Помоги проекту - поделись книгой:
Подошел официант с серебряным подносом, полным канапе.
– Господа, pate de foie gras?[13]
Коллер быстрым движением схватил сразу два бутерброда. Даниэль взял один.
– Это не для меня, – с ханжески постной миной объявил Вегман, взглянув сначала на официанта, а потом на стоявших вокруг него. – Я больше не ем мяса.
– Да, в наши дни его нелегко достать, не так ли? – заметил Эйген.
– Дело вовсе не в этом, – ответил Вегман. – Знаете ли, достигнув известного возраста, человек должен стать травоядным существом.
– Да, и ваш фюрер вегетарианец, ведь правда? – сказал Эйген.
– Совершенно верно, – гордо согласился Вегман.
– Хотя иногда он проглатывает целые страны, – небрежно добавил Эйген.
Эсэсовец смерил его негодующим взглядом.
– Вы, кажется, способны все и вся вывернуть наизнанку, герр Эйген. Может быть, вы сможете придумать что-нибудь, чтобы преодолеть нехватку бумаги здесь, в Париже.
– Да, и это может свести с ума ваших бюрократов. А что еще требуется протолкнуть?
– Все в наши дни просто никуда не годится, – присоединился к разговору группенфюрер Коллер. – Сегодня мне пришлось перепробовать целый лист почтовых марок, прежде чем я нашел одну, которая приклеилась к конверту.
– Вы, друзья, все еще используете марки с головой Гитлера?
– Да, конечно, – подтвердил Коллер, еле сдерживая недовольство поворотом разговора.
– Так, может быть, вы облизываете не ту сторону, а? – подмигнув, осведомился Эйген.
Группенфюрер СС покраснел, неожиданно услышав такой намек, громко откашлялся, собираясь с мыслями, но Эйген снова заговорил, прежде чем он успел придумать ответ:
– Конечно же, вы совершенно правы. Французы просто не в состоянии довести качество до стандартов немецкой продукции.
– Вы говорите как настоящий немец, – одобрил Вегман, – несмотря даже на то, что ваша мать была испанкой.
– Даниэль, – прозвучало глубокое контральто. Он обернулся на голос, довольный, что ему удастся вырваться из немецкой осады.
Это была крупная женщина лет пятидесяти-шестидесяти, безвкусно одетая в цветастое платье, отделанное многочисленными кружевными оборками, в котором она немного походила на танцующего слона из цирка. Волосы у мадам Фонтенуа были нестественно черные с белой проседью у корней, словно у скунса, и пышно начесанные. В ушах болтались огромные золотые серьги, в которых Даниэль с первого взгляда узнал луидоры – старинные золотые монеты по двадцать два карата[14] каждая. Судя по тому, как сильно были оттянуты мочки, она постоянно носила тяжелые серьги. Дама была женой дипломата правительства Виши и сама устраивала столь же роскошные приемы.
– Прошу простить меня, – сказала она немцам, – но я должна похитить у вас молодого Даниэля.
Мадам Фонтенуа обнимала за талию стройную девушку лет двадцати, облаченную в вечернее платье с открытыми плечами. Девушка была очень красива, с черными, как вороново крыло, волосами и сияющими серо-зелеными глазами.
– Даниэль, – протрубила мадам Фонтенуа, – я хочу представить вас Женевьеве дю Шателе, прекрасной дочери наших хозяев. Я была изумлена, услышав, что она незнакома с вами. Должно быть, она единственная женщина во всем Париже, которая вас не знает. Женевьева, это Даниэль Эйген.
Девушка протянула узкую ладонь с длинными хрупкими пальцами, а ее глаза предупреждающе вспыхнули. Этот взгляд предназначался только Даниэлю.
Даниэль взял ее руку.
– Рад познакомиться, – церемонно проговорил он, низко наклонив голову. Легонько пожав руку молодой красавицы, он коротко погладил ее ладонь указательным пальцем, давая знак, что понял сигнал.
– Мсье Эйген прибыл к нам из Буэнос-Айреса, – дама сообщила это молодой женщине с видом по меньшей мере герцогини, – но у него есть квартира на левом берегу.
– О, наверно, вы уже давно живете в Париже? – равнодушно спросила Женевьева дю Шателе, со скучающим видом рассматривая собеседника.
– Довольно долго, – сказал Эйген.
– Достаточно долго для того, чтобы узнать здесь все, – уточнила мадам Фонтенуа, сделав брови домиком.
– Понимаю, – с сомнением в голосе протянула Женевьева дю Шателе. Вдруг она вскинула голову, как будто увидела кого-то в другой части зала. – Ах да, это моя
Отворачиваясь, девушка мельком взглянула на Эйгена и указала глазами в сторону соседней комнаты. Он почти незаметно кивнул.
