Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.

Читать: Никогда не разговаривай с чужими - Рут Ренделл на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

Это было так неожиданно, что Джон покраснел от смущения. Заикаясь, он сказал:

— Ты же была так молода, почти ребенок.

— Не-ет, если бы я была как сейчас, пригласили?

— Тогда да. Конечно же.

Она отвела взгляд.

— Знаете, моя семья совершенно не похожа на вашу. Правда, мой отец тоже долго болел. Он то ложился в больницу, то выписывался из нее. Он заставлял нас страдать. Это звучит ужасно, но это правда. Он просто измучил нас. Правда, мама научилась скрывать ото всех свои чувства. Я ничего не хочу говорить о ней плохого, но ее интересы не заходили дальше погоды, магазинов и сплетен соседей. Она не говорила больше ни о чем. Вы понимаете, о чем я?

— Думаю, да, — кивнул Джон.

Насупившись, Дженифер опустила глаза.

— Я расскажу вам, что со мной случилось, — сказала она. Голос прозвучал незнакомо, он никогда не слышал его таким, ни раньше, ни потом. — И о мужчине, за которого я собиралась выйти замуж. Это самое ужасное в моей жизни. Можно я расскажу вам?

«Обижаешь!» — хотелось крикнуть ему, вместо чего кивнул головой, и девушка, прямо глядя ему в глаза, начала…

Вскоре после этого он привез ее сюда, и дом, до этого заполненный только призраками — Черри за руку с Марком, мать, разучившаяся улыбаться, — перестал быть самым пустым местом на свете. А вот сейчас и духи ушли, и пустота вернулась.

Джон ногой выключил электрокамин и, дотянувшись рукой под стол, стер ладонью пушистую пыль.

9

В конце первого после праздников дня в Центре садоводства всегда было много посетителей. Когда у людей выдается больше свободного времени, чем в обыкновенный уик-энд, они, внимательно приглядевшись к своим садам, цветникам и так далее, неожиданно находят, что только новый кустарник будет здесь к месту или только эти многолетние растения смогут изменить вид их садика где-нибудь в Сиссингхерсте или Кью. И именно поэтому, отработав день, они спешат за приобретением, по их мнению, самого главного растения. Они требовали проросшие клубни георгинов и луковички гладиолусов, эффектных цветов, которые Джону почему-то не нравились. Он нечаянно подслушал, как Гэвин убеждал женщину купить Eucalyptus salicifolia, чтобы она украсила северную сторону сада. Его совет был, мягко говоря, неточен, так как в тени это растение вряд ли бы прижилось, и лучше приобрести gunnii, если уж он так любит латынь. Гэвину не нравилось, когда ему что-либо подсказывали, хотя Джон делал это очень мягко и только наедине. Джон вспомнил остролистный эвкалипт, который рос в Хартлендских Садах, но суровые морозы двух прошедших зим погубили его. Джон и Дженифер гуляли там тогда в марте и видели это бедное погибшее дерево. Его ствол был похож на обглоданную кость, а сухие и сморщенные листья трещали на ветру.

Он прошел в теплицу проверить африканские маргаритки и герберы, которые он выращивал из семян. Вот бы увидеть, как они цветут у себя на родине, в Намакви.[7] Он читал, что там засушливые равнины, где месяцами, а то и годами не бывает дождей. Но когда наконец дождь проходил, то на следующий день бескрайние просторы безжизненных равнин мгновенно покрывались морем восхитительно ярких цветов. Это, должно быть, как обещала Библия, что и в пустыне расцветут розы…

Образ Африки заставил его снова вспомнить «Копи царя Соломона». Надо заглянуть в Центральную библиотеку по пути домой, возможно, ее уже вернули. И еще надо выяснить, возможно ли найти книгу о Филби, если он забыл имя автора, а название и вообще не знал.

Гэвин кормил скворца кусочками бразильского ореха, который, казалось, очень нравился птице. И только сейчас Джон заметил, что Шэрон покрасила ногти в бледный желто-зеленый цвет, как цвет жадеита. На душе было не спокойно, но он не понимал, из-за чего.

Уходя, он попытался пошутить.

— Шэрон, сколько покупателей спросило тебя, почему у тебя зеленые пальцы?

— Пятнадцать, — ответила она серьезно. — Я считала.

Девушка-библиотекарь сказала, что знает несколько романов о жизни Кима Филби. Джон не захватил с собой «Мою тайную войну» и попросил продлить срок.

— О, да! Конечно. Вот книга «Обратная сторона тишины». Мне кажется, там есть ссылки на собственную книгу Филби. Возьмите, это Тед Олбери.

Имя мгновенно всплыло в памяти, как будто прозвенел звонок Библиотекарь вывела на экран компьютера титульный лист книги.

— Я посмотрю, на месте ли она.

Обе книги были на месте. И «Копи царя Соломона», и «Обратная сторона тишины». Джон почувствовал неизмеримую радость. У него будут две отличные книги, две захватывающие книги. Он примется за них в субботу.

