Два человека

Зима эта была очень снежной. Замело дороги, закутало лес. Ели стоят — и не поймешь, что за деревья это. Дома закутало тоже по самые окна, и кругом такая тишина, как будто на село надели шапку-ушанку.

Когда у Кирюшкиных во дворе лаяла собака, то казалось, что она невероятно далеко. Даже паровозные гудки звучали глухо.

Из широкой доски Ефим выстругал лопату Вальке под рост. Себе он подобрал в сарае самую тяжелую железную, и они каждый день вместе расчищали дорожки — к домам, к колодцам, от Валькиного дома к лесу.

Валька, точно так же как Ксюша за обеденным столом, умел подсказать Ефиму.

— А теперь нам нужно немножко поправее, — говорил он.

Ефим отвечал сначала благодарной улыбкой, а потом уже словом:

— Есть немного поправее!

Валька заметил: чем больше Ефим устанет, тем лучше у него делается настроение. Но хорошее никогда не длится долго, и эта замечательная жизнь кончилась из-за какого-то дурацкого ветра.

Сначала был тихий белобрысый день. Подновив спокойненько дорожки, они с Ефимом набирали воду из колодца, и в это время прямо им на головы свалился ветер, ударился о землю и начал вертеться по двору. Минуты не прошло, как совершенно прозрачный воздух наполнила снежная муть.

— Что делается! — закричал Валька и обернулся к лесу. — А там!.. Вот это да!

Над лесом поднялись дыбом белые волосы, и ветер их рвал и уносил куда-то, и отовсюду шел белый дым, и в этом дыму задыхались черные ели, на которых уже не было снега, и они дергались и вскидывали лапы, как будто хотели вырваться из земли и уйти…

Сразу стало очень холодно и сыро. Валька заторопился домой. Он взглянул на Ефима и оторопел: Ефим повернулся лицом к лесу, зачем-то расстегнул свою куртку, снял с головы шапку и размахивал ею.

— Бросай ведра! — скомандовал он Вальке и сам пошел в ту сторону, откуда доносился шум леса.

«Совсем с ума сошел», — подумал Валька, и Ефим тут же подтвердил это. Он сказал:

— Эх, погода!..

— Какая это погода? — захлебываясь мутным от снега воздухом, кричал Валька. — Что ты глупости говоришь! Это же настоящая вьюга!

— Нет, братец ты мой, нет! — Он взял Валькину руку, немного наклонился и заговорил таким голосом, как будто сообщал тайну: — Запомни, с этого дня мороз начнет задумываться: то ли быть ему, то ли нет!

Он подставил лицо свое ветру. Оно было мокрым и совершенно счастливым. Оно было и веселое и злое.

— Это весна уже баламутит, это ее работа, — повторял он опять и опять. И рот его был растянут, точно, не кончив смеяться, он собирается плакать.

— Пойдем домой! — взмолился Валька.

— Да ты что?! Ты слушай, слушай, как она орет!..

Они стояли у начала просеки в белых сумерках, в жутком вое. Вальке казалось, что кто-то забрался на самую высокую ель и кричит без конца и передышки: «ааааааа», а рядом в сугробах кто-то другой сквозь стиснутые зубы тянет до ужаса горькое: «ммммммммм».

— Холодно мне, пойдем…

Ефим стоял как чужой, не двигаясь и не отвечая. Валька почувствовал себя таким одиноким, каким никогда еще на этом свете не был. Наконец Ефим сказал:

— Эх, мал ты!..

— Ну и что?

— А то, что сбежали бы мы с тобой отсюда. Тебе тоже нечего тут делать. Не с твоей головой козу пасти. Тебе одна дорога — в капитаны!

Валька сразу забыл про холод.

— …А я бы отца на лодке к бакенам подвозил, — продолжал Ефим. — Для этого мне и глаз не надо.

— Ну так давай! Давай уедем — ты же сам говорил!.

— Говори-и-ил! А думать не надо, куда мы поедем? Я — калека, ты — пацан!

Вечером прибежала Ксюша, вызвала Вальку в сени и зашептала:

— С чего это Юхим, а?.. Просит отцу письмо отписать, домой просится, говорит, не могу больше тут, помру… С чего бы это, а?

— Правда?! — радостно вскрикнул Валька. Но тут же решил, что ей пока говорить ничего не следует, и важно ответил: — Потому что скоро весна.

— Ну весна, ну и что?

— Понимать надо! — произнес он, распираемый радостью и надеждой: значит, Ефим решил, решил!

— Новая беда, — вздохнула в темноте Ксюша, — куда его везти! Отец — старик, сам как дитё, пропадут в грязи оба!

Она вздохнула еще раз и ушла.

Два дня ходил вокруг Ефима Валька и никак не решался спросить, когда же они поедут. Молчал и Ефим, а заговорил неожиданно, темным, пасмурным утром. Они вышли на крыльцо. Ефим понюхал воздух и спросил:

— Какое сегодня число?

— Четвертое марта.

— Вот и считай, — сказал Ефим, — сегодня первый день весны. Найди-ка льду.

— Нету, — сказал Валька, глядя на бурую глыбу замерзших помоев у сарая.

— Неси топор.

Валька в минуту слетал за топором. Ефим подошел к бочке, хватил с маху по ледяной горбушке, нашарил куски, ударил один об другой, послушал звук.

— Точно, — сказал он, — силы в нем больше нету, дён через пять начнет капать… Так-то, братец, а через месяц-полтора, глядишь, и она вскроется и… пой-дет!

— Значит, нам уже пора уезжать?

Вместо ответа Ефим с такой силой швырнул куски льда обратно в бочку, что они даже не брызнули, а просто расквасились в кашу.

— Ты это брось думать, — угрюмо сказал Ефим. — Мало чего я говорил… А теперь говорю — брось… и чтоб больше… Не приставай с этим, говорю!

Вальке ничего не оставалось, как уйти домой. И он ушел. Сел у окна. А за окном была знакомая картина: огород в снегу, похожие на могилы грядки да кривые палки, обвитые черными усиками прошлогоднего гороха..

Не сразу заснул в эту ночь Валька. Он думал. Мечтал о том, что увезет Ефима на Волгу сам. И кто это выдумал, что он мал? Он давным-давно уже вырос, только никто почему-то этого не замечает. Деньги на дорогу лучше всего занять у тети Лизы, она даст. Теперь вопрос: говорить ей правду, на что они, эти деньги? Или что-нибудь соврать? Нехорошо еще то, что тете Лизе нельзя и даже не хочется врать. А потом надо еще придумать, что соврать…

Отмахнувшись от этих кропотливых и неприятных мыслей, Валька уже видел себя в рубке самого большого пассажирского парохода на Волге, и в тот момент, когда там была самая жуткая штормовая ночь. У штурвала сам капитан, — конечно, он, Валька, — стоит и вертит колесо, а рядом, конечно, Ефим. Но стоять так просто Ефим ведь не захочет. И Валька начинал ломать голову над тем, какую работу может делать на пароходе слепой.

Ничего не придумав, он снова и снова возвращался к мечте о том, как после долгих поисков находит наконец знаменитого профессора, который сразу, без всяких мучений, без всякой операции вылечивает Ефима. И тогда?.. Тогда жизнь представлялась такой невыносимо хорошей, что про нее даже страшновато было и думать.

И вот он снова в злой штормовой ночи стоит у штурвала и правит, а ветрище гонит огромные волны. Валька быстро прикидывает, какой все-таки они могли быть величины. Наверное, каждая волна величиной с сарай, а впрочем, такой волны бояться смешно и даже глупо. Конечно же они в десять раз больше… А пароход качает, и кругом ни черта не видно. Но Вальке не страшно, и он улыбается и про себя говорит: «Держись, товарищ капитан, держись!»

Что могло быть дальше, он понятия не имел, поэтому вдруг представил себе, как сильно будет скучать Катька, когда они с Ефимом уедут…

За окном шумит лес. Валька прикрывает глаза и чувствует, как через дом перекатываются тяжелые черные волны… А по осени они ведь злые — шторма… Видимости никакой, и вода тяжелая; берешь ее веслом, а она как земля… «А меня ветром сносит, течением несет…», и так хорошо засыпается под тихое звяканье вьюшки, тревожимой весенним ветром…

* * *

Неожиданно опять пошел снег. Шел день и ночь; сильнее, чем глубокой зимой. И Ефим вдруг успокоился. Просто как будто выздоровел. Опять наступили хорошие вечера. Ксюша сама старалась оставить их вдвоем. Они садились подле печки. У ног лежала на боку Наяночка. Ефим, как прежде, много говорил о Волге: какая она на заре да какая на закате. Но теперь, слушая Ефима, Валька повсюду видел себя с ним. Заговорит Ефим про ледоход, и Валька уже представляет себе, как выводит он за руку Ефима на самый край обрыва. Ефим стоит без шапки; волосы по ветру, лицо счастливое, он всем лицом, руками, весь слушает, как она пошла.

А Валька смотрит вниз и говорит, что видит: вот двинулись под ними ледяные поля со всеми своими торосами и сугробами, с потемневшими санными дорогами, вот поломались эти санные дороги и на глазах превращаются в полосатые льдины, налезают одна на другую. Крошатся, стреляют, грохочут и проходят мимо. Мимо них!

Ефим сидел на низкой табуретке против печки, потирая ладонями колени, точно они у него болели.

У Ефима была привычка: как придет домой, снимет куртку — сразу закатывает рукава рубахи выше локтей… А руки все еще загорелые.

— Да-а… Не понимает ничего Ксюша. Она думает, что в чистой рубахе вся и жизнь.

Он долго сидел молча.

И вдруг неожиданно сказал:

— Я Волгу с багром по льдинам переходил.

* * *

Отошли последние метели. Потянулись тяжелые пасмурные дни с внезапными ветрами, приносившими новые запахи и звуки.

В один из таких дней они с Ефимом отправились в далекую прогулку. Когда у станции сворачивали к лесу, Ефим спросил:

— Сколько отсюда до дому?

— Три километра, — ответил Валька. Столько, наверно, и будет, потому что Пелагея каждый раз ругается, когда Варвара Ивановна просит ее поехать за чем-нибудь в город. «Тащиться, говорит, три километра до станции, а ну тебя!»

— Теперь ты понимаешь, что такое ширина?

— Какая? — вопросом отозвался Валька.

— Волга в низовьях такой ширины — от берега до берега, а в половодье и поболе.

Валька оглянулся на снежную равнину, лежавшую между селом и станцией, на старый косой тополь, который отсюда был не больше бабкиного банного веника. Смотрел, прикидывал и не мог толком себе представить, как по всему этому пространству идет вода. Труднее всего было именно то, что «идет» и, по словам Ефима, силища в ней страшная.

В Москве как-то водили Вальку на Чистые пруды. Там ему понравилось именно то, что вода так тихо лежит и, если в нее не бросать камешков, хорошо видны решетки, деревья, голубой ларек — правда, все вниз головой. Но вот как вода идет, Валька не видел.

Один раз в трамвае переезжал Москву-реку. Постарался вспомнить. Вспомнил. Никуда она не шла, а так, чуть-чуть шевелилась.

В лесу было сыро и гулко.

Елки линяли, как собаки. Снег под ними сплошь усеян рыжими и черными иглами. Сугробы сильно осели, а некоторые выглядели так противно, как будто на них высыпали картофельные очистки. Неприятно стало в лесу и пусто. Летом казалось — ему конца нет, а сейчас — только вошли они с Ефимом, тут же и вышли.

На опушке их нагнал паровозный гудок. Свободно пройдя сквозь поредевший лес, он прозвучал пугающе близко. Ефим остановился и, оскалив зубы, напряженно слушал.

— Ты что, боишься? — спросил Валька.

— Не боюсь, а слышать не могу! Гудок слыхал? Ну, провоз, который сейчас прошел?.. Голос у него в точности «Память Азина».

— А что это такое?

— Пароход местной линии. Углич — Кострома… Пошли домой!

Он всю дорогу промолчал, как будто Валька чем-то его обидел.

С этого времени Ефим снова стал чужим. С сестрой и то почти не разговаривал. Из дому не выходил. Сидел на табуретке часами, точно и не дома он. Гришка с Ксюшей ругаются при нем, а он сидит — то прикроет глаза, то откроет, и ничего, можно подумать, не понимает по-русски.

Если обращались к нему, отзывался хмуро:

— Ну?..

Тут я, мол. Жив, не помер еще…

Но даже и в таком настроении, если, бывало, все уйдут из комнаты, Ефим протягивал руки к Вальке и, когда тот приближался, тревожно говорил все одно и то же: «Скоро она вскроется, слышь?!»

Валька молчал, подавленный. Он знал, что она — это Волга.

И снова ночью шумела метель. «Эта уже наверняка последняя», — думал, засыпая, Валька.

И конечно, наутро все улеглось.

Он выбежал на крыльцо и от неожиданности остановился: не верилось, что за одну ночь может свалиться столько снега. И почему он разлегся волнами? Как будто не падал сверху, а откуда-то прихлынул и застыл. Снежные гребни с одной стороны были розовые от солнца, с другой — совершенно синие. В ясном небе висел аккуратный снежок луны. Он тоже с одной стороны был розовый от утреннего солнца.

Примчавшись к Ефиму, Валька очень торжественно объявил:

— Знаешь, по-моему, на луне тоже всю ночь шел снег!

— Ну и шут с ней! — отозвался Ефим, не шелохиувшись. Он сидел на низеньком чурбачке. Кисти рук, сложенных крест-накрест, безжизненно свисали с колен.

Валька постоял молча. В комнате со свету было до черноты темно.

— Пойдем, — тихо попросил Валька, — пойдем походим. Зачем ты сидишь один?

— Иди сам…

И Валька ушел опечаленный. Но стоило ему выйти во двор, как все горести сразу вылетели у него из головы. Вот это настоящая весна! Что он там видел в городе? Сосульку в щель открытой форточки? Галоши, галоши — без конца помни про галоши и ищи себе места, где бы не воняло нафталином.