— Все равно вытащу. Подумаешь: Иерусалим!..

Они чинно и молча завтракали на пленэре. Что по Нинке, что по даме вообразить было невозможно вчерашнюю сцену у камина.

— Also, — сказал Отто, допив кофе и промакнув губы салфеткою, извлеченной из серебряного кольца. — Я оплачиваю бизнес-класс то Иерусалима, тва бизнес-класса — назад. И тве нетели шисни по… — прикинул в уме — …тшетыреста марок в тень. Фам твух нетель хватит?

Нинке стало как-то не по себе от столь делового тона: получалось, что ее нанимают для определенной унизительной работы. Тем не менее, Нинка кивнула.

Дама заметила ее смятение, попыталась поправить бестактность мужа:

— Знаешь, девочка. У нас довольно старый и хороший род. И я совсем не хочу, чтоб по моей вине он прервался. Если ты… если ты вытащишь Сережу — ты станешь самой любимой моей… дочерью.

Отто переждал сантименты и продолжил:

— Я ету в Санкт-Петербург и захвачу фас. Сфотографируйтесь на паспорт фот по этому атресу, — написал несколько слов золотым паркером на обороте визитной карточки, — тоштитесь снимков и савесите мне в офис, — постучал пальцем по лицевой стороне. — Там же фам перетатут и билет на «Стрелу». У фас тостаточно тенег? — полез во внутренний карман.

— Денег? — переспросила Нинка с вызовом. — Как грязи!

— Отшень хорошо, — спрятал Отто бумажник.

В Москве Нинка буквально не находила себе места, ожидая вестей, опасаясь, что прежде, чем удастся уехать, появится на горизонте Арифметик, обозленный бегством былого приятеля в недосягаемые места, приятеля-предателя, перенесет ненависть на нее. Нинка почти даже перестала ночевать дома, меняла, как заядлая конспираторша, адреса: подруги, знакомые, дальние родственники, — оставляя координаты одной бабульке.

Ночной звонок перебудил очередной дом, где Нинка нашла приют.

— Девочка, милая! — мать Сергея, не пьяная, несколько разве на взводе, расхаживала по пустой ленинградской квартире с радиотелефоном у щеки. — Тебе почему-то отказали в паспорте. Не знаю… Не знаю… У Отто это первый случай за восемь лет. Подожди. Подожди. Успокойся. Возьми карандаш. Двести три, семь три, восемь два. Записала? Николай Арсеньевич Ланской. Это сережин отец. Он работает в МИДе. Сходи к нему, договорились? Я могла б ему позвонить, но боюсь: только напорчу. Да, вот еще! Я очень прошу не брыкаться и не обижаться, мы ведь уже почти родственницы: я послала тебе кой-какую одежду. Поверь: сейчас это тебе необходимо. Пообещай, что не станешь делать жестов: получишь, наденешь и будешь носить. Обещаешь, да? Обещаешь?..

Лощеный скромник-демократ, какие за последнее время нам уже примелькались в интервью и репортажах программы «Вести», стоял у МИДовских лифтов, намереваясь высмотреть Нинку и составить впечатление о ней прежде, чем она заметит, узнает, расшифрует его.

Судя по ее внешности, жестов Нинка не сделала: дорогое, элегантное платье сидело на ней так, словно никогда в жизни ничего ниже сортом Нинка и не нашивала. Она явно переходила в очередной класс, а, может, через один и перепрыгивала.

Наглядевшись, Николай Арсеньевич приблизился, и надо было видеть, с каким невозмутимым достоинством подала ему Нинка руку для поцелуя.

Они вышли на улицу, под косое предвечернее солнце. Тут же зашевелилась, двинулась к подъезду «Волга» 3102, та самая, что подобрала Нинку на ночном шоссе пять недель — целую жизнь! — назад.

— Беда в том, — сказал Николай Арсеньевич, — что я не смогу помочь вам с документами. Честнее так: не мне вам помогать, потому что как раз я приложил все усилия, чтобы разрешение на выезд дано вам не было. И буду прикладывать впредь.

Нинка посмотрела на вельможу долгим взглядом, жлоб же водитель долгим взглядом посмотрел на Нинку: сперва он не мог поверить глазам и пару раз даже мотал головою, словно гнал галлюцинацию, но в конце концов все же утвердился во мнении, что это — та самая.

— В истерике, по-мальчишески, — отвечал вельможа на безмолвный нинкин вопрос, посредственно для дипломата скрывая возбуждение, которое генерировала в нем сексапильная фигурка, — но Сергей несколько лет назад выбрал на мой взгляд одну из самых удачных возможных карьер. И я как отец (со временем и у вас, не исключено, появятся дети!) просто обязан помочь ему не сорваться. Когда в лавре из-за вас начался скандал, я предпринял все возможное, чтоб удалить Сергея в Иерусалим. Не надо смотреть на меня с ненавистью — Сергей попросил сам. Бежал от вас он — я ему только помог. Простите, я, вероятно, неточно выразился: не от вас — от себя. И я его, — улыбнулся двусмысленно, — теперь понимаю. Но согласитесь: нелепо будет, если сейчас, ему вдогонку…

— Соглашаюсь, — перебила Нинка, совсем по видимости не обескураженная, во всяком случае — взявшая себя в руки: чем больше на ее пути встречалось препятствий, тем сильнейший азарт она, казалось, испытывала, тем емче заряжалась энергией преодоления.

— Вы, конечно, ни в чем не виноваты, и я готов компенсировать вашу неудачу, чем смогу… — тут Нинку прожег, наконец, потный взгляд жлоба-водителя, и она обернулась, жлоба узнала, став, впрочем, после этого лишь еще презрительнее. — Я еду сейчас за город. Если у вас есть время, вы могли бы сопроводить меня, и мы вместе обсудили б… — вельможа все откровеннее, все нетерпеливее облапывал Нинку глазами.

— У меня нету времени, — улыбнулась она. — Мне нужно добывать паспорт.

Улыбнулся и вельможа.

— Передумаете, — резюмировал, — мой телефон у вас записан. Уверяю, что Париж, Лондон, Гамбург на худой конец, гораздо увлекательнее Иерусалима, — и направился к машине.

— Вы меня, конечно, извините, Николай Арсеньевич, — склонился к нему жлоб, — но эта, с позволения сказать… телка… — и совсем уж приблизился к шефу, два-три слова прошептал прямо на ухо. Приотстранился несколько и добавил: — Ага. За двести рублей.

Нинка понимала их разговор, словно слышала, и потому, едва «Волга» собралась вклиниться в густой предвечерний автомобильный поток Садового, стремительно подошла, отворила дверцу и, в ответ улыбке вельможи, добившегося-таки, как ему показалось, своего, сказала:

— Вы, конечно, отец Сергея. И все-таки вы знаете кто, Николай Арсеньевич? Вы ф-фавён! Вы старый вонючий фавён!

У входа в клуб бизнесменов Нинка объяснялась с привратником-Шварцнеггером с помощью визитной карточки, полученной некогда от Отто. Шварцнеггер, наконец, отступил, и Нинка, миновав вестибюль и комнату, где несколько человек лениво играли на рулетке, оказалась в зальчике, где шло торжество.

Компания была сугубо мужская, ибо хорошенькие подавальщицы, бесшумными стайками снующие за спинами бизнесменов, в счет, разумеется, не шли. Посередине перекладины буквы П, которою стояли столы, восседал юбиляр: несколько расхристанный, извлекающий из рукава освобожденной от галстука рубахи крупную запонку; человек не приблизительно, но точно пятидесятилетний, ибо именно эту дату отмечали; совершенно славянского типа, слегка крутой, обаятельный, в несколько более, чем легком, подпитии и никак не меньше, чем с двумя высшими образованиями.

Рядом с юбиляром седо-лысый еврей-тамада, водрузив перед собою перевернутую кастрюлю, вооружась молотком для отбивания мяса, вел шутливый аукцион.

— Левая запонка именинника! — выкрикнул, получив и продемонстрировав оную. — Стартовая цена… двадцать пять долларов!

— Ставьте сразу обе! — возразил самый молодой и самый крутой из гостей. — Если я сторгую эту, придется торговать и следующую, что в условиях монополизма может привести…

— Не согласен! — возразил с другого конца человек с внешностью дорогого адвоката. — Предметы, продаваемые с юбиляра, являются музейными ценностями и прагматическому использованию не подлежат!..

У кого-то из присутствующих образовалось третье мнение на сей счет, у кого-то — четвертое, — Нинка тем временем, угадав его со спины, подошла к Отто, который, хоть и глянул с заметным неудовольствием, дал знак принести стул и прибор.

— Тридцать долларов слева, — продолжал меж тем продавать запонку тамада-аукционист.

— Тридцать пять!

— Сорок!

— Мне удалось добиться, — сказала Нинка, — чтобы меня включили в паломническую группу в Иерусалим. Наврала с три короба про чудесное исцеление, что дала, мол, обет…

— Пятьдесят пять долларов раз! Пятьдесят пять — два! Пятьдесят пять долларов — три! — ударил аукционист молотком в днище кастрюли. — Продано, — и усилился шум, зазвякали о рюмки горлышки бутылок, запонка поплыла из рук в руки к новому обладателю.

— Но им, кажется, это все равно. Они сказали — была б валюта.

— Сколько? — спросил Отто.

— Правая запонка именинника!

— Девять тысяч четыреста двадцать пять, — назвала Нинка сумму, глаза боясь на Отто поднять.

— Марок? — спросил тот.

— Долларов, — прошептала Нинка.

— Пятьдесят пять долларов — раз! Пятьдесят пять — два! Пятьдесят пять долларов — пауза — три! — и удар в кастрюлю. — Правая запонка покупателя не нашла. Переходим к рубахе. Что? — склонился аукционист к юбиляру. — Владелец предлагает снизить на запонку стартовую цену.

— Против правил! — подал реплику адвокат.

— Ладно! Имениннику можно, — нетрезво-снисходительно возразил с прибалтийским акцентом прибалтийской же внешности человек.

— Никому нельзя! — припечатал крутой-молодой.

— Нет, — взвесив, коротко, спокойно ответил Нинке Отто.

— Нет? — переспросила она с тревогой, с мольбою, с надеждою.

— Нет, — подтвердил Отто. — Они хотят наварить тшерестшур. Триста, тшетыреста процентов. Это против моих правил.

— Значит, нет, — утвердила Нинка, однако, с последним отзвуком вопроса, который Отто просто проигнорировал.

— Юбилейная рубаха юбиляра, — продолжал аукционист, разбирая надпись на лейбле. — Шелк-сырец. Кажется, китайская. Цена в рублях — девятьсот пятьдесят.

Отто налил Нинке выпивки. Она решала мгновенье: остаться ли, — и решила остаться.

— Тысяча!

— Тысяча слева. Тысяча — раз! Тысяча — два!

— Тысятша сто, — сказал Отто просто так, неизвестно зачем: рубаха именинника не нужна ему была точно, демонстрировать финансовое свое благополучие он тоже, очевидно, не собирался.

— Господин Зауэр — тысяча сто. Тысяча сто — раз!

— Тысяча двести!

Юбиляр с голым, шерстью поросшим торсом, благодушно улыбаясь, следил за торгами с почетного своего места.

Отто поглядел на соседку с холодным любопытством:

— Хотите, я фс фыстафлю на аукцион? Авось соберете. Стартовую цену назнатшим три тысятши.

— Долларов? — поинтересовалась Нинка.

— О, да! — отозвался Отто. — Не сертитесь, но сами толшны понимать, тшто это несколькою тороковато. На Риппер-бан фам тали бы максимум… марок твести. Но сдесь собрались люти корячие, асартные. И не снают пока настоящей цены теньгам.

— Левый башмак юбиляра! — продолжал тамада аукцион.

— И что я должна делать с тем, кто меня купит?

— Если купят! — значительно выделил Отто первое слово и пожал плечами: — Могу только пообещать, тшто я фас приопретать не стану. И тшто все вырученные теньги перейдут фам. Пез куртажа. Сокласны?

Нинкавыпилаи кивнула.

— Две с половиной справа!

Отто встал, подошел к юбиляру, нашептал что-то тому на ухо, взглядом указывая на Нинку, юбиляр поманил склониться тамаду.

— На аукцион выставляется, — провозгласил последний, когда выпрямился, — любовница юбиляра, — и, повернувшись к Нинке, сделал жест шпрехшталмейстера. — Прошу!

Нинка вздернула голову и, принцесса-принцессою, зашагала к перекладине буквы П.

— Блюдо! — крикнул крутой-молодой и утолил недоумение возникшего метрдотеля: — Блюдо под даму!

Очистили место, появилось большое фарфоровое блюдо, Нинка, подсаженная, взлетела, стала в его центр. Кто-то подскочил, принялся обкладывать обвод зеленью, редиской. Какая откуда, высунулись мордочки любопытных подавальщиц.

— Стартовая цена, — провозгласил аукционер, — три тысячи долларов.

Возникла пауза.

— Раздеть бы, посмотреть товар… — хихикнув, высказал пожелание толстенький-лысенький.

Господи! Как Нинка была надменна!

Крутой-молодой встал, подошел к толстому-лысому, глянул, словно загрудки взял:

— Обойдемся без хамства.

— Да я чего? — испугался тот. — Я так, пошутил.

Инцидент слегка отрезвил компанию, и вот-вот, казалось, сомнительная затея рухнет. В сущности, именно молодой мог ее прекратить, но он спокойно вернулся на место и не менее спокойно произнес:

— Пять…

Снова повисла тишина. Девочки-подавальщицы зашлись в немом восторге, словно смотрели «Рабыню Изауру», даже аукционер не долбил свое: пять — раз, пять — два…

Отто холодно, оценивающе глянул на молодого и, подняв два пальца, набил цену:

— Семь!

— Десять, — мгновенно, как в пинг-понге, парировал тот.

— Пятнадцать! — выкрикнул толстенький-лысенький: идея осмотреть товар, кажется, им овладела.

— Двадцать! — молодой тем более не сдавался.

— Двадцать — раз, — пришел в себя аукционер. — Двадцать — два! Двадцатью — и занес молоток над кастрюлею.

— Тватцать пять, — вступил Отто, еще раз рассчитав, что цену его, пожалуй, платежеспособно перебьют — и точно:

— Тридцать!

Одна из подавальщиц глотнула воздух от изумления. Молоток ударил в кастрюльное дно.

— Продано…

Нинка собралась было спрыгнуть, но Отто остановил жестом, вставанием: