Точки пересечения

— Сама порою удивляюсь, из каких только источников некоторые деловые люди умудряются извлекать доходы! Однако сегодняшняя наша задача — не с доходами Харочкиных разбираться. Надо срочно найти Зоркальцева.

— Задача ясная, хотя и со многими неизвестными, — словно уточняя, проговорил Бирюков. — Придется идти по кругу знакомых Геннадия Митрофановича и суживать этот круг до минимума.

Глава VI

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга: плечистый, чуть не в ширину дверного проема, Антон Бирюков и невысокая полненькая Галина Терехина. Будто не веря своим глазам, она всплеснула руками:

— Антон Игнатьевич! Великан! Неужели это ты?! — И, приподнявшись на цыпочки, еле-еле дотянулась губами до его щеки.

Бирюков легко подхватил бывшую соклассницу под мышки и тоже поцеловал ее в щеку.

— Здравствуй, Галка! Это — я.

— Получил мое письмо? Ой, проходи в комнату! Хорошо, что приехал! Представь себе, вчерашним вечером видела Танечку Зоркальцеву — она убита горем! Если, не дай бог, с Геной случилось что-то серьезное, Танечка не перенесет… Представляешь, она по-настоящему любит Гену. Такой кошмар!..

Бирюков улыбнулся:

— Галочка, ты сейчас — вылитая Трындычиха из «Свадьбы в Малиновке».

— Извини, Антон, я потрясена трагедией Зоркальцевых, — Терехина провела Бирюкова в комнату со скромной обстановкой, усадила на диван и, присаживаясь рядом, спросила: — Что нового в нашей родной Березовке, в районе?

— Березовка — на прежнем месте. Недавно новый Дом культуры там отгрохали — с паркетом и люстрами, словно в оперном театре. Ну а районные новости… враз не перескажешь.

— Сам как живешь? Все еще не женился?

— Работы много, некогда невесту подыскать, — с улыбкой ответил Антон. — У тебя какие успехи на семейном фронте?

— Мой «семейный фронт» давно развалился.

— Почему?

Терехина махнула рукой:

— Как теперь принято говорить, не сошлись характерами. Замуж выходила за Володю Милосердова. Вместе учились в пединституте. Я — на филфаке. Милосердов — на инязе. Прекрасный парень был, умница. Когда женились, он работал переводчиком в «Интуристе», постоянно общался с иностранцами и, представь, отъявленным фарцовщиком сделался. Какой только заморской дряни в дом не тащил! Джинсы, рубашки, подтяжки, жевательную резинку, сигареты в даже пустые бутылки с импортными наклейками. После, как прожженный барыга, продавал эту дребедень втридорога. Не поверишь, квартира наша была похожа на комиссионный магазин или, точнее, на контрабандный притон, где постоянно толклись какие-то сомнительные типы. Знал бы ты, сколько я уговаривала Володю прекратить этот поганый бизнес… Ничего не помогло. В конце концов он обозвал меня дурой-идеалисткой, сложил в чемоданы импортное барахло и ушел. Как я и предполагала, темные делишки для него добром не кончились. Вскоре после нашего развода Милосердова выгнали из «Интуриста». Теперь работает официантом то ли в «Садко», то ли в «Орбите». Год назад приходил мириться, но получил от ворот поворот. Представь себе хоть на минуту: у меня, учительницы, муж — официант. Позорище!

— Говорят, не место красит человека…

— Правильно говорят, если это касается умных, порядочных людей. Милосердов же, как я убедилась, окончательно потерял совесть. Его нынешняя цель — иметь, кроме зарплаты, не менее тридцати рублей каждый вечер. Скажи, Антон, положа руку на сердце, разве порядочный мужчина с высшим образованием, владеющий французским, английским и немецким языками, станет унижаться перед ресторанными гуляками ради чаевых?

— Каждый по-своему с ума сходит, — отшутился Бирюков.

— Жалко ведь таких «сумасшедших»… Извини, я опять вернусь к трагедии Зоркальцевых, — внезапно сказала Терехина. — Милосердов, конечно, не успел раскрыться как личность. Сразу после института Володя нашел теплое местечко, стал ловчить и обогащаться, а Зоркальцев — другой человек. Я с ним в одной школе работала. Лучшего математика и физика у нас не было. Представь себе, трое из его учеников уже стали кандидатами наук. Не преувеличиваю, даже откровенных лентяев и тупиц Гена умел научить своим предметам. И вот такой способный педагог бросил преподавательскую работу и ушел на завод, где вынужден был подрабатывать репетиторством. Когда писала тебе письмо, я не знала об этом. Вчера Танечка, жена Зоркальцева, рассказала, что у Гены не было ни минуты свободной. Представляешь, он вынужден был даже возить репетируемых к себе на дачу. Давал им там задание, а сам ухаживал за дачным садом и прибирал участок.

— А за девочками не ухаживал на даче?

— Антон! Гену можно подозревать в каких угодно грехах, только не в этом. Более гармоничной семьи, чем у Зоркальцевых, трудно найти, — Терехина вдруг спохватилась. — Извини, обеденное время давно миновало, а я так обрадовалась твоему появлению, что даже не спросила: ты голоден?

— Если предложишь стакан чая, не откажусь.

Дальнейший разговор продолжался за обеденным столом. Побочными вопросами Бирюков осторожно выяснил: о конфликте Зоркальцева с Харочкиными Терехина ничего не знает. Не знала она и от кого распространился слух, будто дачу поджег Вадим Фарфоров, а о том, что знакомые поговаривают о Фарфорове, Терехиной сказала жена Зоркальцева. При этом Танечка сразу оговорила, что это чистейший вздор, поскольку, мол, Вадим Алексеевич — в высшей степени человек порядочный. На всякий случай Антон поинтересовался Лелей Кудряшкиной и неожиданно для себя узнал, что Леля была постоянной «клиенткой» Милосердова, когда тот спекулировал импортными тряпками.

За разговором незаметно подкрался вечер. В седьмом часу Бирюков попрощался с бывшей соклассницей и, перехватив попутное такси, доехал до магазина «Хрустальный башмачок», рядом с которым в сером многоэтажном доме по улице Гурьевской жил геолог Фарфоров.

Дверь открыл невысокий хмурый мужчина с окладистой, как у Хемингуэя, бородой. Наморщив широкий обветренный лоб, он смерил рослого Бирюкова пристальным взглядом бесцветных глаз и шевельнул сутулыми плечами, как будто поправлял за спиной тяжелый рюкзак.

— Здравствуйте, Вадим Алексеевич, — сказал Антон, отметив про себя, что за прошедшее время Фарфоров внешне нисколько не изменился и даже его привычка, подергивать плечами, сохранилась.

— Здравствуйте… — глуховатым голосом ответил геолог. — Товарищ Бирюков?..

— Он самый. Не забыли?

— Разве можно забыть незабываемое.

Плечи Фарфорова опять дернулись. Он еще больше нахмурился, однако тут же предложил Бирюкову войти в уже знакомую квартиру. Все здесь было по-прежнему: сразу бросающийся в глаза оригинально устроенный из прозрачно-слюдянистых кирпичиков камин и великое множество разноцветных камней.

Фарфоров вялым жестом, как и в тот раз, когда Бирюков приезжал выяснять мотивы смерти его жены Ирины, показал на одно из кресел:

— Садитесь, пожалуйста, — и первым опустился в кресло напротив.

— Вадим Алексеевич, вероятно, вы догадываетесь о причине, которая вновь привела меня к вам, — начал издалека Антон.

— Странное исчезновение Зоркальцева?..

— Да.

Фарфоров скосил в сторону усталые глаза:

— Со мной уже беседовали в областном уголовном розыске. К тому, что рассказал там, добавить нечего.

— Надо кое-что уточнить. Вы давно знакомы с Зоркальцевым?

— Достаточно. Десять лет работаю с его женой в одном отделе. Было даже, что мы дружили семьями.

— Осложнения в этой дружбе не возникали?

Лицо Фарфорова болезненно поморщилось:

— Имеете в виду слухи об ухаживании Геннадия за Ириной?

— Они беспочвенны? — вместо ответа опять спросил Антон.

— Полностью. Почему?.. Зоркальцев — не ловелас. Он до мозга костей практичный человек, любитель устанавливать надежные деловые контакты. Через Ирину Геннадий хотел завести дружбу с ее мамой, Аллой Константиновной, которая заведует солидным магазином, где часто бывают в продаже дефицитные импортные товары. Иными словами, ему хотелось без лишних затруднений отовариваться импортом. Алла Константиновна от дружбы такой уклонилась. Зоркальцев сразу потерял к Ирине интерес и перестал приглашать ее на свою дачу.

— Часто Ирина туда ездила?

— Всего два или три раза.

— А других женщин Зоркальцев на дачу привозил?

— Только тех, которые чем-то ему были полезны.

— Какую пользу приносила Зоркальцеву Леля Кудряшкина?

— Она путалась с каким-то книжным спекулянтом и помогала Геннадию доставать книги, как говорится, повышенного спроса.

— Он книголюб?

— Не сказал бы. Мода теперь такая.

— Лично вы у Зоркальцева на даче были?

— Относительно.

— Не понял…

Фарфоров зажал в кулак бороду:

— Не поджигал я эту проклятую дачу. Поверьте, не поджигал!

— Вполне, Вадим Алексеевич, верю, — успокаивающим тоном сказал Бирюков. — Тем более, алиби ваше доказано.

— Тогда к чему подобный вопрос?

— Пытаюсь выяснить, кто распустил о вас слух и с какой целью.

— Какая цель! Обыватели порою строят такие догадки, что уму непостижимо. Кто-то болтнул обо мне без злого умысла, а другие подхватили.

— А если все-таки «болтнули» с умыслом, чтобы, скажем, отвести подозрение от действительного преступника?

— Не знаю, не знаю… — Фарфоров по-стариковски ссутулился. — Я уже высказывал в угрозыске предположение, что оговорить могла только Леля Кудряшкина. После смерти Ирины она набивалась мне в жены, я отказался от ее услуг.

— Леля даже такие планы строила?!

— Будто не знаете Кудряшкину. В планах у Лели недостатка нет. Вот ума только маловато.

Бирюков помолчал.

— Вадим Алексеевич, ответьте на мой вопрос откровенно… Бывали вы на даче у Зоркальцева?

Фарфоров зажал коленями ладони рук. На его лице появилась болезненная гримаса. Пауза затягивалась, однако Антон не торопился. Наконец бородатый геолог тяжело вздохнул:

— Хорошо, я скажу нечто новое. На даче Зоркальцева мне довелось побывать всего один раз. Произошло это так… Весной прошлого года, когда Ирина была еще жива, однажды в конце рабочего дня ко мне в кабинет внезапно вошла расстроенная Таня Зоркальцева и буквально со слезами стала умолять съездить с нею на дачу, Я попытался узнать, что случилось, но она, будто помешанная, повторяла одно и то же: «Потом узнаете, Вадим Алексеевич, потом узнаете». Я не смог отказать плачущей женщине. Когда мы приехали на дачу, там, к моему удивлению, находились сам Зоркальцев, Ирина, Леля Кудряшкина и еще какой-то элегантно одетый молодой мужчина с пижонскими черными усиками. Все четверо вальяжно сидели у камина и слушали японский транзистор…

Фарфоров надолго замолчал, и Антон вынужден был поторопить:

— Произошел семейный конфликт?

— Не сказал бы… Правда, Таня резковато бросила мужу: «Если не прекратишь подобные встречи, сожгу твой любимый дом свиданий». Зоркальцев принялся объяснять, мол, встреча деловая, не надо раздувать из мухи слона, и все в таком роде… — Фарфоров снова сделал затяжную паузу. — Сейчас вот думаю, не вспомнился ли Кудряшкиной тот случай и не решила ли она воспользоваться пожаром, чтобы причинить мне неприятность. Может ведь такое быть?

— Может, — согласился Антон, — А откуда жене Зоркальцева стало известно, что муж находится на даче с компанией?

— После Таня мне рассказала, будто случайно увидела из окна проезжавшую мимо нашего треста свою машину и догадалась, что Геннадий повез компанию на дачу.

— Ваши отношения с Зоркальцевым после того случая не испортились?

— Нисколько, — Фарфоров движением руки показал на слюдянисто-прозрачный камин. — Вскоре после того случая Зоркальцев соорудил вот это украшение. У Геннадия воистину золотые руки…

Слушая ответы, Бирюков исподволь присматривался к Фарфорову. Первоначальная нервозность Вадима Алексеевича постепенно прошла. Он вроде бы проникся доверием к собеседнику и теперь, похоже, переживал некоторую неловкость от того, что поначалу взял было несколько враждебный той. И о Зоркальцевых, и о бывшей своей жене Фарфоров отзывался объективно, не сгущал темные краски. Неприязнь в его голосе сквозила лишь к Леле Кудряшкиной. Между тем, к концу беседы именно Кудряшкина интересовала Бирюкова, поскольку невыясненным оставался вопрос о бирюзовом перстне, который якобы видел у Лели Вадим Алексеевич. Когда Антон заговорил об этом, Фарфоров спокойно подтвердил, что несколько дней назад Леля приходила к нему домой к действительно показывала серебряный перстень с бирюзой, чтобы определить, не фальшивый ли камень. Он сказал: «Бирюза не поддельная». Тогда Леля спросила: «Сколько рэ можно заплатить за такую прелесть?» — «Пятьсот рублей». — «Однако!» — удивленно воскликнула Кудряшкина и сразу ушла.

— Она что, у кого-то хотела купить этот перстень? — уточнил Бирюков.

Фарфоров повел сутулыми плечами:

— Я не понял, чего Леля хотела: купить или продать. Но в том, что это был перстень Геннадия Зоркальцева, не сомневаюсь ни на йоту. Геннадий покупал его с рук и так же, как Кудряшкина, приносил мне, чтобы определить стоимость.

— Вы сказали об этом Кудряшкиной?

— Нет, разговор с Лелей был коротким. Я не переношу ее присутствия.

Антон извинился перед Фарфоровым за отнятое время и поднялся из кресла. Вадим Алексеевич проводил его до двери. Расставаясь, дружелюбно пожал протянутую руку.

Теплый солнечный вечер уже кончался, когда Бирюков вошел в сумрачный подъезд десятиэтажного дома, где находилась квартира Лели Кудряшкиной. Остановившись перед знакомой дверью, нажал кнопку электрического звонка — звонок не работал. Пришлось постучать. В квартире никто не отозвался. Антон постучал сильнее — опять тишина. После третьей попытки открылась соседняя дверь слева. Выглянувшая на лестничную площадку белоголовая чистенькая старушка с любопытством оглядела Бирюкова:

— Ленка сегодня чего-то подзадержалась на работе. Должно, позднее заявится.

— Во сколько, примерно? — спросил Антон и посмотрел на часы, показывающие пять минут десятого.

— Дак, кто ее, молодуху, знает, во сколько. Придет. Она всегда ночевать домой приходит, — старушка еще раз окинула Антона взглядом. — А ты кто, знакомый ей будешь?

— Я из милиции буду — Бирюков показал удостоверение. — Можно, подожду у вас в квартире?

Старушка заглянула в развернутые корочки:

— Почему б нельзя. Я живу справедливо, милиции не пугаюсь. Ты, случаем, в телевизерах не разбираешься? В прошлом месяце чего-то речь отнималась, а теперь соображение пропало.

— У кого? — занятый своими мыслями, спросил Антон.

— Дак, у телевизера. Речь слышна, а соображения нету.

— Ах, изображение… — Антон засмеялся. — Сейчас, бабуся, посмотрим, почему он «соображать» перестал.

Следом за старушкой Бирюков вошел в комнату с каким-то необычным для городской квартиры крестьянским уютом. Со старомодного карниза, укрепленного над широким окном, спускались тюлевые шторы, сквозь которые виднелась лоджия, усаженная, словно палисадник, яркими цветами. Сбоку от окна, в углу, стоял «Рекорд» с небольшим экраном. Антон подошел к телевизору, щелкнул кнопкой стабилизатора и стал искать причину, отчего «пропало соображение». Неисправность оказалась пустяковой — надо было всего лишь отрегулировать частоту строк. Когда «Рекорд» заработал, старушка радостно всплеснула руками:

— Гляди-ка! Еще чище стал казать, чем раньше! — И повернулась к Бирюкову. — Сколько за ремонт возьмешь?