Где ты, маленький "Птиль"

— Ну и молчи. Посмотрим, что будет. Хотя ясно, что…

Их корабль, взяв наш курс, естественно, снова вышел на этот наш курс точно впереди нас не случайно, и мы так и шли гуськом: он — впереди, мы — сзади. Он точно принял нашу скорость, и на сетке экрана размер его кормовой части не менялся.

— Долго это будет продолжаться? — сказал папа. — Если иметь в виду их возможности и они вот так вот и будут идти впереди нас пару суток, то сумасшествие нам обеспечено.

— Пожалуй, — сказал я. — Но только не Сириусу. — Он спокойно сидел у меня на коленях, иногда выпуская и вновь подбирая когти, но смотрел в упор на наш видеоэкран.

— Если развернуться резко и дунуть обратно… — ляпнул я полную чушь.

— Они просто возьмут наш курс возвращения и будут идти за нами, приближаясь к Земле, — это вообще завал, и у нас с тобой, сынок, нет на это никакого права! По инструкции Всемирной Космической Лиги…

Я кивнул, слушая его вполуха (я почему-то думал о маме в этот момент и еще какое-то время — только о маме).

— Началось, — вдруг сказал папа. — Внимание!

Мы отключили нашу оптическую систему, чтобы видеть реальное расстояние между кораблями, и через какое-то время ясно увидели, как он постепенно приближается к нам. Транцем. Этот гигант!

Я почувствовал папину руку возле своей руки и что-то холодное в ней: он передавал мне лазерный пистолет. Я кивнул и тут же почувствовал, как почему-то сильно сжимаю свой пистолет, свой лазер.

— Попытаемся, — сказал папа, криво усмехнувшись, и тут же послал им несколько раз сигнал: «Что вы от нас хотите», но ответа мы не получили, темный круг транца их корабля приблизился настолько, что занял уже значительную часть нашего экрана.

— Ничего не боятся, черти! — сказал папа, — Что мы пойдем, как когда-то говорили, на таран. И знаешь, почему?

— Коэффициент чуткости приборов? Мгновенная коррекция нашей скорости не их пилотами, а самим кораблем?

— Да, что-то в этом роде… Наверняка так.

Мы замерли; трудно сказать, что я чувствовал; что-то другое — не страх, тем более было еще и какое-то тупое спокойствие от нереальности происходящего.

И тут же мы с папой одновременно (он сильно сжал мне плечо) увидели, как черный круг их транца резко приблизился к нам, его темное поле в один в тот же почти момент перекрыло весь наш экран и стало, условно говоря, светлеть. Мы увидели, как их транец начал постепенно раскрываться по принципу расходящихся в стороны лепестков диафрагмы фотоаппарата. Перед нами было огромное, слабо освещенное пространство, в которое мы медленно вплывали и, вероятно, вплыли целиком, потому что услышали наконец мягкий звук и, переглянувшись, кивнули друг другу, мол, «все ясно: «диафрагма» сзади нас закрылась, нашего корабля нет в космосе, он просто внутри другого корабля. Схвачен. Капкан. Полная консервация.

Искусственные огни, которые проплывали мимо нас, задвигались быстрее.

— Что же это? — сказал папа. — Они увеличили свое торможение, приближая нас к тупику, этак мы влепимся!..

— Погляди на приборную доску! — кажется, крикнул я.

— Чертовщина! — сказал, помолчав, папа. — Они сами нами управляют! Бред! Мы же пошли медленнее! Н-да…

Наши скорости уже совсем почти сравнялись, и мы с папой почувствовали вдруг серию одновременных мягких толчков по корпусу «Птиля», а глаз искусственного света, еле плывший за нашим экраном бокового обзора, остановился.

— Надо полагать, нас подвесили, — сказал папа. — Висим как дитятко в колыбельке под деревцем. Система выбрасываемых пружин со всех сторон с магнитными присосками. Нас ждет минимум сто вариантов и, я думаю, ни одного хорошего.

— А мама как же? — сказал я. — Что же это?.. А, пап?!

— Вот именно. — Он тяжко так вздохнул. Потом: — Ну, будем ждать… Давай, черт побери, поедим! — вдруг громко и почти зло крикнул он. — Что же, из-за этих… голодными сидеть?

Мы начали есть довольно бойко, быстро как-то, торопливо, но потом эта торопливость сама собой кончилась, сменившись даже какой-то вялостью, и в этот момент мы услышали четкий, хотя и не сильный, удар в зоне выходного люка; папа тихо сказал:

— Приехали. Похоже — это лестница. Сейчас пожалуют.

И в эти секунды сердце мое вдруг запрыгало, затрепетало, потому что слова «иная цивилизация» соединились со словом «плен», но и немного этим словом оттеснились. Мы были в плену. И только странным было, каким-то неподходящим к случаю то, что в наш закрытый люк постучали, просто постучали, как соседи к соседям на Земле.

6

— Да, войдите, — усмехнувшись, сказал папа, встал и резко откинул фиксирующие люк замки. Быстро он вернулся на свое место и сел, а я и так сидел, замерев.

Медленно люк отворился. И медленно вошли они. Двое.

Мне трудно их описать, оба они очень похожи были на нас и при этом… как-то от нас отличались. Оба были высокого роста. Первый был с длинными седыми волосами и в плотно сидящей на голове шапочке, четырехугольной, так что одна из четырех плоскостей была как бы продолжением его лба, и по этой плоскости, мигая, перемещались возникающие и пропадающие светящиеся точки (я сразу решил, что это экран информации, которая попадает прямо в мозг, раз уж сам этот на экран и не смотрит). Второй был абсолютно лысым, гораздо моложе, но без специальной шапочки. Оба были не с желтой кожей, нет, скорее цвет их кожи можно было назвать золотистым. Да, вероятно, первый передавал ответные сигналы просто мысленно; я сначала подумал — с помощью маленького аппаратика, висящего у него на шее на ремешке, нечто вроде плеера, но такой же был и у Лысого, а ведь он был без шапочки. У обоих были, как бы это сказать, — орлиные носы, с явной горбинкой, и у каждого очень странная грудная клетка, не то чтобы как у культуриста или штангиста — раскачанная, а как-то явно выпирающая наружу прямо от горла. Они вошли и остановились.

Мы продолжали сидеть.

Вдруг Лысый схватил одной рукой за плечо того, в шапочке, а другой указал ему на лежащего на моих коленях Сириуса и сделал шаг назад. Второй не шелохнулся, но какая-то волна прошла по его лицу. Я встал и вынес Сириуса в хозяйственный отсек, закрыл дверь за ним и снова сел. Лысый кивнул мне. Тут же встал папа и молча, обогнув вошедших, захлопнул люк, но замки не защелкнул, тоже вернулся на место и сел.

— Встать, что ли? — сказал папа. — Как-то невежливо.

Он начал вставать, но я, нажав ладонью на его плечо, усадил его обратно, быстро сходил в хозяйственный отсек, принес два складных кресла, поставил их возле этих и снова сел рядом с папой, успев легонько хлопнуть себя по карману, где лежал мой лазер. Те, переглянувшись, сели, и почти сразу же Седоволосый заговорил, если, конечно, то, что мы услышали, можно было назвать речью: это было сочетание какого-то птичьего щебета, писков, щелканья, коротких гудочков, свистков, скрипов, шипения и так далее, и тому подобное. С какого-то момента я, взяв отправную точку (свист), начал быстро считать и насчитал восемнадцать различных оттенков (только явных) их языка.

— Толково говорит, — сказал папа. — Просто демонстрирует нам свой язык, тип языка, звучание.

Я кивнул. Седоволосый кончил говорить, а папа поднял руку вверх, как бы призывая его и второго к вниманию. После он заткнул пальцами уши и покачал головой, мол, мы не врубаемся, не понимаем. Седоволосый кивнул странно, что-то, что означали кивок или покачивание головой из стороны в сторону, было и у нас, и у них по смыслу одинаковым). Одновременно Седоволосый и второй встали и, снимая с шеи каждый свой «плеер» на ремешочке, подошли к нам, повесили их нам на шею, отодвинули боковые крышечки, вынули связанные с аппаратиками тонкие шнуры с какими-то присосочками и прижали их папе и мне к шее. Седоволосый заговорил, и мы услышали и его чириканье, и то, что шло из аппаратиков, — речь на русском языке.

— Говорите много. Устройство не слышало ваш язык много, будет говорить нам плохо. Оно… нужно учиться помнить.

— Если я верно понимаю, — сказал папа (и одновременно из аппаратика «полилась» папина речь на языке наших хозяев), — вы могли оставить аппараты на себе, подключить к себе присоски — эффект был бы тот же. — Он развил свою мысль.

«Что-то они тончат, — подумал я. — Столько было молчания, действий без слов, с Сириусом хотя бы. Выпендриваются, что ли?» И тут же подумал с опаской, что, может быть, аппаратик и мысли «переводит», но, глядя на них, почувствовал, что нет, не переводит. Нормально!

— Кто вы такие? — спросил Седоволосый.

— Почему вы испугались нашего кота? — сказал папа.

— Что такое «кот»? — спросил Седоволосый. — Аппарат переводит вашу речь, но не всегда находит смысловые аналогии. Мы не знаем, что такое «кот». Аппарат пока учится.

— Кот — это животное, которое сын унес, чтобы вы не боялись. Ведь страшно, да? — даже жестко как-то спросил папа.

Молодец папаня, подумал я снова, крепко он им врезал.

— Вы не ответили на вопрос, кто вы такие?

— Там, где мы живем, принято, чтобы в подобной ситуации вы назвали себя первыми. Здесь мы — хозяева, а вы — гости. Те переглянулись, и Седоволосый сказал:

— Я — капитан корабля. А это — мой помощник.

— А кто ведет корабль сейчас?

— Зто не так уж важно мне, я всегда могу это узнать. — Он показал рукой на этот свой «экран» на шапочке, по которому бегали, исчезая и появляясь, разноцветные огоньки. — Возможно, корабль сейчас идет сам.

— И куда он идет? — небрежно спросил папа. Ай да папаня!

— Мы возвращаемся на свою планету.

— А называется она как? — спросил папаня.

— Это вам не положено знать, — сказал Седоволосый.

— Если вы так хорошо отдаете себе в этом отчет, то почему задали такой вопрос нам? Откуда мы летим, вам тоже не положено знать. Или вы полагали, что мы дураки?

— Что это — «дураки»?

— Непереводимые слова. — Папа покрутил пальцем у виска.

— А это что значит? — спросил Седоволосый, повторяя папин жест у виска.

— Просто жест.

— А что есть «жест»?

— Жест — это движение.

— Как по орбите?

— Нет. Жест, движение, производимое человеком.

— Ясно. Надо полагать, вы капитан этого корабля? А он… этот ре-бе-нок?..

— Старший помощник и мой сын.

— Объясните слово «сын».

— Муж, жена понятно? — спросил папа.

— Тоже нет.

— Женщина, мужчина, любовь?

— Да, да, конечно. «Муж», «жена»… «сын»…

— Так. А теперь пора сказать, почему вы испугались кота?

— На нашей планете водятся такие. Есть и очень крупные. Но все с ядовитыми зубами. Их зовут «кольво». Ваш этот — с ядовитыми зубами?

— Да, — сказал папа. — Но действия кольво зависит от нашей команды. И далее. Мы выяснили, что никто из нас не собирается говорить противоположной стороне название, тем более координаты, своей планеты. Что вы намерены делать с нами дальше? Мы пленники?

— Вовсе нет.

— Тогда почему вы «затянули» нас к себе? В себя!

— Мы потрясены! Мы не знали, что есть другие, населенные очень разумными существами планеты и политоры на них.

— По нашему — это люди? Мы тоже не знали и тоже потрясены. И я посылал вам сигналы, — сказал папа.

— Мы их не понимали. И ваши огни незнакомы.

— А что бы вы сделали, если бы ваш корабль был много меньше и вы бы не могли «втянуть» нас в себя?

— Не знаю, — сказал Седоволосый. — Может быть, мы сблизились бы с вами, чтобы как-то дать понять, что мы предлагаем вам, например, сесть на какую-нибудь, не нашу, планету.

— Для чего?

— Как «для чего?»! — воскликнул Седоволосый. — Мы же никогда, да и вы тоже, не сталкивались с другими очень разумными политорами… людьми, — я правильно запомнил?

— Но и теперь есть возможность сесть на какую-нибудь чужую, не вашу планету, установить еще больший контакт и попрощаться.

Это было заявление, которое требовало четкого ответа.

Ответ Седоволосого был похож на тот, про который когда-то на Земле говорили: лапшу вешать на уши.

— Это правильная мысль, — улыбаясь, сказал он, — но по пути к нашей планете уже нет соседних планет, отклониться трудно: топливо. Мы летим прямо к себе. А вы — гости.

Эта «лапша» обладала качеством почти точного ответа.

— Можно тогда обойтись без планеты-посредника и просто выпустить нас. Прошу вас учесть, — сказал папа, — что я и мой сын считаем себя в противном случае пленниками.

— Это очень огорчает нас!

— Но тем не менее вы запомните нашу точку зрения! — сказал папа. — Что вы намерены сделать с нами сейчас, теперь?

— Это как вам угодно. Но как хозяева… нам было бы приятно пригласить вас с собой. Вы бы узнали нашу пищу, а потом — отдельная каюта, сон…

— Но они возьмут с собой кота! — нервно и впервые подал голос Лысый.

— Да, — сказал папа. — Но бояться нечего, раз мы рядом. Мы должны обсудить ваше предложение, должны остаться одни.

— Конечно, конечно. Вы свободные… люди. Не берите с собой ничего особенного, завтра мы прилетаем.

Капитан корабля политоров и его помощник открыли люк и спустились вниз. Папа «вежливо» включил наш прожектор, потом «глазки», закрыл (и на замки тоже) люк, и вскоре мы увидели какую-то, вроде гоночной, машину, но без колес, вероятно, на воздушной подушке, на которой эти двое быстро «уплыли» в глубь грузового отсека, и где-то там, вдали, раскрылась и закрылась за ними стена, тоже действующая по принципу диафрагмы фотоаппарата.

— Ты… что… ничего не видел?! — почти крикнул я, когда немного прошла оторопь.

— А что?! — Папа заметно напрягся.