Палисадник завалило розовыми лепестками. Сильный ветер срывал с дерева последние. Еще почти два часа будет светло, так что у него предостаточно времени, чтобы все это убрать, срезать завядшие головки бледно-желтых нарциссов и, возможно, высадить в грунт среди луковиц гладиолусов сибирскую желтофиоль. В этом году он собирался подвесить к эркерному окну корзиночки с бегонией и пеларгонией. Дженифер понравилось бы, она любила цветы, если они не в саду на клумбах… «Остановись, — приказал он себе. — Цыплят по осени считают. И еще слишком далеко до желаемого. Она вовсе не собирается возвращаться сюда в субботу вечером». Одна только мысль об этом заставила его сердце бешено заколотиться. А если предположить, что такое возможно? Если она именно так и хочет сделать? Питер Моран однажды повел себя как свинья и спокойно может еще раз сделать то же самое. Люди его типа вряд ли меняются.

— …Мы жили вместе, — рассказала она. — Я была единственной девушкой, с которой у него завязались серьезные отношения. Он хотел на мне жениться, но я сначала не решалась. Мы просто спали вместе. А потом у меня заболела мама, и мне пришлось вернуться к ней. Но мы с Питером уже к этому времени обручились, свадьба намечалась на август. У мамы был рак, но у таких больных бывают улучшения, знаешь, даже у тех, у кого более поздняя стадия, чем у мамы. Впрочем, мне бы не хотелось говорить о ее болезни. В общем, ей стало легче, и она решила устроить настоящее шоу. Она мечтала о длинном белом платье для меня, о пышной свадьбе. Я сдалась ее уговорам, к тому же Питер, в общем-то, и не возражал. Я подумала, что это будет… ну, это будет последний в ее жизни праздник, последнее действительно большое событие. Мы разослали приблизительно двести приглашений. Белое платье! Боже, как это ужасно! Вы согласитесь? Особенно с кринолином, мама непременно хотела с кринолином. И фату, длинную, ниспадающую волнами фату. И белые цветы. А я не хотела белые. Мне нравятся яркие, и здесь я настояла на своем. Розовые георгины, помпоны, циннии…

У него не хватило смелости — или просто он не хотел обидеть ее? — сказать ей тогда, что георгины и циннии — его самые нелюбимые цветы, самые чопорные и, по его мнению, самые вульгарные. Цветы, которые выращивает он, изящные, изысканные, даже редкие.

Он вошел в дом, положил книги на дубовый стол, включил верхний нагреватель камина. Утром она получит его письмо. Она позвонит ему? Возможно, почему бы нет? Когда она прочитает это «самая любимая», она решится и позвонит…

Он заварил чай. В чайнике, настоящий крупнолистный, а не пакетик, и налил в кружку. Может быть, попробовать изменить свою привычку пить чай, когда приходишь домой, а выпивать маленький, похожий на тюльпан, стаканчик сухого хереса? О еде он подумает позже. Сделает что-нибудь вроде яичницы-болтуньи, или разогреет пиццу, или итальянскую пасту из банки. Как обычно. Но прежде он попытается расшифровать записки с помощью первого предложения «Копей царя Соломона». Или той другой. Неужели его снова ожидает неудача? Неужели опять ничего? Он внимательно изучал обложки книг, не зная, с которой начать. Но в любом случае он не начнет, пока не стемнеет. Надо еще убрать осыпавшиеся лепестки и высадить в грунт желтофиоль.

Теплица, в которой Джон выращивал рассаду, приткнулась за стеной кухни. Он использовал ее и как гараж для «хонды». Он представил оранжевые цветы, которые появятся на желтофиоли в мае или в начале июня, их густой, но нежный аромат.

Джон вынес из дома лейку. Вода в ней отстаивалась два дня, он никогда не поливал растения свежей водой из-под крана.

Было еще светло, однако улица опустела. А вот когда он был молодым, а Черри еще жива, люди гуляли по Женева-роуд до самой темноты. Мать очень любила свою улицу, ей нравился почти сельский пейзаж и покрытые зеленью холмы в просветах между домами. Тучи затянули небо. Сильный западный ветер раскачивал ветки обезьяньего дерева, но для конца марта было достаточно тепло. Джон высадил рассаду желтофиоли, обильно полил ее и вернулся в дом. Пройдя на кухню, он тщательно вымыл руки над раковиной. Теперь можно подумать об ужине. Легче всего сделать яичницу, тосты, консервированные фрукты из банки и взбитые сливки, к сожалению, тоже консервированные.

С ужином на подносе он вернулся в гостиную. Комната встретила жаром и духотой. Ну и ну! Он забыл выключить камин, и все время, пока работал в саду, камин горел. Расточительно, но теперь нет смысла выключать его. Соблюдая приличия, он никогда не читал за едой, пока Дженифер еще была с ним, но раньше дома все читали за столом — книги, журналы, газеты, — и никто не считал это невежливым или оскорбительным. «„Дома“, — до Джона дошел смысл использованного слова. — А что же потом, дома не было? Настоящего дома, где все тебя любят и где ты любишь всех?»

Он открыл «Обратную сторону тишины» и прочитал первое предложение: «Толстый слой снега лежал на ступеньках, и снежинки, кружившиеся на ветру, казались черными». Почти механически, так как проделывал это с каждой книгой, он начал размещать буквы алфавита против букв текста. Конечно же, не в книге, а в блокноте карандашом. Что же получается? Джон положил кусочек яичницы на тост. А будет Т, Б будет О, В — Л, Г — С и так далее. Надо посмотреть, что получается.

Первым словом в шифровке, которую он переписал в тот раз, когда увидел очень высокого молодого человека у колонны на кошачьей лужайке, было ЖИЛ-ГТЯТП. Если использовать первую строку «Обратной стороны тишины», получается — ЛЕВИАФАН. Ну, что же, это уже слово, что-то из мифологии. Может быть кличкой. Дальше получилось — Василиску. Следующие слова — Взять, Хвосты, Младенцы. Джон задумался. Какая-то ерунда, но, возможно, слова имеют другой смысл, понятный только адресату? А так ничего не понятно.

У него уже скопилось несколько шифровок, в том числе и та, что он нашел прошлым вечером. Чувствуя возрастающее возбуждение, он принялся заменять буквы в этом послании. Результат ошеломил его. Он расшифровал и эту записку. Еще до конца не веря в свою удачу, он прочитал: «Левиафан-Василиску и Единорогу. Дом пятьдесят три Руксетер-роуд остается убежищем». Джон попытался расшифровать другие записки, вынутые в январе и феврале, но здесь шифр не подошел. Тем не менее Джон почувствовал любовь ко всему человечеству. Он ликовал, ему теперь хотелось хоть с кем-нибудь поделиться своей радостью. Конечно, лучше всего рассказать об этом Дженифер. Он вскочил, побежал к телефону, но поймал себя на том, что набрал первые три цифры номера Колина, и положил трубку, уже неуверенный в том, что хочет слышать чей-нибудь голос. Пожалуй, лучше пойти к этому дому и разобраться на месте, что значит слово «убежище».

На улице совсем стемнело, но разве это имеет значение? И такие дела лучше делать в темноте. Он мог бы подъехать туда на «хонде». Через Александровский мост на Невин-стрит. А она переходит в Руксетер-роуд. Он влез в свою «кожу» для мотоцикла, черную и более тяжелую, чем курточка Дженифер.

Первые капли дождя застали его, когда он повернул на Берн-роуд. «Если дождь разойдется, как прошлой ночью, авантюра может сорваться», — подумал Джон. Конечно же, это авантюра, и непонятно, зачем он ищет приключений на свою голову. И ничего удивительного, если он не выберется оттуда. В последнее время в газетах и по ТВ много писали и говорили о наркотиках, так много, что Джону иногда казалось, что каждый, кроме, может быть, его одного, когда-нибудь да попробовал наркотики. Слушая и читая об этом, можно подумать, что целая нация постепенно глупеет, принимая допинги или даже крэк. А что, если те люди, за которыми он охотится, связаны с наркотиками? Или даже сами их производят, поэтому и шифруют свои сообщения для безопасности. Они могут оказаться как наркодилерами, так и мелкими торговцами, или, как их называют в той среде, — «толкачами».

Ветер утих, и гладкая поверхность реки маслянисто поблескивала. За мостом дорога сужалась, пробегая под стенами кафедрального собора и дальше между офисными зданиями, и расширялась только на Невинской площади, где за зелеными газонами и фонтаном, который после шести уже не работал, стояло здание городской администрации. Часы на соборе Святого Стефана отбивали несчетное число ударов. Вокруг — ни души, даже машины куда-то исчезли, только на постаменте памятника Лисандру Дугласу — филантропу, исследователю и первому мэру города, сидели два панка с ярко выкрашенными волосами, одетые еще более эксцентрично, чем он сам. Они ели рыбу с картошкой из бумажных пакетов.

Джон объехал площадь по кругу. Улицы разбегались от нее лучами, и третьей по движению была именно Невин-стрит. Неоновые цифры наверху башни страховой компании «Сит-Вест» подсказали, что уже две минуты первого и девять градусов тепла. Всю левую сторону Невин-стрит занимали корпуса политехникума. Неожиданно вращающиеся двери центрального входа повернулись, и он увидел Питера Морана. Питер вышел из здания и начал спускаться по ступенькам. Джон видел его только дважды, но смог бы узнать всегда. «Мы можем забыть лица друзей, но врагов — никогда!» Где-то он это читал.

И с этим мужчиной жила его жена?! Джону хотелось бы высказать все, что он о нем думал, но, притормозив, он лишь повернул голову и оценивающе взглянул на Питера. Белокурый, ничем особенно не выделяющийся, с худым лицом, в очках. Стекла в них были такими толстыми, что сразу становилось ясно, насколько он близорук. Естественно, в этот раз он не смог бы разглядеть толщину стекол, но он обратил на них внимание в ту встречу, о которой Джон вспоминал с болью, которую не мог забыть, как не мог забыть и лицо Питера. А вот Моран вряд ли узнал его. Человек на мотоцикле почти неузнаваем, это уже не человек, а скорее приложение к мотоциклу, черному, хромированному, с седлом таким же кожаным, как и его наездник.

Джон прибавил газ, мотор взревел и помчался в направлении Руксетер-роуд.

— За два дня до назначенной свадьбы, — рассказывала Дженифер в тот вечер откровения, — он в конце концов сказал мне, что не может на мне жениться, что не может пройти через это. Он на самом деле не объяснил причину, просто повторил, что не может. Я не поверила своим ушам. Я думала, что он так шутит. Мы были у меня — ну, у моей мамы. Еще дома как раз была тетушка, приехала на свадьбу из Ирландии.

— И ты сразу поняла, что он не шутил? — спросил Джон.

— Немного погодя. Не сразу. Я подумала, все из-за нервов. Я имела в виду эти хлопоты с белой свадьбой, весь этот народ. Просто он выбит из колеи. Я предложила бросить все и зарегистрироваться в мэрии, и совсем необязательно делать все глупости, как желает мамочка. Но он ответил, что дело здесь не в этом. Сама идея жениться — бредовая. Он не может смотреть на происходящее без страха, что он не из тех мужчин, которые когда-либо женятся. И неожиданно он шепнул мне еще кое-что. Вы понимаете, что? Здесь уж нечего было говорить. Мы просто посмотрели друг на друга, он сказал «Ну все, пока!», вышел и закрыл за собой дверь. Вошла моя мама и попросила не отпускать Питера, пока его не представили тетушке Кэти. Я ответила, что он уже ушел и свадьбы никакой не будет. Мама сначала рассмеялась, а потом, когда до нее дошло, она начала плакать, вернее, пронзительно вопить. Хуже всего, когда сдержанные люди теряют самообладание. Я не плакала тогда, нет. Я была оглушена, я даже на него не злилась.

— А я и не могу представить тебя… злой, — задумчиво сказал Джон.

Джон остановил мотоцикл у тротуара Коллингборн-роуд. Паб «Гусак» рекламировал какое-то невнятное блюдо на субботу, но щит был плохо освещен и имел унылый вид. От «Гусака» до дороги, где стояла «хонда», тянулся ряд высоких и довольно мрачных викторианских домов. Серая штукатурка на фасадах растрескалась, и большие куски отвалились. Прямоугольные, низкие, одинакового размера окна были наглухо заколочены досками. Листы ржавого железа закрывали дверные проемы. Дом номер пятьдесят три находился в середине блока из пяти домов. Это был единственный дом с фронтоном, в центре которого на круглом диске из гладкого камня было выгравировано название «Пятидесятнические Виллы» и дата: 1885 год.

На пару мгновений Джон засомневался, то ли место. Он стоял на Руксетер-роуд, и все пять домов Пятидесятнических Вилл были пронумерованы непрерывно с домами этой длинной улицы.

Захватив защитный шлем и козырек, он направился вдоль Коллингборн-роуд посмотреть, нет ли где-нибудь проезда или прохода в сады Пятидесятнических Вилл, они отделялись от тротуара высокой стеной из желтого кирпича, в которой не было ни ворот, ни даже калитки. Дойдя до перекрестка, он повернул налево на Фонтейн-авеню. Но и здесь вдоль садов тянулся забор, однако в свете уличных фонарей он рассмотрел пять крепких ворот. Фонари стояли на противоположной стороне улицы, за ними вместо домов зеленел Фонтейн-парк. Джон не мог припомнить, когда он был в нем последний раз. Пожалуй, ему было тогда лет десять. Улица оставалась пустынной, только откуда-то издалека донесся шум мотора, а затем стук дверцы. Видимо, кто-то пополнил ряд уже припаркованных вдоль тротуара машин.

Подойдя к первым воротам, Джон толкнул их, но они, как он и опасался, оказались заперты. Следующие — тоже. Вероятно, так будет со всеми. Поскольку он проделал такой путь и добрался сюда, то не уйдет, пока не выяснит, о каком «убежище» говорилось в записке. Оно должно быть где-то рядом. Джон подошел к третьим воротам и подергал за ручку. Что-то щелкнуло, и ворота поддались.

Джон огляделся. Никого. Он проскользнул в сад, прикрыв за собой ворота. Сразу бросилось в глаза, что за садом давно не ухаживали. Скорее это был огромный пустырь с прошлогодними сорняками, разросшимся кустарником и пеньками срубленных деревьев. Плющ буйно оплел уцелевшие. И с этой стороны дома, казалось, тоже были заколочены, что, однако, трудно было разглядеть из-за плюща, затянувшего словно паутиной дверные проемы и окна. Свет уличных фонарей сюда не попадал, тень от забора, оставшегося позади, доходила до самого дома, и все вокруг утонуло в темноте. Ему не следовало бы приходить сюда ночью, или хотя бы фонарик захватил. Но он не ожидал увидеть здесь что-нибудь подобное. А чего же он ждал? Ответа на вопрос не было.

Спускаясь вниз по лестнице к двери, вероятно, единственной незаколоченной во всем блоке домов, он почему-то подумал, что она непременно зеленая, хоть разглядеть настоящий цвет было невозможно. Со страхом он представил, как сейчас откроет дверь, если она окажется еще и не запертой, войдет и увидит комнату, залитую светом, а за круглым — почему именно за круглым? — столом сидят человек двенадцать, и у одного из них в руке пистолет…

С такими нелепыми мыслями он подошел к двери, толкнул ее, и… она со скрипом поддалась. Джон рискнул войти. Его встретила кромешная темнота. Он пошарил рукой по стене, отыскивая выключатель. Поиски увенчались успехом. Джон нажал на выключатель, но свет не загорелся. Все так же темно, как в шахте или могиле. Джон не мог сориентироваться, где находится. Что это? Гостиная, кухня? Сильно пахло плесенью, промозглой сыростью. Он осторожно двинулся по скользкому полу и прежде, чем добрался до противоположной стены, понял, что вся его затея безнадежно провалилась. Без света ему здесь нечего делать, просто передвигаться по комнате и то опасно. Но, так или иначе, он выяснил, что здесь никого нет.

Немного привыкнув к темноте, он попытался обнаружить хоть какие-нибудь следы предположительно опасных людей — к примеру, пустые бутылки, пачку сигарет, возможно, окурки, — хоть и сомневался, что сможет что-нибудь разглядеть. Меж тем на стене с отклеившимися обоями и сырой штукатуркой он нащупал приколотый лист бумаги, и почему-то появилась уверенность, что это шифровка. Но, конечно же, прочитать ее здесь невозможно. Джон отодрал листок от стены, сложил и запихнул в карман. Открыв дверь, он осторожно направился к воротам, стараясь идти там же, где уже проходил раньше. Запущенность сада, его безлюдность, колючая сорная трава под ногами неожиданно напомнили ему кошачью лужайку. Только здесь не было ни котов, ни другой живой души.

Он почувствовал необычайное облегчение, когда вновь оказался на Фонтейн-авеню и увидел аккуратный маленький парк напротив, его живую изгородь, кронированные деревья и горящие желтым светом уличные фонари. «Какой же я дурак, — мысленно выругался Джон. — Ну, как школьник, как дите малое! И зачем мне все это? Что я надеялся найти?»

Он поспешил к «хонде», надел шлем, защитные очки и рванул обратно.

10

Собираясь жениться, Джон приобрел только одну новую вещь — кровать. Всю свою жизнь до настоящего времени он занимал самую маленькую комнату в доме и односпальную кровать в три фута шириной. Его родители спали в большой передней спальне, Черри — в боковой, но тоже достаточно большой. Когда сестра умерла, точнее, через несколько месяцев после ее смерти, он мог бы занять ее комнату, но не сделал этого ни тогда, ни потом. Больше никто и никогда не спал в этой комнате, ставшей своего рода местом поклонения. Джон подозревал, что мать иногда заходила туда и сидела в одиночестве. Колин как-то предложил найти квартиранта, ведь люди всегда ищут комнату, но идея показалась Джону безумной, почти святотатством.

Дженифер и он могли бы, конечно, пользоваться спальней родителей, но спать в их постели? Нет, это уж слишком. Он и Черри родились в ней и, без сомнения, зачаты были там же. Нет, его невеста и он не могли спать на этой кровати.

Не посоветовавшись с Дженифер, он пошел и купил большую двухспальную кровать. Кровать, которую продавец назвал королевской из-за ее размера. Теперь, когда он лежал на ней один, она казалась чудовищной.

Джон убеждал себя, что слишком уважает Дженифер, чтобы затащить ее в постель до свадьбы. Но в глубине души, если уж до конца быть честным, он сознавал, что, кроме уважения, было еще кое-что, действительно имевшее значение, а именно страх. Ему было тридцать семь лет, но он никогда не занимался любовью ни с одной женщиной, он — девственник.

И это было не так уж необычно. Джон не удивился бы, узнав, что и Колин был девственником тогда и, похоже, остался им до сих пор. Удивительно другое. Если у тебя не было девчонки в шестнадцать-семнадцать лет, решиться на такое позже уже гораздо сложнее, по крайней мере, пока не обручишься или женишься. К тому же и случая подходящего не было, как впрочем, и места, поскольку жил с родителями. Скажем, встретил бы он девушку, и они захотели бы переспать. Но если она тоже жила с родителями, что им тогда делать? Машины у него не было, снять комнату в отеле он не мог себе позволить, а заниматься любовью где-нибудь под кустиком — это тоже не для него. К тому же такие девушки ему и не встречались. Со смертью Черри нормальная счастливая жизнь покинула дом. Горе сломило их, они замкнулись, и, хоть оставались под одной крышей, каждый переживал случившееся в своем углу.

Джон признался себе, что страшится даже попытки заняться любовью с женщиной. Как это делать? С чего начать? Как понять, правильно ли ты делаешь? Он не мог представить первого движения. Хорошо, поцелуй он, допустим, представляет. К этому времени он уже целовал Дженифер много раз. Но как сделать следующий шаг? И что это должно быть? Книги подсказывали — грудь. Но дотронуться до ее груди не хватало духа. Это казалось насилием. Как можно держать грудь девушки, чувствовать ее? Но, по правде говоря, она ведь уже не девственница, он знал это. Она жила с Питером Мораном. Она должна знать, что ей действительно надо и что для этого делал ее любовник…

Когда новую кровать доставили, он вынес из спальни родителей старую и поставил ее в комнату Черри рядом с односпальным диванчиком сестры. Черри была невинной, скромной, чистой девушкой. Он думал, что непривлекательность удерживает сестру от соблазна, пока не увидел ее с Марком Симмсом и не заметил, как тот смотрел на нее. Со страстью, с желанием. И тогда он понял, что Черри чиста по натуре или сознательно держит себя так. Однажды она сказала матери, что планируют с Марком скопить денег и никуда не поедут на медовый месяц. Поездка за границу может и подождать, пока у них не будет собственного дома. А мама ответила, что они могут опоздать с медовым месяцем, она имела в виду, что к тому времени могут появиться дети. Но Черри ничего не поняла и спросила, почему они опоздают. Мама попыталась объяснить, и Черри, казалось, совершенно растерялась, она выглядела смущенной, даже обиженной. Она отказалась слушать мать, хотя та, как думал Джон, говорила очень правильно. К примеру, что дети обязательно появятся, если она не будет предохраняться. Джон предпочел удалиться из комнаты. И не потому, что сам был несколько смущен таким разговором. Ему показалось, что присутствие мужчины, пусть даже брата, оскорбляет ее скромность. Но вот что показалось ему странным, во время разговора он почувствовал скрытое раздражение Черри и даже какую-то насмешку в ее поведении.

Возможно, что-то особенное было в их семье, в каждом из них, что отпугивало от секса. Дженифер была так с ним мила, так добра. Она, вероятно, поняла, что есть какая-то проблема, недостаток, и была заботливой и терпеливой, когда они наконец были вместе… Лучше выбросить эти мысли из головы или, как говорят, положить в долгий ящик, пока они окончательно не свели с ума. Хватит об этом! Он перевернулся на спину в такой огромной, королевского размера, но одинокой кровати, стремясь заснуть и увидеть сон, где бы он был счастлив и полон надежд.

Вероятно, было бы здорово на самом деле, если б она вернулась с ним сюда в субботу вечером. Тех страхов благодаря ей больше нет. С ней он научился бы всему. При этой мысли его пенис, болтавшийся внутри пижамной штанины, потвердел. И не в первый раз Джон подумал: «Господи, или кто там еще! Почему это делают таким образом, таким неудобным, приводящим в смущение способом? Почему нельзя губами, руками или даже мыслями? Как цветы или рыбы?» Не так давно, примерно пару месяцев назад, он наблюдал, как рыбы производят потомство. Рыбы-самцы просто выпускают сперматозоидов в воду, в которой плавают самки. Пытаясь, как эксперимент, вырастить дыни в Центре садоводства, он опылял женские цветы просто кондитерской кисточкой — чисто, гигиенично, даже утонченно.

Джон отлично понимал, каким закрепощенным он был. Ему страстно хотелось достигнуть совершенства для идеального мира, в котором не будет ни стыда, ни страха, ни боли. И он был уверен, что найти такой мир он сможет только с Дженифер.

Джон взял в руку пенис, и, будто противясь тому, что должно произойти, тот обмяк от его прикосновения. Зарывшись лицом в подушку и скрестив руки на груди, Джон почувствовал себя ребенком, ожидающим свою маму, которая должна войти, чтобы пожелать спокойной ночи.

11

Фергус всегда ездил на «Вольво». Он держал машину лет пять, а затем менял на новую той же марки. Последнюю он взял в гараже Мейблдина, который открыл свое городское отделение два года назад.

— Редкая фамилия, — сказал Фергус.

— Почему? — удивился Манго. — У нас в пансионе есть мальчик с такой же, Чарльз Мейблдин.

— Это, вероятно, одна семья. Бедный парень. Я полагаю, его часто дразнят.

— Дразнят? Почему?

Фергус посмотрел на него с сожалением. Надо же, какой недогадливый его младший сын!

— Ну, Мейбл — девчоночье имя. Я думаю, вы так его и дразните, Мейбл? По крайней мере, в наше время его дразнили бы именно так

Манго не понимал, что отец имел в виду. Ну, Мейбл, ну, имя девочки, что ж такого?

— Многое изменилось с твоего времени, — заметила Люси.

Вот о чем подумала мама, все ясно. Теперь девочки учатся в средней школе вместе с мальчиками. Их зовут по именам. В Уттинге девочки есть во всех классах, и среди приготовишек и среди старшеклассников. Новый заместитель Штерна — девочка. Странно, они с отцом, кажется, не понимают друг друга, хоть и говорят по-английски, но как будто изучали его в странах, расположенных в разных частях света и отдаленных друг от друга на тысячи миль, где обычаи и традиции различны.

Отец уехал на утренний прием, а Манго сидел за завтраком и пытался найти смысл в его словах. Почему кто-то заслуживает сожаления, если его назовут девчоночьим именем? Да никто просто не обратит на это внимания. Но после раздумий он в какой-то степени согласился с отцом. Ведь никто не знает, что переживает Чарльз, он не из тех, кто выставляет свои чувства напоказ. Чарльз Мейблдин был перебежчиком. Он изменил Штерну, и тот был в ярости. И неудивительно. Такие блестящие агенты с неба не падают. Он учился в начальной школе Уттинга и жил в пансионе Андрада вместе с братом Айвена Штерна Майклом. Все произошло после того, как они сдали экзамены за начальную школу. Тогда-то он и позвонил Манго. Ситуация — о чем ему позже рассказал Ангус — была очень похожа на собственный опыт брата и Гая Паркера. Суть той беседы по телефону заключалась в том, что Чарльз, не говоря ни слова ни Айвену, ни Майклу, ни вообще кому-нибудь, кроме родителей и руководства Уттинга, решил дальше учиться в Россингхеме, а не в Уттинге. И в сентябре, когда начнутся занятия, он перейдет к ним. Конечно, он имел в виду больше, чем сказал. Он хотел уйти из Московского Центра и быть завербованным в группу Манго. «Принятым, — поправил его Манго. — Принятым, а не завербованным. Вербуют тайных вражеских агентов». Чарльз еще сказал тогда, что принесет с собой доказательство верности. Манго уже давно мечтал заполучить в свои руки записную книжку Гая Паркера с секретными кодами. Тогда Гай все еще оставался номинально главой Московского Центра, хотя и должен был передать дела Айвену в течение летних каникул. Коды, которыми он пользовался, были основаны не на первых или каких-нибудь других строках книг, а на секретных предложениях из своей книжечки, которые, как Ангус долгое время полагал, он выписал из книг на иностранных языках, причем таких непонятных, как сербскохорватский или фарси. При каждом удобном случае Манго засылал своих агентов украсть, а еще лучше, скопировать ее. Двойной агент Гидра, который в четвертом классе учился вместе с младшим Штерном в Уттинге, пытался украсть книжку, но неудачно, и Гай, встревоженный такой попыткой, стал носить ее всегда с собой под рубашкой, запихивая за пояс.

Манго не поверил, что Чарльз Мейблдин сможет достать книжку, и надо было пройти нескольким месяцам, прежде чем он услышал, как это было сделано. Промелькнули июль и август, а от Чарльза не было ни слова. Восьмого сентября начались занятия. Манго был уже в средней школе, и в его комнате в Питте теперь, кроме него, жило только три человека, а не девять, как в прошлом году. Ангус — уже старшеклассник-выпускник и префект[8] — спешил к новичкам в спальню, чтобы выключить свет и провести с ними вселяющую бодрость духа беседу. По пути он заглянул к Манго и сказал, что Чарльз Мейблдин появился. К этому времени фотокопия книжки с кодами уже лежала в выдвижном ящике под койкой Манго. Он обнаружил ее, когда полез за пижамой.

Как убежище они использовали тогда одну из комнат физической лаборатории в старом корпусе. Новые корпуса укомплектовали в предыдущем году, а строения эпохи короля Эдуарда все еще стояли нетронутыми, дожидаясь решения своей судьбы. Сначала их собирались переделать под квартиры для сотрудников, но потом это предложение было отвергнуто из-за высокой цены на землю. Предполагался их снос. Но тем не менее в конце сентября здания еще стояли, их освободили от оборудования и заперли. Чарльз Мейблдин — а кто же еще? — раздобыл ключи и сделал их копии. Он мог достать любые ключи и для этого использовал только ему известные пути. Уже в десять лет он был неплохим престидижитатором — «трижитатором», как он себя называл, и учился искусству оставаться незамеченным.

Манго выслушал его в старой физической лаборатории. Чарльз рассказал все. И что делали Паркер и Штерн, и что собирались сделать. От Чарльза он узнал, что шифр и тайники, которыми они сейчас пользовались, — один на территории школы за кортом, другой в городе в старой стене у Красных ворот — известны Паркеру. Многое стало ясно Манго. Уже две недели он пытался разобраться, почему четыре встречи, которые он назначал в саду мэра, постоянно срывались и в конце концов их вообще пришлось отменить. Именно Чарльз поведал, что Гидра — двойной агент, а оба сына мэра учатся в Уттинге. И, наконец, он рассказал Манго, как добыл шифровальную книжку.

Это было в День спорта, который проводился в Уттинге. Гай Паркер должен был плыть стометровку и думал, что книжка в безопасности, так как раздевалки участников запирались на ключ. Но открыть замок было для Чарльза простым делом. Он использовал для этой цели кредитки, даже не старые, а свои личные кредитные карточки, по которым делал покупки. Острым ножом он вырезал из них разные кривые и зубчатые фигуры и мог открыть ими почти любой замок, кроме особых — фирмы «Бенхем». Но он работает над этим сейчас. Чарльз проник в раздевалку, а затем отнес шифровальную книжку в корпус технологического отделения приблизительно за сто ярдов,[9] сделал фотокопию и вернул книжку в раздевалку Паркера. И все это за время, пока тот плавал.

И начался период триумфа! Противная сторона продолжала использовать старые коды весь семестр, а Манго был посвящен во все их секреты.

— Из-за шифровальной книги несколько месяцев проработали впустую, — вынуждена была признаться Рози Уайтекер, инспектор-контролер Штерна.

Это было перед Рождеством, когда они узнали о книге и о том, что еще один их агент намеревался перевестись на учебу в Россингхем. Манго собирался задействовать его в организации, но тот не прошел тестирование, и в Россингхем его не приняли. Чарльз Мейблдин, наоборот, оказался одним из немногих, кому по результатам вступительных экзаменов присудили стипендию. Он даже не обращался за ней, и родители, должно быть, были приятно удивлены, когда с письмом о его зачислении пришло сообщение, что пятьсот фунтов будет исключено из оплаты за год.

Именно в эти дни Манго заставил Майкла Штерна кружить за ним по всему городу в рождественские каникулы и в конце концов запер его в сарае; в эти дни они узнали про все тайники Московского Центра и заменили все сообщения своими; именно тогда Манго проник в секретное место для встреч агентов Штерна, которое они устроили в склепе Дугласов на кладбище возле собора. Он улегся на полу позади громадного каменного саркофага и слушал, как Айвен Штерн, Рози Уайтекер и еще два агента, которых он не знал, проводили встречу. И потом через полсеместра он был свидетелем, как Штерн там же выдавал дезинформацию агенту Лондонского Центра Циклопу, которого Манго никак не подозревал в желании работать на Восточную группировку.

Там же, на холодном грязном полу, куда не доходил свет от свечи в руке Штерна, где от костей старого Лисандра его отделяла только каменная стенка саркофага, он с негодованием слушал, как его Циклоп рассказывал Штерну все подробности жизни Лондонского Центра. Он раскрыл ему переход на Запад Минотавра, о котором Штерн был высокого мнения, тогда как выяснилось, тот только и ждал удобного случая, чтобы переметнуться на вражескую территорию. Циклоп заканчивал учебный год в Россингхеме и переезжал с родителями в Торонто, где собирался продолжить образование в канадском колледже. «Как же они довольны!» — с горечью подметил Манго и забеспокоился, что будет, если Штерн, уходя из склепа, запрет двери. Чарльз Мейблдин, конечно же, знает, где он, но вряд ли Чарльз начнет искать его раньше утра…

Штерн не запер двери. Манго вышел из темноты склепа ослепленным этим ужасным предательством и даже не заметил, что погода под стать его настроению — ветер усилился, и пошел снег…

С того времени в течение прошлого весеннего семестра, несмотря на все их преобразования, дела шли, как ему казалось, не так успешно, как раньше. К тому же Московский Центр создал новый умопомрачительный шифр, который начинался и заканчивался рядом цифр, и все попытки дешифровки провалились. Появилось подозрение, что у Штерна в самом сердце Лондонского Центра задействован крот. Но если Манго и его люди смогут справиться с Блейком, это будет многого стоить, тогда их успехи станут равными. Однако это дело требует больших дополнительных усилий. Надо хорошенько подумать, как его решать. Даже Чарльз Мейблдин пока не знает этого.

Манго поднимался по лестнице к себе. Проходя мимо комнаты Ангуса, он заглянул в открытую дверь. Ангус сидел за компьютером. Недоеденный завтрак — половина багета, баночка с золотистым сиропом, две пустые подставки для яиц — стоял на подносе позади него на столе. Нежная мелодия Глюка лилась из магнитофона. «Зачем мне жизнь без тебя?» — пела Эвридика. Манго поднялся в свою комнату и закрыл за собой дверь. Сегодня тридцать первое марта, и необходимо решить два вопроса. Первый — сыграть какую-нибудь первоапрельскую шутку с противником, второй — составить новый шифр. Второй вопрос он уже более или менее решил, можно использовать Эрскина Чилдерса.

Эта книга у него была. Полсеместра назад он поручил Василиску выкрасть ее у Штерна, так как был почти уверен, что Айвен применял ее при составлении шифра. Но тут ему пришло в голову, что Штерн может легко догадаться, как эта книга будет использована, а может быть, уже догадался и ждет этого. Манго осмотрел свои книжные полки и достал толстый томик, полистал страницы и прочитал: «В третью неделю ноября 1885 года густой желтый туман окутал Лондон. С понедельника до четверга я сомневался, возможно ли когда-нибудь из наших окон на Бейкер-стрит увидеть очертание домов на другой стороне улицы». Ну что ж, это подойдет. Какими бы ни были очертания. Это не имеет никакого значения.

О том, как подшутить над Рози Уайтекер, он тоже подумал. Почему бы не послать ее к тайнику у гаража Мейблдина? Положить туда фальшивку, но написанную уже новым шифром из Чилдерса. Правда, после этого они не смогут дальше пользоваться этим тайником, но Манго отмахнулся от этой мысли. Уж слишком похоже на отцовскую манеру тревожиться, когда еще ничего не произошло.

12

По четвергам Троубридж закрывался рано, в середине дня. Впереди полдня отдыха. Переодеваясь, чтобы ехать домой, Джон вспомнил о бумажке, которую он сорвал со стены дома номер пятьдесят три на Руксетер-роуд. Она все еще лежала в кармане его кожаной мотоциклетной куртки. «Химера, Левиафан, Дракон, Василиск, Медуза, Сцилла, Харибда, Единорог, Гидра, Минотавр», — прочитал Джон напечатанные в две колонки слова. Он почувствовал разочарование. Это казалось бессмыслицей, несмотря на то что три имени из списка встречались в шифровках.

Он заехал в библиотеку на Люцерна-роуд, хоть и не собирался брать книги. Ему не терпелось узнать значение слов, так как в маленьком карманном словаре, который был у него дома, вряд ли бы они нашлись. Все слова оказались названиями мифологических животных или монстров. Но причина, по которой они оказались в списке, так и оставалась тайной. Тем не менее Джон не сомневался, что она каким-то образом связана с бандой или преступной организацией, которая посылала зашифрованные сообщения.



Поделиться книгой:

На главную
Назад