Поболтав две минуты (они показались ему бесконечными) с мадам Фонтенуа, Даниэль тоже покинул ее. Две минуты – вполне достаточно. Он прокладывал себе путь через плотную толпу, улыбаясь и кивая тем, кто окликал его, давая без слов понять, что не может задержаться из-за неотложного дела.
Несколько шагов по огромному вестибюлю, и вот она, дверь в такую же огромную библиотеку. Стены и углубленные в них книжные шкафы, покрытые оранжево-красным лаком, ряды переплетенных в кожу древних, никогда не открывавшихся томов. Комната была пуста, и какофония разговоров, смешанных со звуками джазовой музыки, доносилась сюда лишь как отдаленный невнятный гул. В противоположном от двери конце комнаты на диване среди ковровых подушек сидела Женевьева. Она была очаровательна в своем черном платье, подчеркивавшем сверкающую белизну обнаженных плеч.
– О, слава богу, – торопливо прошептала девушка. Она вскочила на ноги, бегом устремилась навстречу вошедшему и обняла его за шею. Он приник к ее губам долгим страстным поцелуем. Через минуту Женевьева отстранилась.
– Просто не могу выразить, насколько рада, что ты пришел. Я ужасно боялась, что у тебя сегодня окажутся другие планы.
– Как ты можешь так думать? – укоризненно возразил Даниэль. – Разве я могу упустить возможность увидеться с тобой? Не говори ерунды.
– Я имела в виду только то, что ты ведешь себя осторожно, очень осторожно, чтобы мои родители не смогли догадаться о нас. Как бы там ни было, ты здесь. Слава богу. Все эти люди настолько скучны; я думала, что умру. Все они говорят только об одном: продукты, продукты и опять продукты.
Эйген поглаживал молочно-белые плечи возлюбленной, чуть-чуть прикасаясь кончиками пальцев к началу грудей. Он чувствовал аромат духов «Шалимар» – своего подарка.
– Боже мой, как я соскучился по тебе, – пробормотал он.
– Прошла почти неделя, – подхватила Женевьева. – Ты вел себя как плохой мальчик, да? Нет, подожди, не отвечай. Я знаю тебя, Даниэль Эйген.
– Ты всегда видишь меня насквозь, – ласково проговорил Эйген.
– В этом я вовсе не уверена, – отозвалась Женевьева, лукаво надув губки. – Думаю, что на тебе много, очень много одежек.
– Так, может быть, тебе стоит снять с меня часть? – предложил Даниэль.
Женевьева изумленно уставилась на него, но они оба хорошо знали, что это изумление было всего лишь притворством.
– Только не здесь, куда в любой момент может вломиться кто угодно.
– Да, ты права. Давай сбежим куда-нибудь, где нам не помешают.
– Знаю. Гостиная на втором этаже. Туда никогда никто не заходит.
– Кроме твоей матери, – покачал головой Даниэль Эйген. Его вдруг осенило. – Кабинет твоего отца. Мы можем запереть дверь…
– Если отец застанет нас там, то убьет на месте!
Даниэль закивал с печальным видом.
– Ах,
Женевьева взглянула на него так, будто он произнес какую-то чудовищную непристойность.
– Нет-нет-нет! – быстро сказала она. – Я знаю, где он держит ключ. Ну же, быстрее!
Он быстро вышел из библиотеки вслед за девушкой, затем они свернули в малозаметную дверь, за которой начиналась предназначенная для слуг узкая лестница на второй этаж. Там они миновали длинный темный зал и в конце концов остановились в маленьком алькове, где стоял белый мраморный бюст маршала Петена[16]. Сердце Даниэля громко билось. Он собирался сделать что-то очень опасное, а опасность всегда возбуждала его. Он любил ходить по краю пропасти.
Женевьева сунула руку за скульптуру, проворно извлекла оттуда большой ключ, похожий на отмычку, и, не теряя времени, отперла двустворчатую дверь отцовского рабочего кабинета.
Прекрасная юная Женевьева, конечно же, понятия не имела, что Даниэль уже побывал в этой комнате. Даже несколько раз, во время их тайных свиданий, происходивших здесь, в «Отеле де Шателе», глубокой ночью, когда она крепко спала, ее родители где-то путешествовали, а слуги уходили к себе.
Кабинет графа Мориса Леона Филиппа дю Шателе был истинным прибежищем мужчины. Здесь пахло трубочным табаком и кожей, здесь хранилась целая коллекция старинных тростей, стояло множество кресел эпохи Людовика XV, обитых темно-коричневой кожей, на массивном столе, украшенном изящной резьбой, лежали аккуратные стопки документов. На каминной доске красовался бронзовый бюст кого-то из предков.
Пока Женевьева запирала двери, Даниэль быстро, как бы невзначай, подошел к столу и окинул взглядом разложенную личную и финансовую корреспонденцию, пытаясь выделить самые интересные документы. Ему сразу же бросились в глаза присланные из Виши сверхсекретные бумаги по военным вопросам.
Но раньше чем он успел разглядеть что-то определенное, Женевьева заперла дверь изнутри и вприпрыжку подбежала к нему.
– Сюда, – сказала она, – на кожаный диван.
Однако Эйген не спешил уходить от бумаг. Он мягко прижал девушку к краю стола и принялся ласкать ее. Легонько прижимая, провел руками по обеим сторонам тонюсенькой талии, по небольшим упругим ягодицам. Там руки задержались и крепче стиснули податливую плоть. А его губы тем временем целовали ее горло, плечи, выглядывающие из платья верхушки грудей.
– О, мой бог, – простонала она. – Даниэль… – Ее глаза были закрыты.
В следующий момент пальцы Эйгена добрались до прикрытой дорогим шелком расщелины между ягодицами и принялись нежно обследовать самые потаенные места. Женевьева была близка к экстазу и вовсе не заметила, как правая рука любовника оторвалась от нее, занялась одной из стопок бумаг, находившихся на столе, и ловко подхватила несколько документов, лежавших сверху.
Он не рассчитывал на такую возможность. Ему приходилось импровизировать.
Он бесшумно сунул бумаги в боковой шлиц своего смокинга. В тот самый момент, когда документы исчезли под шелковым жилетом, он протянул левую руку к застежке – «молнии» немного повыше лопаток Женевьевы и расстегнул ее. Ткань сползла, открыв груди, и коричневые кружочки сосков с готовностью подставили себя быстрым движениям языка.
Бумаги неловко торчали в кармане и, когда Даниэль пошевелился, громко зашуршали. Внезапно он застыл и вздернул голову.
– Что случилось? – прошептала Женевьева, широко раскрыв глаза.
– Ты слышала?
–
– Шаги.
– О, нет! – Она отстранилась и схватилась за платье, поспешно прикрывая грудь. – Даниэль, застегни, пожалуйста! Нам нужно поскорее убраться отсюда! Если
– Ш-ш-ш-ш! – прервал он. Из-за двери доносились шаги двух пар ног, – понял он, – а не одной. По звуку башмаков на мраморном полу коридора – совсем рядом – было понятно, что идут двое мужчин. Шаги раскатывались эхом по пустому коридору, становились все громче, подходили все ближе.
Женевьева нерешительно двинулась к запертой двери. А Даниэль теперь уже мог даже расслышать голоса. Двое мужчин говорили по-французски, но у одного был немецкий акцент. Один из собеседников, тот, для которого французский был родным, говорил низким громыхающим голосом; это был, несомненно, граф, отец Женевьевы. А другой… Возможно, это был генерал фон Штюльпнагель, немецкий военный губернатор. Возможно, но не наверняка.
Женевьева с таким же растерянным видом потянулась к ключу. Зачем? Чтобы отпереть дверь прямо перед носом отца и его собеседника-немца? Даниэль прикоснулся к ее руке и остановил девушку, раньше чем она успела дотронуться до ключа. А затем решительно вынул ключ из скважины.
– Сюда, – прошептал он, указывая на дверь в дальнем конце кабинета. В прошлый раз он входил сюда как раз через этот вход. Скорее всего, Женевьева решит, что он лишь сейчас заметил дверь, хотя она в такой панике, что вряд ли может думать о чем-либо вообще.
Она кивнула, и они побежали на цыпочках ко второму выходу. Когда она взялась за ручку, Даниэль выключил свет. Но он сам без труда пересек кабинет, так как неплохо видел в темноте, к тому же держал в голове точный план помещения и заблаговременно отметил в уме все возможные препятствия.
Дернув за ручку, девушка чуть не обезумела от страха: дверь оказалась запертой. Но Даниэль не зря вынул ключ из первой двери. Не сделай он этого сразу, несколько секунд, потраченных впустую, означали бы, что они попались. Стремительным движением он отпер дверь. Чтобы распахнуть ее, пришлось приложить усилие; определенно ею редко пользовались. Вытолкнув девушку в узкий темный коридор, он закрыл дверь, решив не запирать ее. Механизм был ржавый, проворачивался туго и поскрипывал, так что из кабинета его обязательно услышали бы.
Он расслышал, как открылась главная дверь кабинета, как вошли двое мужчин, продолжая разговаривать друг с другом.
Женевьева стискивала предплечье Даниэля, ее ногти, острые, словно когти животного, цеплялись за шелк рукава. Если она даже и слышала шелест жестких бумаг под смокингом, то, похоже, не замечала его.
– Что же делать? – шепотом спросила она.
– Ты спустишься по лестнице на кухню и вернешься на вечеринку.
– Но слуги…
– Они не могут знать, откуда ты идешь и почему, и в любом случае проявят скромность.
– Но если ты пройдешь через несколько минут после меня…
– Нет, мне этого ни в коем случае нельзя делать. Тогда это заметят наверняка и обязательно свяжут меня с тобой.
– А куда ты пойдешь? – Она говорила шепотом, но чуть громче, чем следовало.
– Не волнуйся обо мне, – ответил он. – Я скоро увижусь с тобой. Если твоя мать спросит, куда я делся, ты, естественно, скажешь, что не имеешь никакого понятия. – Даниэль считал необходимым обстоятельно объяснить это Женевьеве, которая была далеко не самой сообразительной женщиной из тех, с которыми он когда-либо встречался.
– Но куда? – снова заговорила она.
Даниэль приложил палец к ее губам.
– Ступай, ma cherie.
Она повернулась было, чтобы уйти, но Даниэль тронул ее за плечо. Она взглянула на него, и он быстро поцеловал ее в губы. Затем поправил вырез ее платья и стремительно взбежал вверх по лестнице для слуг. Подошвы его ботинок были каучуковыми, такие в эти дни было еще тяжелее достать, чем кожаные, зато ступали они почти бесшумно.
Он поспешно анализировал только что происшедшие события и размышлял, что ему делать дальше. Он заранее знал, что увидит Женевьеву сегодня вечером, но в его планы не входила возможность посещения кабинета ее отца – возможность, от которой он, конечно, не мог отказаться. Теперь, с толстой пачкой документов под жилетом, было не слишком разумно возвращаться в общество, где, даже если бумаги не выпадут, кто угодно мог случайно столкнуться с ним, услышать подозрительный шорох и обнаружить то, что он скрывал.
Однако этой опасности можно было избежать. Он мог спуститься в гардеробную и взять свое пальто, а если кто-нибудь спросит, сказать, что забыл зажигалку. И под этим предлогом переложить бумаги в пальто. Но был риск, что его застанут за этим занятием: вряд ли одежду гостей оставили без присмотра.
Впрочем, даже этот риск ничего не значил по сравнению с гораздо более серьезной опасностью, что, когда он вернется на прием, откроется, что он был с Женевьевой в кабинете ее отца. Эта лестница вела прямиком в кухню, где слуги обязательно заметили бы его появление спустя несколько минут после Женевьевы. Они сумели бы сложить два и два. Слугам вообще не была присуща скромность, хотя он только что заверял Женевьеву в обратном, да и она тоже знала правду: они только и жили сплетнями такого рода.
Эйген нисколько не тревожился по поводу шепотков, сплетен и слухов. Что за беда, если Мария-Елена дю Шателе узнает, что он тайком тискал ее дочь? Нет, дело было в том, что он ясно представлял себе дальнейшее развитие событий. Через некоторое время граф обнаружит, что из его кабинета исчезли какие-то бумаги, жизненно важные для национальной безопасности, и немедленно примется расспрашивать жену и своих слуг. Посыплются обвинения и угрозы. Какая-нибудь кухарка, скорее всего, чтобы выгородить своих, несомненно, скажет, что видела молодого человека, спустившегося по лестнице, ведущей прямо к кабинету.
А потом, даже если хозяин дома не сможет доказать, что бумаги похитил Даниэль, он все равно останется самым подходящим на роль преступника. И «крыша» – его самое главное достижение – провалится раз и навсегда. А этим Эйген ни в коем случае не мог рисковать.
Да, правда, были и другие пути из дома. Он мог подняться по этой самой лестнице на третий этаж или на четвертый и пройти по одному из этих наверняка неосвещенных верхних этажей к другой лестнице. Там он мог спуститься к выходу на задний двор, где когда-то ставили кареты, а теперь разбили сад. Двор был окружен высоким деревянным забором с запертыми воротами. Через забор можно перепрыгнуть, но при этом его наверняка заметят из танцзала, несколько окон которого выходят как раз в этот двор. Человек в смокинге, пробегающий через двор и перепрыгивающий через забор… нет, это невозможно сделать, оставшись незамеченным.
Поделиться книгой: