Помоги проекту - поделись книгой:
Слава богу, мама оказалась дома. Поскольку звонок стоил четыре доллара в минуту, я сразу перешла к делу.
— Мам, у меня кровоточат десны, температура то поднимается, то падает, во рту язвочки, и пахнет от меня так, будто я уже труп.
Она тут же перестала быть мамой и заговорила как доктор.
— Похоже на цингу, — ответила она.
— Цинга?! Я думала, ее искоренили еще во времена капитана Кука.
— Цинга — это недостаток витамина С. Ты ешь достаточно фруктов?
— Сейчас зима. Тут одни бананы.
— Бананы не годятся. А можешь ты раздобыть витаминов?
Я виновато покосилась на гору пилюль на ночном столике:
— Да, пожалуй, смогу.
— Тебе надо отдохнуть, — проинструктировала она меня. — И полощи рот соленой водой — это поможет избавиться от язв. Как вообще дела?
Мы поговорили немного, но, лишь повесив трубку, я поняла, что натворила. Спокойная и собранная врач на том конце провода была еще и моей матерью, которая сейчас наверняка в отчаянии и чувствует свою беспомощность, находясь на другом конце света.
Мама как-то сказала мне, что мои бесконечные поездки научили ее не цепляться за меня и наслаждаться путешествием заочно, не терзаясь обычными материнскими страхами. Теперь я со внезапной ясностью осознала, что она лгала мне. Я поверила ее словам, потому что мне этого хотелось, и это избавило меня от чувства вины, что позволило мне беспрепятственно делиться с ней всем плохим и хорошим, как малому дитя. Но мне было двадцать девять лет, а в этом возрасте давно пора научиться фильтровать все сказанное и написанное. Мои письма! Что я там писала? Я попыталась вспомнить. Рассказывала ли я о переездах по раздолбанным горным дорогам на крыше грузовика? Кажется, да. А о том, как ела сырых улиток, которые кишели всевозможными паразитами из меконгских выгребных ям? Как я могла быть такой идиоткой?
Мне отчаянно хотелось позвонить ей и сказать, что я вовсе не болею, но я знала, что так будет только хуже. Мое облегчение стало ее обузой. Я поступила эгоистично и глупо.
В Ханое по-прежнему было холодно и серо; каждый день по его улицам гуляли колючие ветра, которые брали начало в горах Тибета, с завыванием проносились через Китай и там объединялись с северо-восточным муссоном, спускаясь затем вдоль побережья и принося с собой вихри мелкой дождевой пыли. Подобно сахарной пудре, пыль оседала на объективах камер, полумокром белье и головах дрожащих от холода туристов. Я ела йогурт, обернув руки футболками вместо варежек и стуча зубами о маленькую оловянную ложку. «Где еще полоскать рот соленой водой, — подумалось мне, — как не в чудесном морском городке Нячанг, туристической мекке в какой-то тысяче миль к югу от Ханоя, которая, к счастью, находится совсем в другой климатической зоне?»
И я собрала рюкзаки.
Джей следил за сборами с недовольным видом. Вьетнам не оправдал его ожиданий: он не нашел здесь пляжей и бунгало, ради которых уехал из Аляски с ее ледяными зимами. Кроме того, наш маршрут пролегал по нетуристическим местам, что лишило его возможности реализовать свой несравненный дар рассказчика перед изумленной бэкпекерской аудиторией. И хотя он пытался компенсировать это, каждый вечер выбираясь в новомодные ханойские бары и клубы, неделька пляжного отдыха ему явно бы не помешала. Он решил поехать со мной.
Поезд шел на юг на неспешной скорости тридцать миль в час, каждые несколько часов делая остановки на крошечных станциях, где разносчики торговали мандаринами и пирожками из рисовой муки через открытые окна. За окном постепенно теплело, солнце робко выглядывало из-за туч, где пряталось несколько месяцев, и мой нос забулькал и вдруг задышал — словно лед треснул на оттаявшей реке. Поддавшись минутному порыву, я бросилась на улицу во время одной из остановок и подбежала к машинисту состава, спросив, нельзя ли поехать с ним в кабине. Тот добродушно протянул мне руку и затащил внутрь.
Его звали Ань Лак, а его напарника — Ань Тхюи. Вдвоем они посменно вели поезд из Ханоя в Сайгон в течение сорока часов и по очереди спали в зеленом армейском гамаке, который висел между дверной ручкой и коробкой передач. Прибыв в пункт назначения, ночевали в поезде, чтобы сэкономить тридцать центов на гостинице. Лишь на седьмой день им удавалось ступить на твердую землю.
У обоих в Ханое были семьи, и оба признавали, что постоянное отсутствие дается им нелегко. Ань Тхюи пропустил рождение всех троих своих детей и, что еще хуже, внезапную смерть отца. Ань Лак беспокоился о безопасности молодой жены и здоровье ее пожилых родителей. Оба на секунду замолкли, погрузившись в размышления. Однако грусть развеялась так же быстро, как и возникла, сменившись беззлобной покорностью судьбе.
— Такова жизнь, — проговорил Ань Тхюи, — надо работать, чтобы есть.
Я подумала, хотя духу не хватило спросить: откуда они берут силы, чтобы смириться с судьбой? Неужели все дело в буддистской вере? Или причина в том, что их предки были крестьянами, на которых ежегодно обрушивались муссоны? Я вспомнила давнее обещание, данное Хо Ши Мином людям, — сражаться, если понадобится, в течение тридцати лет, до победы Северного Вьетнама. Вьетконговцы, ступившие на тропу, давали клятву не возвращаться домой до тех пор, пока не победят в войне. Откуда им было знать, что для того, чтобы выжить в мирное время, потребуется не меньше мужества, чем в войну!
Ань Тхюи предложил мне чашку чая из термоса, привязанного ремешком к коробке скоростей, и мы чаевничали, пока Ань Лак стоял за рулем. Оба машиниста знали эти рельсы, как Марк Твен — Миссисипи; они могли определить возраст каждого участка с точностью до года и сказать, какая передача лучше подходит для ближайшего откоса или поворота. Наш путь проходил через самые прекрасные районы Вьетнама, и мне досталось место в первом ряду. К востоку от нас песчаные дюны спускались к бирюзовому морю; к западу раскинулись холмы, что поднимались все выше и сливались со скалистыми горами, которые тянулись покуда хватает глаз и упирались в самую крышу мира. Рельсы притягивали всевозможную живность, от синекрылых птиц до местных мальчишек, бросавших в нас камни с пугающей меткостью. Собакам тоже нравилось играть в догонялки с мчащимся локомотивом; они лежали на вибрирующих рельсах и убегали, уже почти скрывшись под колесами.
Я выскользнула в боковую дверь, облокотилась о поручни и вдруг поняла, чем так привлекала засыпанная гравием дорожка между рельсами птиц и животных. Запах свежих отходов жизнедеятельности, который, как мне сначала показалось, идет из туалетов, на самом деле исходил от самих рельсов. Открытые сточные трубы привлекали голодных собак и кур. Под колесами поезда, сказали мне машинисты, на каждом отрезке гибло по меньшей мере три петуха и пара ворон, слетевшихся на их трупы.
Мы подъехали к полустанку, и Ань Лак позвал меня в кабину. Он повесил на крюк за окном поезда тяжелое металлическое кольцо и двинулся вперед на полных парах. Кольцо с громким треском исчезло, и на его месте появилось другое. Ань Тхюи снял его, развернул записку, написанную от руки, и внимательно прочел. «Приближается С3», — говорилось в послании, также было указано время и номер станции. Ань Лак взглянул на часы, быстро посчитал в уме и дал газу. Через семь минут мы свернули на боковой путь. Я едва успела вздохнуть три раза, как мимо пронесся С3. Это было впечатляюще и страшно. Поезда сообщались друг с другом лишь посредством станционных смотрителей, которые держали друг друга в курсе и руководили сложной игрой в «кто съедет первым», что продолжалась ночью и днем на одном-единственном пути.
Опасность миновала, и Ань Лак улегся в гамак, а Ань Тхюи затушил очередную сигарету и налил себе чаю. Я собралась с духом, подсела к нему и прошептала кое-что на ухо. Он улыбнулся и подумал секунду, потом медленно кивнул.
В течение следующего часа мне позволили осуществить детскую мечту и сделать то, чем я грезила с шести лет.
Я вела поезд.
19. Пляжные байки
Нячанг выглядел бы как любой другой пляжный курорт в любой стране мира, если бы не продавцы фруктов, которые сновали между обмякшими телами туристов, щедро намазанными маслом для загара. В море не было ни одного купающегося вьетнамца, и даже пляжные кафе были рассчитаны на западные вкусы и пестрели западными лицами. Это было место для комфортабельного отдыха, где не надо было знать ни слова по-вьетнамски или разговаривать с местными напрямую, не считая официантов и гостиничных служащих. Местные жители давно разглядели преимущества туго набитых кошельков, которые оказывались одновременно в столь небольшом пространстве, — они расставили вдоль пляжа шезлонги, сдаваемые в аренду по доллару в день. Толпы лоснящихся раскормленных тел, жарящихся на солнце, как дрова на просушке, породили новую индустрию, в которой работали исключительно морщинистые старухи с мускулистыми руками и узловатыми пальцами. Они предлагали жесткий массаж с песком за четыре доллара в час, в крайнем случае, соглашались на три.
Я слушала, как старухи обсуждают свою вялую клиентуру, удобно устроившись на крошащемся каменном парапете, который шел вдоль пляжа. Хотя работали они по одиночке, каждое утро собирались вместе и решали, кто займется клиентами и на чем следует сосредоточить силы. Тут было не обойтись без опыта наблюдений за культурными предпочтениями и тонкого понимания самых уязвимых мест человеческой натуры.
— Немцы воняют, — провозгласила Фе, сморщила нос до самого лба и отмахнулась от воображаемого запаха. — Даже после купания.
Израильтяне, хоть и придерживались более высоких стандартов личной гигиены, были виновны в куда более гнусном грехе. Они жалели денег и нередко пытались сбить цену уже после оказания услуг — привычка, которую вьетнамцы считали исключительно своей прерогативой.
— А американцы? — спросила я, старательно выговаривая слова с европейским акцентом.
К моему огромному облегчению, массажистки одобряюще закивали.
— Америка номер один! — дружно ответили они. — Стоит пожаловаться, что тебе плохо, и они сразу вспоминают о войне. И чувствуют себя виноватыми. Французы тоже.
Фе задрала рубашку на спине, продемонстрировав ужасную шишку в персик величиной на пояснице. Я вздрогнула. Она рассмеялась.
— Муж, — пояснила она и замахнулась кулаком. — Бум!
Она затопала босыми ногами по парапету.
— Он погиб в Камбодже. Я была так рада.
Женщина постарше пристально посмотрела на меня распухшими от солнца глазами.
— А ты откуда?
Я обдумала варианты. Что лучше — слыть вонючкой, жадиной или идиоткой? Выбор невелик.
— Из Италии, — соврала я.
Они дружно закачали головами.
— У итальянок кожа бархатная, — сказала одна и ткнула костлявым пальцем мне под ребра.
Я попыталась воспроизвести то, что мне кричали дети, когда я путешествовала по центральному нагорью, где иностранцев не видели почти двадцать лет.
—
— Идиоты! Наглые воры! Псы паршивые!
Массажистки прямо-таки вышли из себя и принялись поливать грязью своих несчастных союзников, пока одна не подытожила все единственной фразой:
— Одно слово — русские.
И они погрузились в угрюмое молчание.
Я как можно деликатнее начала прощупывать тему, как врач ощупывает больной зуб. Чем именно так досадили эти наглые и паршивые псы?
К моему удивлению, готового ответа у них не нашлось. Они что-то пробурчали о том, как русские мужчины приводят на пляж вьетнамских подружек, целуют и обнимают их у всех на виду, но подобное вытворяли на пляже целыми днями не только они, а ночью под уединенными пляжными зонтиками можно было увидеть и кое-что похуже.
Когда мне наконец удалось их разговорить, оказалось, что проблема вовсе не в поцелуях. Дело обстояло гораздо серьезнее и затрагивало национальную гордость. Русские туристы пришли на смену раскованным и легким в общении американцам, однако не выполняли главную задачу — тратить больше денег. Напротив, они превратили Вьетнам в место дешевых отпусков, приезжая толпами, чтобы поразвлечься с местными женщинами и погреться на непривычно ласковом солнышке, после чего возвращались домой, не опустошив и малой части своего рублевого счета. Непростительный грех.
— Пора работать, — вдруг сказали женщины и отряхнули песок с икр.
Время не было проведено зря: они изучили загорающих и были готовы застолбить свою территорию. У них все было тщательно рассчитано, как расстановка игроков в матче на Суперкубок. Вон тот кругленький американец, похожий на гору дрожащего желе, — им надо заняться прямо сейчас, пока солнце не поджарило его белую, как рыбье брюшко, кожу, окрасив ее в цвет сырого мяса. Молодая парочка — учитель английского, отправившийся на год в Токио, и его японская подружка как раз дулись друг на друга, и это вряд ли закончится раньше обеда, как и в предыдущие три дня. Он мог бы согласиться на массаж сейчас, чтобы заставить ее поревновать, — а она наверняка захочет сделать массаж ему в отместку. И отлично.
Я указала на волосатых испанцев, разлегшихся неровным рядком: они расставили пальцы, чтобы загорело пространство и между костяшками. По мне так золотая жила. Но женщины лишь отмахнулись:
— Эти! Они свой массаж и так получат — ночью от какой-нибудь красотки.
И не сказав больше ни слова, подхватили плетеные коврики, пузырьки с массажным маслом и отправились разминать складки жира и ягодицы с налипшим песком под жгучим южным солнцем.
Тет[9] наступил неожиданно, пока я наслаждалась возможностью поесть твердую пищу впервые после болезни. Поразительным был не сам вьетнамский Новый год, а предшествовавшая ему неделя: эти семь дней были настолько важны, что готовиться к ним начали за месяц. Длинные флотилии велорикш прокладывали себе путь в плотном потоке машин; на их мягких сиденьях в горшочках цвели миниатюрные апельсиновые деревья. Все билеты на внутренний транспорт были раскуплены, и даже самые услужливые турагенты лишь пожимали плечами, угощая отчаявшихся клиентов засахаренными фруктами — в утешение. Все ехали друг к другу в гости, а транжирить деньги считалось хорошим тоном.
В этот день все вьетнамцы становились на год старше независимо от того, когда появились на свет. Для них это было Рождество и День благодарения одновременно. К радости сотен торговцев, расставивших прилавки на всех тротуарах, во всех углах и закутках, это было время трат — больших и малых.
В стране, где не было гипермаркетов и покупатели ходили к одному и тому же продавцу годами, а за ними следом их дети и внуки, людям было чуждо само понятие праздничной распродажи. Лозунгом нации стало «трать», а не «экономь», и торговцы пользовались взлетевшим в сотни раз спросом на полную катушку. Я вышла, чтобы купить воды у своего любимого торговца, и обнаружила, что со вчерашнего дня цена выросла вдвое. За те несколько минут, что я бегала за деньгами, цена увеличилась еще в два. Теперь мне стало ясно, что это за тихий звон не давал мне покоя: то был звук полных копилок, которые трясли над ухом улыбающиеся лавочники, подсчитывая заработанные монеты. Деньги вдруг подешевели, а траты стали предметом национальной гордости.
Рыночные торговцы, которые и так работали сверхурочно, превзошли себя с заходом солнца. Обувщики начинали торговать колой, в аптеках появились самодельные рулетки, и весь город высыпал на улицы, чтобы веселиться. Рулетки с пронумерованными цветными ячейками кружились беспрерывно; люди делали ставки, проигрывали и выигрывали, швыряли монеты на стол и метали дротики. На каждом углу с шатких подмостков голосили начинающие певички; их расшитые блестками платья сверкали в ярком свете огней.
Я купила ломтик соленого ананаса и пошла к ближайшему игровому прилавку. Под опрокинутой корзинкой в центре стола сидел хомяк, которому явно до смерти надоело все происходящее. Предполагалось, что, когда корзинку приподнимут, оглушенный и ослепленный ярмарочными огнями хомяк захочет найти убежище в одном из двадцати пронумерованных домиков. Призы были разнообразные: от крошечных пакетиков с полдюжиной орешков до игрушек из шоколадного яйца. Несколько восторженных дамочек прижимали к груди пакеты, которые уже лопались по швам от подобных безделушек, а их рыцари с убийственно серьезным видом переходили от одного столика к другому, обменивая ветхие купюры на бесконечные дротики и лотерейные билеты.
После семидневной беготни новогоднее утро показалось необычайно тихим. Впервые я увидела, как вьетнамцы толпой высыпали на берег. На девочках были их лучшие платья в цветочек; они висли друг на друге, вышагивая по песку в нарядных туфельках на каблуках. Играли с прибоем в салки, гоняясь за отливом, как песчанки, до тех пор, пока волна не набирала силу. Тогда они убегали и снова бросались к кромке воды — спасать сандалии, утянутые песком.
У фонтанов собирались профессиональные фотографы; вскоре перед ними выстраивались длинные очереди из клиентов, которые позировали для ежегодного портрета с прямыми спинами и серьезными лицами.
Я целыми днями ходила по книжным магазинам в поиске легкого чтива на английском, чтобы вознаградить себя за несколько месяцев чтения нудных грамматических текстов и карманных словарей. Но не нашла ничего, кроме Джека Лондона во вьетнамском переводе. Неделю я жарилась с книжкой на пляже, и к моему словарному запасу, наполовину состоящему из названий мотозапчастей, добавились такие нужные слова, как «снежный занос», «ездовые собаки» и «сосулька». Оказалось, что западные книги и журналы якобы оказывают разлагающее воздействие на психику вьетнамцев и потому запрещены. Я смирилась с тем, что еще пару месяцев придется читать скукотищу, и вернулась к словарю — я остановилась на букве R.
Мне на помощь уже в который раз пришел неукротимый дух вьетнамского предпринимательства, на этот раз в виде старичка коротышки в большой шляпе с мягкими полями и с потрепанной сумкой в руках. Он медленно ковылял по пляжу.
У моего полотенца старичок задержался и отвесил элегантный поклон.
— Простите, — проговорил он с почти безупречным произношением, как у диктора «Голоса Америки», — не хотите ли купить книги? У меня есть, и на нескольких языках…
Забыв о правилах приличия, я чуть его не опрокинула — так мне хотелось добраться до содержимого его сумки. Даниэла Стил, Курт Воннегут, Кен Фоллет — там было все, включая довольно большой ассортимент романов на датском и немецком. Старичок целыми днями бродил по пляжу, покупал, продавал, обменивал и сам читал потрепанные книги в бумажных обложках, собранные у спекшихся на солнышке туристов. Он прошел через ад вместе с Данте, днями и ночами мучился от жажды с Сантьяго из «Старика и море» и надеялся, что однажды ему попадутся работы Оруэлла и он наконец поймет, кто эти таинственные Большой Брат и Дикарь, о которых все говорят.
После долгих уговоров он присел на краешек моего полотенца и поведал свою историю, словно сошедшую со страниц Диккенса.
Она начиналась со службы в южновьетнамской армии и, как ни печально, очень напоминала рассказ Тама. За годы, прошедшие с окончания войны, ему довелось поработать рисовальщиком афиш, торговцем воздушными шариками и мороженщиком.
— Эта работа нравилась больше всего, — сказал он, усмехнувшись. — Я ездил на велосипеде по городу и гудел в гудок. Дети всегда были мне рады…
Он взглянул в сторону города и улыбнулся, вспомнив о чем-то своем. Без злобы он признался, что со времен поражения Юга не было такой поденной работы, которую он бы ни перепробовал. Пятнадцать лет он тайком слушал «Голос Америки» и проносил в свою крошечную лачугу запрещенные американские книги. Когда правительство наконец ослабило запрет на контакты с иностранцами, тайное хобби превратилось в заработок. С тех пор он ходил по пляжу и радовался каждый раз, когда удавалось найти новую книгу.
Книги подарили ему больше, чем любовь к шекспировским сонетам. Его английский совершенствовался, в то время как остальные пытались забыть все, что связано с Западом. Он говорил на поэтичном языке, от которого пробирали мурашки, и выстраивал фразы не хуже некоторых из его любимых авторов. Я спросила, почему он не переехал в Сайгон и не устроился переводчиком в иностранную фирму — работа, о которой мечтали многие.
Он покачал головой и окинул взглядом белую пену прибоя и безоблачное голубое небо. Здесь он был доволен жизнью и наслаждался свободой, работая в собственном ритме, в привычном пространстве. Он казался искренним, но в жизни я прочла немало книг и насмотрелась рекламы автомобилей, поэтому заподозрила подвох в такой полной удовлетворенности и отсутствии желаний. Должно же быть что-то такое, чего у него нет, но что бы он хотел иметь.
Старик задумался на долю секунды.
— Может быть, дом? — подсказала я. — Небольшой мотоцикл? Постоянный доход?
Он покачал головой.
— Я хотел бы открыть библиотеку, — наконец ответил он.
Место, где все могли бы бесплатно листать книги, где можно было бы сесть и почитать, выпить чашку чая. Много лет он мечтал об этом. Недавно даже присмотрел подходящее местечко — над мастерской портного, откуда был виден крошечный кусочек гавани.
Старичок склонил голову и снова улыбнулся. Я могу взять на время любую из его книг, сказал он, и даже вернуть их ему, выслав по почте из Сайгона или Ханоя, если мой маршрут заведет меня в те края. Мы высыпали содержимое его сумки на запачканное песком полотенце, и я принялась слушать. Он тихонько проводил пальцем по каждому ветхому переплету и рассказывал, чем хорош один роман и плох другой.
В конце концов он поднялся и продолжил свой путь, оставив мне четыре свои любимые книги. Он оставил и еще кое-что: чувство, что в жизни есть нечто большее, чем зарабатывание денег, — и он нашел это нечто меж страниц великих шекспировских пьес и в радостных детских улыбках.
Казалось, прошла вечность с тех пор, как я познакомилась с Джеем и согласилась отправиться в путешествие по тропе Хошимина вместе с ним. Когда мы уехали из Сайгона на мотоцикле, я оставила большую часть своих вещей на хранение, наивно полагая, что в стране, где все вверх тормашками, можно строить планы и что я вернусь через две недели и все заберу.
С того судьбоносного дня прошло два месяца, и все это время я с тоской вспоминала оставшиеся в Сайгоне запасные носки и целлофановые пакетики. Теперь я неожиданно оказалась менее чем в двухстах милях от Сайгона. Я вдруг поняла, что, если чуть-чуть повезет, я могла бы поехать на юг, забрать вещи и вернуться в Ханой, потратив на все про все меньше недели.
И вот на следующее утро я отправилась в путь на мотоцикле, в компании молодого немца по имени Йохан.
Йохан, который учился в Штутгарте, взял год академического отпуска и отправился на восток по Транссибирской магистрали в поисках приключений. По мере того как поезд приближался к замерзшей тундре, столбик термометра с пугающей быстротой полз вниз, а Йохан стучал зубами на полке. Его спасло лишь счастливое совпадение: наступил его день рождения, и приехала подружка. Ей удалось связать ему в подарок шерстяные носки, и сделала она это втайне, хотя ехали они в купе размером с гробик.
Позже Йохан без памяти влюбился в Китай, погоревал над отъездом подружки в Германию, и теперь ему оставалось меньше месяца, чтобы пересечь Вьетнам на уродливом, но надежном «Минске». Он приехал в Нячанг в сапогах, полных дождевой воды, проведя тринадцать дней за рулем, два дня морщился от боли в руках пляжной массажистки, настроенной излечить все его недуги, и не видел причин, почему бы не оказаться в Сайгоне к концу недели.
С таким настроем мы очутились там всего через три дня адской тряски по ухабам. С моего последнего визита город не изменился: смог, пробки в оба конца, визгливые попрошайки и надоедливые велорикши. Ничего не изменилось, думала я, пока не бросила рюкзак и не побежала на встречу с Тамом. Но его дверь в конце переулка была закрыта и заперта на засов, а дверная ручка обмотана тяжелой цепью. За этой дверью были моя сумка, дорожные чеки, пленка, запас наличных и обратный билет — все необходимое, чтобы выжить… и вернуться домой.
Мое бесцеремонное появление вызвало переполох среди зевак, сидящих на крылечках в переулке. Вскоре меня окружила молчаливая толпа соседей Тама. В конце концов вперед вышла его племянница и указала на запертую дверь.
— Он уехал, — проговорила она. — В Америку.
Я порадовалась его удаче и пришла в ужас оттого, что мои чеки и деньги могли уехать вместе с ним, а я на неопределенное время остаться без гроша, совсем как его молчаливые соседи. Как на иголках я ждала, пока достанут ключ и снимут ржавую цепь, и шагнула в дом навстречу своим необоснованным подозрениям. Но все было на месте, а сверху — записка с извинениями. Там сожалел, что не сможет встретиться со мной, но его имя наконец оказалось вверху списка отъезжающих в Америку…
Мне было жаль, что я осмелилась подозревать верного друга. И я искренне пожелала ему удачи в стране компьютеров и ярко-желтых такси.
20. Однолишь чудо
Поделиться книгой: