недели оговоренную сумму, я поразился тому, какой интерес в ней пробуждают деньги, как тщательно она их пересчитывает, с каким удовлетворением и как аккуратно прячет. Это открытие вкупе с ранее сделанным ею замечанием о том, сколько платил ей Клостер, заставило меня прийти к неожиданному и несколько тревожному выводу: деньги для прекрасной Лусианы имеют большое значение.

Что произошло потом? Кое-что произошло… Вдруг в разгар марта вернулось лето, дни стояли очень жаркие, и Лусиана сменила блузки на короткие маечки, оставлявшие открытыми не только плечи, но и часть спины и живота. Когда она наклонялась к экрану, я видел мягкий изгиб позвоночника, а в ложбинке, между майкой и брюками, — завиток светло-каштановых, почти русых волосков, которые спускались ниже, к соблазнительному треугольничку трусиков. Делала ли она это нарочно? Конечно нет. Все оставалось вполне невинным, и мы по-прежнему смотрели друг на друга невинными глазами и в тесноте кухни по-прежнему старательно избегали случайных прикосновений. Но в любом случае это было новое и весьма приятное развитие событий.

В один из таких жарких дней, склонившись над ней, чтобы прочитать на экране какую-то фразу, я без всякой задней мысли положил левую руку на спинку стула, а она, до этого сидевшая прямо, почему-то слегка откинулась назад, так что ее плечо мягко прижало мои пальцы. Ни она, ни я не отодвинулись, чтобы прервать это первое прикосновение — робкое, но продолжительное, — поэтому до первого перерыва я неподвижно стоял около нее, пальцами ощущая, словно некий прерывистый сигнал, пульсацию ее крови и жар ее кожи, струящийся от шеи к плечам. Пару дней спустя я начал диктовать первую в моем романе по-настоящему эротическую сцену. Когда мы закончили, я попросил ее вслух прочитать этот кусок, заменил одни слова на другие, более грубые, и попросил прочитать еще раз. Она отнеслась к моей просьбе с обычным спокойствием, и в ее голосе, даже в самых откровенных местах, не чувствовалось ни малейшего смущения, однако кое-какая напряженность между нами все-таки возникла. Чтобы как-то выйти из положения, я сказал, что Клостер наверняка не диктовал ей ничего подобного. Она взглянула на меня безмятежно и чуть иронически и ответила, что Клостер диктовал ей вещи и похуже. Однако это «похуже» прозвучало так, словно на самом деле она считала их несравненно лучше. На губах ее застыла слабая улыбка, будто она вспоминала что-то, и я воспринял это как вызов. Диктуя, я терпеливо ждал, пока она наклонит голову вправо-влево, и когда наконец услышал сухой хруст, скользнул рукой ей под волосы, в ложбинку между позвонками, и слегка надавил на них. Если раньше я всеми силами старался до нее не дотрагиваться, то теперь дотронулся весьма решительно, хотя и попытался представить свое движение как непреднамеренное. Думаю, она была поражена, да я и сам себе удивлялся. Она убрала пальцы с клавиатуры и замерла, едва дыша и не поворачивая головы, так что я не мог понять, ждет ли она чего-то еще или недовольна случившимся.

— Когда мне снимут гипс, я сделаю тебе массаж, — сказал я и убрал руку на спинку стула.

— Когда тебе снимут гипс, я больше не понадоблюсь, — ответила она, по-прежнему не оборачиваясь и растерянно улыбаясь, будто была готова в случае чего сбежать, но еще не решила, хочется ли ей этого.

— Я в любой момент могу еще что-нибудь себе сломать, — произнес я и посмотрел ей в глаза.

Она тут же отвела взгляд.

— Все равно ничего не получится, ты же знаешь, Клостер возвращается на следующей неделе, — сказала она бесстрастно, словно хотела осторожно заставить меня отступить. Или воздвигала еще одну преграду, чтобы проверить?

— Клостер, Клостер, — проворчал я. — Разве это справедливо, что у Клостера есть всё?

— Вряд ли у него есть всё, что ему хотелось бы иметь, — сказала она.

Она произнесла это своим обычным спокойным тоном, но в голосе ее я уловил оттенок гордости, источник которой понять пока не мог. Возможно, она надеялась меня утешить, но добилась обратного, затронув еще одну раздражающую тему. Выходит, у этого серьезного Клостера все-таки были какие-то несерьезные виды на малышку Лусиану. Судя по тому, что я услышал, он, похоже, уже сделал первый ход. И Лусиана вовсе не намерена хлопать перед его носом дверью, а, наоборот, собирается возвращаться к нему. Даже если Клостер, которому я никогда не завидовал сильнее, чем сейчас, еще не получил ее целиком, у него каждый день будет такая возможность. Ведь помимо гордости, заставляющей отвергать, Лусиана наверняка обладает гордостью иного рода, и он не преминет этим воспользоваться. Разве она не в том возрасте, когда женщина, только-только простившись с отрочеством, стремится испробовать свою привлекательность на разных мужчинах?

Вот какой вихрь мыслей вызвала несколько необычная интонация ее голоса, но только я собрался задать вопрос, как она, слегка покраснев, заявила, что не хотела сказать ничего, кроме того, что сказала: никто, даже Клостер, не может иметь всё. Повторив эту фразу, она замкнула круг, и я вынужден был признать, что мне не удалось ничего добиться, а ей удалось меня обескуражить. Повисло неловкое молчание, и вдруг она совсем другим, едва ли не заискивающим тоном спросила, не следует ли нам продолжить работу. Немного пристыженный, я начал искать в рукописи нужную строчку. Я был страшно недоволен собой: пытаясь выведать что-то о Клостере, я, возможно, упустил собственный шанс. Впрочем, был ли он у меня? После первого прикосновения, несмотря на ее строгий вид, мне казалось, что был, но с возобновлением работы это ощущение исчезло, будто разум заставил нас отойти на прежние позиции. Однако, собирая перед уходом сумку, она бросила на меня быстрый взгляд, словно хотела в чем-то удостовериться или давала понять, что прикосновение не прошло бесследно. Этот взгляд в очередной раз привел меня в замешательство, так как мог означать и то, что она не держит на меня зла, но предпочитает забыть о случившемся, и то, что все еще возможно.

Я с нетерпением ждал следующего утра. Месяц скоро заканчивался, и я вдруг понял, что через пару дней Лусиана исчезнет из моей жизни. Открыв ей дверь, я сразу стал искать, изменилось ли со вчерашнего дня что-нибудь в ее лице или внешности — чуть больше косметики, чуть меньше одежды, — но если она и приложила усилия, так только к тому, чтобы выглядеть как всегда, и вполне в этом преуспела. Тем не менее «как всегда» уже не было. Мы заняли свои места, и я начал диктовать последнюю главу романа, спрашивая себя, не разбередит ли неотвратимый финал что-нибудь и в душе Лусианы. Но поскольку мы по-прежнему усердно играли роль поглощенных работой людей, она была вся внимание, и казалось, ее интересовал только мой голос. По мере того как шло время, я понял, что все зависит от одного-единственного движения. Я невольно отмечал то, что видел каждый день: ложбинку на спине около трусиков, соблазнительно нахмуренные брови, кончики зубов, постоянно покусывающих губу, изгиб плеча, — но все это казалось несущественным, а глаза мои упирались в то место, где затылок плавно переходит в шею, и в этом было что-то странное, даже ненормальное. Подобно собаке Павлова, я напряженно ждал момента, когда она качнет головой, но нужного сигнала не было. Возможно, она тоже поняла, какой властью обладает — или какую опасность таит — этот хрустящий звук, и ее прелестная изогнутая шейка оставалась упрямо неподвижной. Так ничего и не дождавшись и чувствуя себя обманутым, я позволил ей уйти.

Следующее утро было последним. Когда Лусиана пришла и бросила на диван сумочку, сама мысль о том, что завтра ее тут не будет и привычные мелочи исчезнут, показалась невыносимой. В раздражении провел я первые два часа. Потом Лусиана отправилась на кухню готовить кофе, тоже в последний раз. Я побрел следом и сказал с иронией, к которой примешивалась грусть, что на следующей неделе ей опять будут диктовать хорошие романы. Еще я сказал, что Кампари велел вернуть ее в целости и сохранности и, к сожалению, я его указание выполнил. В ответ я получил лишь застенчивую улыбку, и мы вернулись к работе — нам остался один эпилог. Я с горечью подумал, что, возможно, мы даже закончим сегодня раньше обычного. На одной из последних страниц попалось немецкое название улицы, и Лусиана попросила проверить, не ошиблась ли она. Я склонился над ее плечом, как делал уже много раз, и снова ощутил исходящий от ее волос запах духов. Когда я уже собирался убрать руку со спинки стула, она наконец подала долгожданный сигнал: наклонила голову сначала в одну сторону, почти коснувшись меня, потом в другую. Послышался привычный хруст, и тут же моя рука скользнула ей под волосы, в уже знакомую ложбинку. Она коротко вздохнула, откинула голову на спинку, словно сдаваясь, и повернулась ко мне лицом. Я поцеловал ее. Она закрыла глаза, потом слегка приоткрыла их, и тогда я поцеловал ее еще раз, уже сильнее, а левую руку просунул под майку. Гипс мешал мне обнять ее, и она легко высвободилась, немного отъехав на стуле.

— Что случилось? — с удивлением спросил я и протянул руку, но что-то в ней удержало меня, и рука повисла в воздухе.

— Что случилось? — переспросила она, поправляя волосы, и улыбнулась; улыбка была смущенная и в то же время игривая. — У меня есть жених, вот что случилось.

— Он и десять секунд назад у тебя был, — возразил я, недоумевая.

— Десять секунд назад… я на секунду о нем забыла.

— А теперь?

— А теперь вспомнила.

— Что же с тобой было? Приступ амнезии?

— Не знаю. — Она взглянула на меня, словно говоря, что не стоит придавать этому такое большое значение. — Возможно, то, чего ты так хочешь.

— Выходит, только я этого хочу, — сказал я раздосадованно.

— Да нет, — смешалась она, — мне тоже было любопытно. К тому же ты так ревнуешь к Клостеру…

— При чем здесь Клостер? — по-настоящему разозлился я. Сразу два соперника — это уже слишком.

Казалось, она раскаивается, что упомянула его. Во взгляде ее сквозило беспокойство, наверное, потому, что я впервые повысил голос.

— Да нет, конечно же ни при чем, — сказала она, готовая в любой момент взять свои слова обратно. — Я просто подумала, так ты меня не забудешь.

«Она уже знает немало приемов, — разочарованно подумал я. — Эти широко открытые печальные глаза могут одновременно и лгать, и говорить правду».

— Не забуду, можешь не сомневаться, — сказал я с оскорбленным видом, призвав на помощь уязвленную гордость. — Впервые меня целуют из сострадания.

— Может, теперь закончим работу? — спросила она и начала осторожно придвигаться на стуле к столу, словно опасалась какого-нибудь выпада с моей стороны.

— Конечно, закончим, — ответил я.

Я продиктовал две последние страницы и, когда она уже взяла сумочку, молча протянул деньги за прошедшую неделю. Впервые она спрятала их не глядя, словно ей не терпелось побыстрее уйти.

В тот день, десять лет назад, я видел Лусиану в последний раз. Тогда она была очень красивой, решительной и беззаботной девушкой, которая только училась искусству обольщения и которой, казалось, ничто не угрожало.

Без пяти четыре прозвенел домофон, и я, разглядывая в зеркале лифта свое изборожденное годами лицо, невольно представил себе, что увижу, когда открою дверь.

Глава 2

Подготовиться к тому, что я увидел, было невозможно. Конечно, передо мной стояла Лусиана, и мне пришлось с этим смириться, но в первое мгновение мне показалось, будто произошла какая-то чудовищная ошибка. Ошибка, совершенная временем. Как написал Клостер, самая страшная месть по отношению к женщине — встретиться с ней после десяти лет разлуки.

Она поправилась, но если бы только это… Больше всего меня ужаснуло то, что знакомое лицо можно было узнать только по глазам, которые словно звали из прошлого, погруженного в трясину лет. Она улыбнулась, видимо решив проверить, сохранилось ли в ней хоть что-нибудь от былой привлекательности, но в улыбке сквозила безнадежность. Да и эта робкая улыбка была мимолетной, словно она сама понимала, что жестокие потери лишили ее прежнего очарования. Мои худшие опасения по поводу ее внешности, увы, подтвердились. Изящная шейка, некогда владевшая моими помыслами, потолстела, и обозначился второй подбородок, блестящие глаза уменьшились и припухли, губы горько изогнулись и, казалось, разучились улыбаться. Но особенно жестоко годы обошлись с ее волосами, словно она перенесла нервное заболевание или в порыве отчаяния просто повырывала их, и теперь надо лбом и ушами серыми шрамами просвечивал череп. Очевидно, я не сразу отвел взгляд от этих жалких остатков прежней роскоши, потому что она подняла руку в надежде скрыть проплешины, но тут же опустила ее — ущерб был слишком велик, чтобы прибегать к подобным уловкам.

— Этим я тоже обязана Клостеру, — сказала Лусиана.

Она села на старый вращающийся стул и огляделась, думаю, несколько удивившись тому, что в комнате все осталось по-прежнему.

— Невероятно, — произнесла она, словно столкнулась с некой несправедливостью и в то же время неожиданно нашла милое старое убежище нетронутым. — Здесь ничего не изменилось. Даже этот ужасный серый коврик сохранился. И ты… — Она взглянула на меня почти укоризненно. — Ты все такой же, если не считать нескольких седых волосков. И совсем не поправился; наверное, если пойти на кухню, там опять не окажется ничего, кроме кофе.

Теперь настала моя очередь сказать ей что-нибудь приятное, но я не нашел слов, и думаю, это молчание ранило ее сильнее, чем любая ложь.

— Ну так что, — сказала она, и неприятная усмешка тронула ее губы, — ты ничего не хочешь обо мне узнать? Не хочешь спросить, что случилось с моим женихом? — Она словно предлагала мне вступить в игру, и я подчинился.

— И что же случилось с твоим женихом? — машинально повторил я.

— Он умер, — сказала она и пристально посмотрела на меня, не давая отвести взгляд. — Не хочешь спросить, что случилось с моими родителями?

Я ничего не ответил, и она продолжала чуть ли не с вызовом:

— Они умерли. Не хочешь спросить, что случилось с моим старшим братом? Он умер.

Ее нижняя губа слегка задрожала.

— Умерли, все умерли, один за другим. И никто не знает, никто не понимает. Сначала даже я не понимала.

— Ты хочешь сказать, их кто-то убил?

— Клостер, — испуганно прошептала она, склонившись ко мне, будто кто-то мог нас услышать. — И он не остановится. Просто он делает это очень медленно, растягивая на годы.

— Клостер убил всех твоих родственников, и никто об этом не знает, — с расстановкой повторил я, как обычно говорят с людьми заблуждающимися, но уверенными в своей правоте.

Она кивнула, по-прежнему глядя мне в глаза и ожидая моей реакции, будто главное уже было сказано и теперь все зависело от меня. Я, естественно, подумал, что после целой череды смертей она просто тронулась умом. В последние годы Клостер приобрел прямо-таки неприличную славу — нельзя было открыть газету, чтобы не встретить его имя. Будучи наиболее востребованным и знаменитым среди писателей, он мог одновременно возглавлять жюри литературного конкурса, участвовать в международном конгрессе и присутствовать в качестве почетного гостя на приеме в посольстве. За десять лет он из затворника превратился в публичного человека, чуть ли не в символ. Его книги выходили в самых разных вариантах: от карманных изданий до роскошных томов в твердом переплете, какие дарят партнерам по бизнесу. И хотя теперь он обрел лицо, глядящее с профессионально сделанных фотографий, для меня он давно превратился из живого человека в абстрактное имя, которым пестрели полки книжных магазинов, афиши и заголовки периодических изданий. Как любая знаменитость, он был неуловим и вел суматошную жизнь, разрываясь между презентациями собственных книг и бесконечными иными мероприятиями и акциями. Он не знал ни минуты покоя, а ведь когда-то он еще и писал, потому что его романы выходили в свет с завидной регулярностью. Думать, будто Клостер может иметь отношение к реальным преступлениям, казалось мне столь же нелепым, как приписывать их папе римскому.

— Но разве у Клостера есть время заниматься убийствами? — невольно вырвалось у меня, и этот возглас выдал мое удивление.

Я слишком поздно сообразил, что вопрос мог прозвучать иронически и обидеть ее, но, судя по ответу, она восприняла его как доказательство своей правоты.

— В том-то и дело, что это часть его стратегии, поскольку никто не верит, что такое возможно. Когда мы познакомились, ты сказал, что он весьма таинственный писатель. Тогда он действительно презирал публичную жизнь, я сама сто раз слышала, как он отказывался от интервью. Но в последние годы он сознательно искал славы, потому что теперь она ему нужна, это его защита. Она была бы ему нужна, если бы кто-нибудь мне поверил и захотел разобраться, — с горечью сказала она.

— Но что за причина могла быть у Клостера?..

— Не знаю. Это-то и приводит меня в отчаяние. Правда, однажды… у меня возникла одна мысль, которая, как мне показалось, все объясняет. В свое время я подала на него иск, но по прошествии стольких лет эта причина не кажется такой уж весомой. Тем более до суда так и не дошло. Вряд ли он мстит — невозможно так мстить за тот поступок, это слишком ужасно. И чем больше я думаю, тем меньше верю, что дело именно в этом.

— Иск на Клостера? Мне казалось, он — само совершенство, и, когда мы в последний раз виделись, ты вроде бы радовалась, что возвращаешься к нему. Что же произошло?

В этот момент кофейник, который я оставил на плите, зашипел. Я пошел на кухню, вернулся с двумя чашками кофе и подождал, пока она положит сахар. Потом она очень долго его размешивала, словно хотела собраться с мыслями или прикидывала, что рассказывать, а что нет.

— Что произошло? Много лет я себя спрашиваю, что же действительно произошло. Если рассказать все по отдельности, получится просто цепочка несчастий, как в ночном кошмаре. Все началось после той поездки, когда я снова стала у него работать. В первый день он был в хорошем настроении и, когда я готовила кофе, спросил, что я делала в его отсутствие. Я не задумываясь сказала, что работала с тобой. Сначала он просто поинтересовался, кто ты и о чем твой роман. Выяснилось, что он тебя знает, а может, просто сделал вид, что знает. Еще я сказала, что ты сломал руку. Это был ничего не значащий разговор, но вскоре по его тону и настойчивым расспросам я поняла, что он ревнует и не сомневается, будто между нами что-то было. Несколько раз он чуть было не спросил об этом напрямую. И в последующие дни так или иначе постоянно возвращался к этому несчастному месяцу. Он даже прочитал одну из твоих книг и заставил еще раз рассказать о новом романе, чтобы посмеяться над ним. Я не откровенничала, и это, казалось, особенно его злило. Однако неделю спустя он сменил тактику: был молчалив больше обычного, со мной почти не разговаривал, и я подумала, что он собирается меня уволить.

— Я так и предполагал, — сказал я. — Он был в тебя влюблен.

— Те дни были самыми трудными. Он ничего не диктовал, только ходил по комнате, будто его мысли были заняты не романом, а чем-то другим, может быть имеющим отношение ко мне… И вдруг однажды утром он снова начал диктовать, как обычно, словно ничего не случилось. Впрочем, не совсем обычно, казалось, на него снизошло вдохновение, он словно преобразился и был как одержимый. До сих пор он диктовал в день один-два абзаца, которые потом с маниакальным упорством исправлял, а тут с ходу продиктовал большой кусок, прямо скажем, жуткий, о преступлениях религиозных фанатиков-убийц, обезглавливающих свои жертвы. Никогда он не диктовал так быстро, я еле за ним успевала и решила, что все уладилось. В то время мне очень нужна была работа, и перспектива быть уволенной меня совсем не радовала. В таком темпе мы проработали почти два часа, и с течением времени его настроение улучшалось. Когда я перестала печатать и собралась идти варить кофе, он впервые за много дней отпустил какую-то шуточку. Поднявшись, я почувствовала, что шея совсем затекла. У меня в то время вообще были проблемы с шеей, — добавила она, видимо надеясь этим запоздалым объяснением снять с себя подозрения в преднамеренных уловках.

— Я прекрасно это помню, — сухо произнес я, — хотя никогда особенно не верил, что у тебя болит шея.

— Но она правда болела, — сказала Лусиана, будто сейчас ей было особенно важно убедить меня. Вдруг она замолчала и отрешенно взглянула в окно, словно сквозь годы опять перенеслась в тот день. — Я стояла к нему спиной, и, когда от наклона позвонки хрустнули, он сзади одной рукой обнял меня за шею. Я повернулась, и тогда он… попытался меня поцеловать. Я попробовала высвободиться, но он крепко обнимал меня и, видимо, не собирался отпускать, будто не чувствовал моего сопротивления. Тогда я вскрикнула, негромко, просто чтобы он от меня отстал. Я была скорее удивлена, чем возмущена, я ведь воспринимала его как отца, я тебе об этом говорила. Он застыл, наверное, только тогда понял, что натворил… Думаю, его жена, хотя и была наверху, слышала мой крик. Тут в дверь постучали, и он пошел открывать. Он был очень бледен. Это оказалась Паули, его дочка. Она тоже слышала, как я кричала, и спросила, что случилось. Он сказал, что я увидела таракана, что ничего страшного нет, и попросил ее вернуться к себе в комнату. Мы снова остались одни. Я собрала вещи и заявила, что ноги моей больше не будет в его доме. Я была сама не своя и не могла сдержать слез, из-за чего еще больше разозлилась. Он просил обо всем забыть, признал, что совершил жуткую глупость, но я тоже виновата, так как подавала ему знаки. А потом он сказал одну обидную вещь… словно не сомневался, что я спала с тобой, и я вдруг прекрасно поняла ход его мыслей. До поездки он молча боготворил меня, у мужчин иногда так бывает, и ему даже в голову не приходило прикоснуться ко мне. После поездки, наоборот, он начал считать меня чуть ли не шлюхой, а раз так, почему бы и самому не попробовать? Я стала что-то выкрикивать, мне уже было не важно, слышит его жена или нет. Он подошел, видимо надеясь успокоить меня, а я сказала, пусть только попробует хоть раз дотронуться, и я подам на него в суд. Он опять начал просить прощения, предложил заплатить за отработанные в этом месяце дни, но я мечтала только об одном — поскорее уйти. На улице я снова расплакалась: это была моя первая работа, и я полностью ему доверяла. Домой я вернулась раньше обычного, и мама тут же поняла, что я плакала. Пришлось все ей рассказать.

Дрожащей рукой она подняла чашку, сделала глоток и, видимо, погрузилась в воспоминания.

— И что она сказала? — спросил я.

— Поинтересовалась, не спровоцировала ли я его чем-нибудь. Ее уволили, поэтому я и пошла работать, а теперь я тоже осталась ни с чем. Еще мама сказала, нужно посоветоваться с адвокатом, которая выиграла ее дело о компенсации, так это оставлять нельзя. Решили ничего не говорить отцу, пока все не закончится. К адвокату мы пошли в тот же день. Страшная женщина, я ее боялась — огромная, толстая, с узкими глазками, она нависала над письменным столом и наводила на мысль о главаре какого-нибудь преступного синдиката. По ее словам, она ненавидела мужчин, вела с ними беспощадную войну, и не было для нее большего счастья, чем стереть кого-нибудь из них в порошок. Она сразу стала звать меня дочкой, попросила рассказать все без утайки и посетовала, что Клостер не был более настойчив и у нас на него ничего нет, кроме этого случая. Потом спросила, остались ли на теле синяки или какие-то другие следы насилия. Пришлось признаться, что никакого насилия не было. Тогда она сказала, что мы не можем привлечь его за сексуальное домогательство, но эти слова она в начало документа вставит, пусть понервничает. Вообще же иск, как она объяснила, будет касаться только социальных и пенсионных выплат, которых я от него не получила, поскольку инцидент имел место в закрытой комнате, без свидетелей, и наш с ним обмен показаниями ни к чему не приведет. Мой утвердительный ответ на вопрос, женат ли он, очень ее обрадовал: женатых гораздо легче запугать, нам останется только решить, какую сумму мы хотим с него получить. Она подсчитала на калькуляторе, сколько он должен заплатить по закону, приплюсовав то, что полагалось в качестве компенсации. Сумма показалась мне баснословной — больше, чем я заработала за год. Под ее диктовку я написала заявление, спросив, нельзя ли заменить «сексуальное домогательство» какой-нибудь более мягкой формулировкой. На это она ответила, что отныне я должна считать его своим врагом и что он все равно будет опровергать все, в чем бы мы его ни обвиняли. На почту я пошла одна, и, пока стояла в очереди, у меня возникло предчувствие, что я собираюсь совершить нечто непоправимое и что письмо обладает скрытой разрушительной силой, которая приведет к ужасным последствиям. Никогда в жизни я ничего подобного не испытывала, казалось, я сжимаю в руке оружие и мне осталось нажать на курок. Я понимала, что в любом случае причиню ему вред, и дело не только в деньгах, которые он должен мне заплатить. Я готова была отступить и если бы оказалась тут днем позже, то ничего никуда не отправила бы. Но я уже пришла, да к тому же по-прежнему чувствовала себя униженной. Мне казалось страшно несправедливым, что я осталась без работы, хотя по отношению к нему всегда вела себя безупречно.

Более того, я считала, что каким-то образом он должен мне это возместить.

— И ты послала заявление.

— Да.

Взгляд ее опять стал отрешенным, она отставила чашку и спросила, можно ли закурить. Я принес из кухни пепельницу и ждал, пока она заговорит, но дым словно помог ей еще глубже уйти в себя, забраться в какие-то темные уголки памяти.

— Ты отправила письмо… и что дальше?

— На первое письмо он не ответил. Мне пришло уведомление о том, что он его получил, наверное, прочитал, но никакого ответа не было. Примерно месяц спустя мама решила позвонить адвокатше. Для нас это даже лучше, сказала та: или он не принимает нас всерьез, или у него плохие советчики. Но меня опять кольнуло дурное предчувствие. Я работала с ним почти год, и, когда ты однажды спросил меня о нем, я подумала, что это самый умный человек, какого я когда-либо знала, однако есть в нем что-то порочное и жестокое, пока скрытое, но в любой момент готовое проявиться. Меньше всего я хотела бы иметь его своим врагом. Я воспринимала это письмо как объявление войны и предполагала, что теперь он откроется с худшей стороны. Я боялась того, что сделала, у меня даже появились… навязчивые идеи. В конце концов, у него был мой адрес, телефон, мы были достаточно близки, и он многое обо мне знал. Я подумала, возможно, он не отреагировал на заявление, так как замышлял какой-то другой ответ, например личную месть. Однако адвокатша меня успокоила: если он действительно умный человек и женат, то ему останется только одно — заплатить. Чем больше он медлил с ответом, тем солиднее становился предъявляемый ему счет. Я написала под диктовку второе заявление, точь-в-точь как первое, но с требованием уже большей суммы, поскольку к прежней добавилась зарплата за тот месяц, когда мы безрезультатно ждали ответа. Теперь ответ последовал незамедлительно. Его адвокат все отвергал, это было не письмо, а одно сплошное отрицание. Отвергалось даже то, что я у него работала и он вообще со мной знаком. Мой адвокат сказала, что волноваться не о чем, это типичный ответ, свидетельствующий лишь об одном: Клостер понял всю серьезность положения и тоже нашел себе адвоката. Теперь нужно подождать первого слушания о примирении сторон и подумать, какая сумма позволит нам отказаться от иска. Я успокоилась: никакой личной мести, одни бюрократические формальности.

— И ты пошла на первое слушание?

Лусиана кивнула.

— Я попросила маму пойти со мной, так как все-таки побаивалась с ним встречаться. Клостер опаздывал уже на десять минут, и адвокатша прошептала со злобной радостью, что, наверное, он на более важном судебном заседании — по делу о разводе. Оказывается, ее коллега и подруга представляет интересы жены Клостера. Видимо, его супруга прочитала наше заявление, в том числе и упоминание о сексуальном домогательстве, и тут же решила с ним развестись. Они предъявили миллионный иск, а поскольку с ее подругой шутки плохи, то Клостер, несомненно, окажется на улице. Я прямо-таки оцепенела, никак не ожидала подобного поворота. Прошло еще пять минут, и наконец появился адвокат Клостера, по виду спокойный, уравновешенный человек. От имени своего клиента он предложил нам двухмесячную зарплату в качестве компенсации. Мой адвокат с ходу отвергла это предложение, даже не посоветовавшись со мной, и через месяц было назначено второе слушание в мировом суде. Судья сказала, что за это время все смогут подумать и прийти к соглашению. Когда мы вышли, я спросила маму, не отказаться ли нам вообще от этого дела. Я и вообразить не могла, что все зайдет так далеко и из-за меня разрушится его брак. Мама рассердилась и заявила, что не понимает, как я могу ему сочувствовать. Совершенно очевидно, что этот брак разрушился уже давно, если он пытался проделать такое со мной. Я промолчала — на самом деле я не столько раскаивалась, сколько боялась. Мои худшие предчувствия сбывались. Ведь он просто-напросто хотел меня поцеловать, а мы раздули целую историю, последствия которой уже вышли из-под контроля. С каждым днем беспокойство мое нарастало, и мне хотелось только одного — чтобы второе слушание поскорее прошло и все закончилось. Я была готова принять любое новое предложение вопреки желанию мамы и советам адвоката. За день до назначенной даты судья позвонила и предупредила, что слушание откладывается на неделю. Раздосадованная, я спросила почему. По просьбе другой стороны, был ответ. Я спросила, можно ли вот так менять дату по собственному желанию. В чрезвычайных ситуациях — да, можно, ответила она и, понизив голос, сообщила, что у Клостера умерла дочка. Я не могла в это поверить и в то же время, как ни странно, сразу поверила и восприняла эту трагедию как логическое следствие того, что началось после отправки моего письма. Несколько секунд я была не в силах вымолвить ни слова, но потом все-таки спросила, из-за чего она умерла. Судья знала только то, что сообщил его адвокат: дома произошел какой-то несчастный случай. Повесив трубку, я подошла к письменному столу и вынула из ящика рисунки, которые подарила мне Паули. На одном были нарисованы ее папа огромных размеров и я на маленьком стульчике перед квадратом, изображавшим компьютер. К тому времени она как раз научилась писать свое имя и подписала рисунок. На втором сквозь открытую дверь виднелся маленький парящий в воздухе папа, а мы с ней, почти одного роста, держались за руки, как сестры. Радостные и наивные рисунки, а теперь она мертва. Весь оставшийся день я проплакала. Наверное, я плакала и о себе тоже, хотя вряд ли в тот момент предвидела, что так просто все не закончится и произойдет еще немало ужасных вещей.

— Но почему? Если это был несчастный случай, почему ты чувствовала себя виноватой?

— Не знаю, но я чувствовала, а главное — он чувствовал то же самое. Во всяком случае, это единственное объяснение случившемуся, какое приходит мне в голову.

Она замолчала и закурила вторую сигарету — рука у нее по-прежнему дрожала.

— Итак, ты пошла на второе слушание, — сказал я.