Два человека

Во дворах было пусто. Люди попрятались от непогоды, которую в городе почти никто не замечает. Валька слонялся один, и ему казалось, что в целом мире были только эти медленно идущие дожди.

Он тосковал по Москве. Тосковал по жизни, в которой все время что-то происходит: приносят телеграммы по ночам, целый день в коридоре звонит телефон, чья-то Маруся улетает на Дальний Восток; на кухне шепотом говорят о человеке, который бросается детьми. По воскресеньям приходит дворник с тревожными вестями о том, что на Маросейке шерсть дают; из-за этого начинается общий переполох, все бегают, и друг у друга занимают деньги. Даже Вальку посылают за ними на шестой этаж к «обеспеченному» старичку.

Хотелось толкаться и спешить. Хотелось, чтобы кругом говорили о делах.

Но больше всего тянуло Вальку к улицам. Хотелось даже того, чего раньше очень не любил. Не любил он бывать на улице, когда все возвращаются с работы и народу так много, что просто темно идти, и ничего не видишь, кроме портфелей да продуктовых сумок. Если повезет и встретится собака, то целиком ее тоже никак не увидеть — или нос мелькнет, или хвост.

Лучше всего на улицах ранним утром. Волнующе пахнет политый асфальт. Просторно. Никто не тычет мокрым луком в лицо. Никто не торчит над тобой. Видно, какие красивые дома, видно все на витринах, а главное, машины видны! Летящие сломя голову короткие «эмки» и длинные «линкольны», автобусы, троллейбусы и снова легковые машины. Какое это наслаждение — стоять у края тротуара и ждать, пока все они пройдут!

Мама нервничает и крепче сжимает Валькину руку. Им надо поскорее перейти улицу, а машинам нет конца — хорошо! Особенно если какая-нибудь возьмет да прошмыгнет близко, Вальку подхватывает вихрем. Но вдруг машины начинают бежать с таким видом, как будто впереди, на перекрестке, что-то случилось и надо скорей посмотреть — в чем дело?

Вот они, обгоняя друг друга, столпились и встали все, потупя фары. Потом разом двинулись с места и опять бегут к другому светофору, наперегонки, кто скорей, — здорово!

И все-таки сейчас в Москву он бы не поехал.

* * *

Днем Валька еще кое-как находил себе занятие, а вечера просиживал у Ксюши или у Кирюшкиных, но чаще у Ксюши.

Кирюшкины жили в стороне, и без пальто к ним не побежишь. Кроме того, в этой большой семье хоть и бывали рады Вальке, но там каждый занят своим. Даже тетя Лиза не всегда могла уделить ему внимание.

К сапожниковой жене он шел и с жалобой и с вопросом. Ксюша терпеливо выслушивала, умела пожалеть тепло и просто.

Часто сама она жаловалась Вальке:

— Ты сирота, ты меня поймешь… — Валька очень не любил, когда она так говорила, но терпеливо слушал. — …А пока дома жила, — продолжала Ксюша, — баловали меня, очень даже баловали. Братец к весне маркизету купит. И отец… — тут она вздыхала, — …отец, правда, только книжки дарил. Принесет новую книжку и скажет: «Аксюнь, поезжай учиться…» Вот и поехала в Москву-столицу, выучилась… мужику подштанники стирать. Сама дура. Другая на моем месте училась бы, а я… маюсь с грешником с этим, на том и кончилась вся моя наука.

Наяночка, с холодами ночевавшая в комнате, лежала у Ксюшиных ног, без конца жевала и очень внимательно слушала, что говорят. Ее можно было гладить сколько хочешь, и она не отворачивала мордочки.

Валька поглаживал Наяночку, грустно смотрел на Ксюшины стоптанные туфли и всякий раз думал, что эти вот самые туфли ходили по Москве. Может быть, не раз прошли по улице Мархлевского. Может, проходили даже мимо Валькиного дома.

Как-то Валька спросил ее, где она была, но Ксюша не знала, зачем он об этом спрашивает, и, отмахнувшись, сказала:

— Ты лучше спроси, где меня только не было!

* * *

Глубокой осенью у Ксюши случилось несчастье.

Валька вбежал на крик. Ксюша лежала поперек кровати лицом вниз и стонала:

— Ю-ухим!.. Ю-ухим, братец ты мой!

Немного успокоившись, она рассказала, что ее младший брат Ефим во время шторма попал в аварию. Ефим остался жив, но ослеп — ему побило затылок.

Валька хотел расспросить поподробнее, но боялся, что Ксюша хуже заплачет.

Через некоторое время пришло второе письмо. Отец писал, что есть надежда вылечить Ефима. Как отлежится, отправят его в Москву, в больницу, тем более Ксюша там близко.

Скоро Ефима привезли. Ксюша неделями пропадала в Москве. Приезжала домой раз от раза все больше похудевшая. Первая операция Ефиму не помогла. Не помогла и вторая.

У Ксюши с Гришкой начались скандалы. Гришка не хотел, чтобы Ефим жил у них. А Ксюша плакала и говорила: «Нельзя везти его назад — утопится он в Волге. Сам говорит: «Не стану жить без глаз».

У Вальки холодела спина от таких слов. Как это без глаз? Что у него, дыры там, что ли?..

В конце концов Гришка махнул рукой и сказал:

— Делай как знаешь, пес с тобой, только потом не попрекай, что нужда и все такое… Она и будет нужда, когда с тобой больше лаешься, чем дело делаешь!

Валька не видал, как привезли Ефима, но с этого дня перестал ходить к Ксюше. Он боялся слепого.

Первый раз он увидел Ефима в спину. Ксюша вывела его погулять. Они шли очень медленно. Одной рукой он опирался на палку, другую положил Ксюше на плечо. Рядом с братом она была очень маленькая. Валька спрятался за бочку с дождевой водой и стал ждать, когдa они пойдут назад. И вот он увидел смуглого парня с очень злым лицом. «Ксюша, наверно, сумасшедшая», — подумал Валька и побежал в дом.

— Варвара Ивановна, скажите, пожалуйста, почему Ксюша говорит, что ее брат без глаз? У него же совсем целые глаза и он смотрит!

— Ох, и не говори! Что пользы с этих глаз, когда в них свету нет?

— Как?

— А так — бел свет ему теперь одна ночка темная.

— Неубедительно, — раздражаясь, сказал Валька. Он ничего не понял.

— А иди ты с богом, — огрызнулась бабка и передразнила — «Ни-у-би-дительно»! А что тебе убедительно? Горе это, к чему тут слова подбирать?

— А тогда зачем он не закрывает глаза? — приставал Валька.

— Все одно ему — что закрыты, что открыты.

— Ну, а солнце он хотя бы видит?

— В том-то и горе — не видит он солнышка. Хуже червяка в погребе его жизнь теперь, — снова запричитала бабка. Потом нахмурилась и топнула. — А ты чего привязался, как идол, славь те господи, зрячий!

Валька побежал во двор, закрыл глаза, поднял лицо к небу. Сквозь веки просвечивало солнце — горячее и красное.

«Очень странно», — подумал Валька.

* * *

Выплакавшись, Ксюша стала спокойнее, чем была раньше. Гораздо реже ругалась с Гришкой. Сердце ее теперь целиком было занято горем.

— Зашел бы, — сказала она как-то Вальке, — поговорил бы с человеком.

Валька тут же пошел с ней. Ксюша открыла дверь, шагнула в комнату. Валька медлил на пороге.

— Кто тут? — тревожно спросил слепой и повернул лицо к двери.

— Мальчик соседский, — ответила Ксюша, — я говорила тебе. Заходи! — И она ногой придвинула Вальке табуретку поближе к брату. — Садись.

Пока Валька шел к табуретке, он весь вспотел, потому что прямо на него смотрели большие, очень блестящие голубые глаза. Вальке стыдно было смотреть в эти глаза, и нельзя было отвернуться — он может обидеться ведь…

Валька бесшумно вышел из полосы взгляда и с ужасом увидел, что Ефим продолжает смотреть в то место, где Валька только что стоял. А лоб у слепого был наморщен весь, будто не может он чего-то вспомнить и сильно мучается от этого.

Выручила Ксюша: она спросила про Катьку, и Валька принялся тараторить про ее капризы.

Ксюша благодарно улыбалась. Ефим слушал странно, как будто и слушает и в то же время что-то без конца читает на потолке. У него все время передвигались зрачки из угла в угол.

На коленях, ладонями вверх, беспомощно и праздно лежали его загорелые руки. Валька украдкой рассматривал их. Руки были красивые и очень чистые. А там, где начинались пальцы, одинаковыми бугорками торчали желтые мозоли. Про себя Валька решил, что потом, когда они лучше познакомятся, обязательно спросит, отчего у него такие мозоли.

Скоро Вальку позвали обедать, и он с радостью удрал от Ксюши. Ему было и любопытно и страшно.

С этих пор он стал забегать к ней.

Однажды Ксюша уговорила его ужинать с ними. Валька согласился. Ефим почему-то ни с кем не разговаривал. Только отзывался, если Ксюша что спросит.

Сели за стол. Валька уже без страха смотрел на Ефима. Он убедился, что, хотя они как будто и смотрят друг на друга, взгляды их все-таки не встречаются.

Валька следил за каждым движением слепого и удивлялся: Ефим ел куда аккуратнее Гришки, ничего не проливал, не капал и не опрокидывал, даже не шарил по столу руками. Правда, Ксюша все время пододвигала ему то хлеб, то кружку с молоком и как бы между прочим говорила: «Пей молоко, пока не остыло». И Ефим брал кружку с молоком.

На следующий день Валька подождал, пока бабка уйдет, сел к столу, закрыл глаза и попробовал так завтракать. И ничего особенного — он только раза два подглядывал и потом без ошибки находил стакан, хлеб, соль. Он жевал с закрытыми глазами и думал: «Если хорошенько поупражняться, можно привыкнуть, ничего такого страшного нет. Вот ходить с закрытыми глазами, наверно, труднее — можно куда-нибудь провалиться».

Вечером, оставшись один, он погасил свет, закрыл глаза и стал ходить по комнате. Больно ударившись несколько раз, он очень разозлился на себя и поэтому, когда зажег свет, даже и не вспомнил про слепого, а когда вспомнил, не захотел об этом думать.

Как-то днем, когда во дворе у Ксюши никого не было, Валька увидел на крыльце Ефима. Он был один. В правой руке палка, в левой зачем-то топор. Ощупывая палкой дорогу, Ефим прошел через двор к поленнице, взял несколько распиленных чурбаков. Один из них поставил на попа, погладил ладонью, потом приставил к нему топор и, приподняв его, коротким и сильным движением ударил. Половинки отлетели далеко. Ефим пошарил палкой подле — не нашел. Постоял. Вытер ладонью лоб и шею и вдруг со страшной злостью отшвырнул топор и пошел к дому. Шел медленно. Голова была опущена низко.

Валька подбежал к Ефиму и виноватым голосом сказал:

— Давай вместе колоть. Я буду подносить полешки.

Ефим сначала вздрогнул от неожиданности, потом махнул рукой.

— Ну пожалуйста, — приставал Валька. По голосу его было ясно, что он сейчас заплачет…

— Ладно, — отозвался слепой.

* * *

Теперь Валька уже не просиживал вечеров у Кирюшкиных, реже бегал к ребятам «шалавой вдовы», Катькой занимался только так, чтоб не была голодная; все время он отдавал теперь Ефиму. Они повсюду ходили вместе: на почту, в магазины, в аптеку, на станцию. Ефим заучивал дороги и постепенно стал говорить о себе.

Первым делом Валька спросил про мозоли. Узнал, что они, оказывается, у Ефима от весел и наросли еще в детстве. Узнал, что отец у Ефима бакенщик, а сам он был матросом на самом большом волжском пароходе. И уже много времени спустя и очень волнуясь, Валька спросил, как это Ефим ничего не видит.

— Посиди в погребе без свечи — поймешь!

Валька сразу вспомнил слова Варвары Ивановны: «Хуже червяка в погребе теперь его жизнь».

Погреба у них не было. Валька решил забраться в подпол. Когда он спускался по шаткой лесенке, обеими руками придерживая тяжелую крышку, у него было такое чувство, что с ним непременно случится что-то плохое. Поэтому, когда крышка опустилась совсем, Валька, еще некоторое время не отнимая рук, приподнял ее разок, проверил, сможет ли потом поднять сам. Он, конечно, выбрал такое время, когда дома никого не было.

Спустившись с лесенки, Валька ступил на мягкое. В первую минуту ничего особенного не испытал, только удивился, почему тут не холодно, но зато здорово воняет мышами и картошкой. «Надо застегнуть ворот, — подумал он, — чтобы не залез какой-нибудь червяк или мокрица».

После этого у Вальки вдруг кончились всякие мысли. Он постоял, покрутил головой в разные стороны — кругом ничего не было. Потом почувствовал, как глаза его сами начинают таращиться и не хотят мигать. Тогда он закрыл оба глаза и сразу потом открыл, чтобы увидеть, какого цвета темнота.

Ничего не было, только снова таращились сами собой глаза. Вальке казалось, что пустота прилипла к его глазам. Ему вдруг стало жарко. Он начал слышать ровный шум. Потом стали носиться тонкие, как волос, иголки. Они очень быстро проносились и звенели.

Валька снова закрыл глаза — и все пропало. Оставалось одно ощущение, что он торчит в пустоте с вытаращенными глазами и вместе с этой пустотой медленно опускается и не может ни о чем думать, только понимает, что кончается воздух… все проваливается, качается… Потом как стукнет его чем-то в спину!

Валька ударился спиной о лесенку и очень этому обрадовался.

Когда в щель от приподнятой крышки подпола просунулся острый нож света, Валька даже головой поддал тяжелую крышку и удивился, какой он сильный.

В этот день ему не хотелось видеть Ефима. Варваре Ивановне сказал, что у него голова болит. Потом долго мучился, пока уснул. Он попросил бабушку не гасить свет.

* * *

К концу зимы они стали как братья. Одному Вальке рассказал Ефим, из-за чего и как с ним случилась беда. Начав говорить, Ефим взял Валькину руку и сказал:

— Сожми в кулак. — Потом Ефим выпятил грудь и постукал в нее Валькиным кулаком: — Чувствуешь?

— Ага!

Грудь у Ефима была такая, что Вальке показалось, будто он постучал кулаком по автомобильной покрышке.

— Это, брат, тоже от весел… Сила моя меня и погубила.

Помолчав, он сказал:

— Слышишь, как в трубе воет?.. Такой вот тогда был ветрище. Осенью у нас злые шторма. Я к бате в отпуск приехал — хворал он. Вот будит меня среди ночи и говорит: «Бакен на нашем участке задуло, а слышно — пароход идет, сигналит».

Выглянул наружу — дождь. Я в лодку, фонари на дно — и пошел… Шел наобум, по привычке… видимости из-за дождя никакой! А вода была тяжелая, берешь ее веслом, она как земля, а тут еще ветром меня сносит, течением несет…

Валька взглянул в окно. Там были синие деревенские сумерки. Синий снег косо летел куда-то мимо земли и никак не мог упасть на нее. В полутьме комнаты лицо Ефима виднелось смутно, и от этого Валька представлял себе лучше то, о чем ему рассказывали.

Вот мается лодка на черной воде, дождь заливает глаза, очень трудно стоять в лодке, которая прыгает, но красный фонарь вставлен в головку бакена, и все время идет дождь, надо скорее домой, а пароход, который сигналит, уже совсем близко, уже вылезают из темноты его огни, полосатые от дождя, лучше переждать, пока пароход пройдет, но ведь все время идет дождь, и просто невозможно столько времени ждать на дожде, когда такой ветер и… Ефим пошел наперерез пароходу; с парохода заметили лодку и свистят и свистят, Ефим думает: «Успею» — и приналег на весла, а пароход свистит без конца и свистит.

Ефим успевает проскочить у него перед самым носом, и в это время, когда он проскочил благополучно перед самым носом, лодка разбивается в щепки, потому что пароход шел не один — он тащил поломанную баржу, а Ефим не заметил из-за дождя ни сигнальных огней, которые предупреждают об этом, ни самой баржи, которая была пришвартована к другому борту, вот почему лодка Ефима попала в ловушку между носом парохода и носом баржи — это на Волге называется «шалман». Ефим больше ничего не знает; он услышал страшный треск — и все. Потом — в больнице — он, конечно, понял, зачем так свистел пароход.

— Другой костей бы не собрал, а я вот живу. На кой черт, неизвестно…

Валька положил руку на колено Ефиму; в этот момент ему очень хотелось, чтобы Ефим перестал говорить; мучила мысль: «Если бы он переждал немножко — ничего бы не случилось».

А Ефим не мог остановиться. Он весь вечер говорил. Валька узнал, что ему уже, оказывается, двадцать пять лет, что он в этом году должен был поступить в Нижегородский речной техникум. «Да, знать, была не судьба!» И что ему, оказывается, больше всего жаль отца, который надеялся, что хоть один в семье получит образование. Ксюшка не захотела учиться, а он, Ефим, хотел…

В этот вечер и Валька рассказал все про себя Ефиму. О смерти матери, о горьком своем житье здесь, в доме бабушки с Пелагеей с этой. Да и вообще впервые говорил вслух, что думает о своей жизни.

Ефим слушал его очень тихо. Ни о чем не спрашивал, только покачивал головой: верно, мол, говоришь, так оно и есть.

А когда Валька кончил, он взял его за плечо и вместе со скамеечкой придвинул к себе, наклонился к самому уху и шепотом сказал:

— А ты наплюй, слышишь, наплюй на них, и все!