Шах-наме

Сказание о Заххаке

 Перевод С. Липкина

О Заххаке и его отце

Жил некий человек в те времена, Пустыня Всадников — его страна.{3} Он царствовал, создателю послушный, Богобоязненный, великодушный. Вот имя правосудного: Мардас. Он добротою подданных потряс. Он был владыкой щедрым, беспорочным, Владел конями и скотом молочным. У благородного отца был сын — Любимец, утешение седин. Заххаком звался он, простосердечный, Отважный, легкомысленный, беспечный. Его и Бивараспом ты зови:{4} «Бивар» — переведу я с пехлеви — Есть «десять тысяч» на дари... Военных Коней имел он десять тысяч ценных. Он дни и ночи на коне скакал. Не крови он, а подвигов искал. Однажды утром посредине луга Иблис пред ним предстал в обличье друга. Беседа с ним была сладка, остра. Он сбил царевича с пути добра. Сказал Иблис: «Чтоб речь моя звучала, Я клятвы от тебя хочу сначала». Был простодушен юноша, тотчас Исполнил искусителя приказ: «Твои слова держать я в тайне буду, Я повинуюсь им всегда и всюду». Сказал Иблис: «Глаза свои открой: Ты должен быть царем, а не другой! Как медлит время с властелином старым, А ты в тени, ты годы губишь даром. Престол займи ты, пусть уйдет отец, Тебе лишь одному к лицу венец!» Заххак, почуяв боль, насупил брови: Царевич не хотел отцовской крови. Сказал: «Ты мне дурной совет даешь, Дай мне другой, а этот — нехорош». А бес: «Наказан будешь ты сурово, Когда нарушишь клятвенное слово, Бесславным будет близкий твой конец, Останется в почете твой отец». Так бес лукавый во мгновенье ока Царевича поймал в силки порока. «Как это сделать? — вопросил араб.— Тебе во всем послушен я, как раб». «Не бойся,— молвил бес,— тебя спасу я, Главу твою высоко вознесу я». Был во дворце Мардаса щедрый сад, Он сердце услаждал и тешил взгляд. Арабский царь вставал ночной порою, Готовился к молитве пред зарею. Здесь омовенье совершал Мардас. Тропа не освещалась в этот час. И вырыл бес на том пути колодец, Чтоб в западню попался полководец. И ночь пришла, и царь арабский в сад Направился, чтоб совершить обряд,— Упал в колодец, насмерть он разбился, Смиренный, в мир иной он удалился. Так захватил венец и трон злодей — Заххак, отцеубийца, враг людей.

Кухня Иблиса

Когда его коварства удались, Вновь злые козни строить стал Иблис. Он обернулся юношей стыдливым, Красноречивым, чистым, прозорливым, И с речью, полной лести и похвал, Внезапно пред Заххаком он предстал. Сказал царю: «Меня к себе возьми ты, Я пригожусь, я повар знаменитый». Царь молвил с лаской: «Мне служить начни» Ему отвел он место для стряпни. Глава придворных опустил завесу{5} И ключ от кухни царской отдал бесу. Тогда обильной не была еда, Убоины не ели в те года. Растеньями тогда питались люди И об ином не помышляли блюде. Животных убивать решил злодей. И приохотить к этому людей. Еду из дичи и отборной птицы Готовить начал повар юнолицый. Сперва яичный подал он желток, Пошла Заххаку эта пища впрок. Пришлось царю по вкусу это яство, Хвалил он беса, не узрев лукавства. Сказал Иблис, чьи помыслы черны. «Будь вечно счастлив, государь страны! Такое завтра приготовлю блюдо, Что съешь ты с наслажденьем это чудо!» Ушел он, хитрости в уме творя, Чтоб дивной пищей накормить царя. Он блюдо приготовил утром рано Из куропатки, белого фазана. Искуснику восторженно хвалу Заххак вознес, едва присел к столу. Был третий день отмечен блюдом пряным, Смешали птицу с молодым бараном, А на четвертый день на свой бочок Лег пред Заххаком молодой бычок,— Он сдобрен был вином темно-багряным, И мускусом, и розой, и шафраном. Лишь пальцы в мясо запустил Заххак — Он, восхищен стряпнёю, молвил так: «Я вижу, добрый муж, твое старанье, Подумай и скажи свое желанье». «Могучий царь! — воскликнул бес в ответ. В твоей душе да будет счастья свет! Твое лицо узреть — моя отрада, И большего душе моей не надо. Пришел к тебе я с просьбою одной, Хотя и не заслуженною мной: О царь, к твоим плечам припасть хочу я, Устами и очами их целуя». А царь: «Тебе согласье я даю, Возвышу этим долю я твою». И бес, принявший облик человечий, Поцеловал царя, как равный, в плечи. Поцеловал Заххака хитрый бес И — чудо! — сразу под землей исчез. Две черные змеи из плеч владыки Вдруг выросли. Он поднял стоны, крики, В отчаянье решил их срезать с плеч,— Но подивись, услышав эту речь: Из плеч две черные змеи, как древа Две ветви, справа отросли и слева! Пришли врачи к царю своей земли; Немало мудрых слов произнесли, Соревновались в колдовстве друг с другом, Но не сумели совладеть с недугом. Тогда Иблис прикинулся врачом, Предстал с ученым видом пред царем: «Судьба,— сказал он,— всех владык сильнее. Ты подожди: покуда живы змеи, Нельзя срезать их! Потчуй их едой, Иначе ты не справишься с бедой, Корми их человечьими мозгами, И, может быть, они издохнут сами». Ты посмотри, что натворил Иблис. Но для чего те происки велись? Быть может, к зверствам он царя принудил Затем, чтоб мир обширный обезлюдел? 

Иранцы приглашают Заххака на царство

Измучилась иранская страна, Повсюду были смута и война. Сокрылся лучезарный день в тумане, Отторглись от Джамшида все в Иране. Цари во всех явились областях, Для битвы каждый поднимал свой стяг, С полками шли цари, суровы с виду: Иссякла в их сердцах любовь к Джамшиду. Тогда вожди вельмож, богатырей Отправились к арабам поскорей, Прослышав о царе змееподобном, Власть над землей установить способном. На поиски царя спешила рать. Придя, Заххака стала прославлять. Был приглашен жестокий змей на царство, Провозглашен владыкой государства. Царь-змей помчался вихрем напрямик. Украсил он себя венцом владык. Он витязей, всегда готовых к брани, Собрал в Аравистане и в Иране, Воссев на трон Джамшида, заблистал,— Мир для Джамшида тесным перстнем стал. Его судьба внезапно охромела, И новый царь настиг Джамшида смело. Джамшид покинул войско и страну, Оставив бесу власть, престол, казну. Почти сто лет от мира он скрывался, Для глаз людских незримым оставался. Прошло сто лет, как занял змей престол,— Он к морю Чина воинство привел.{6} Джамшид скрывался, перед злом робея, А все-таки не спасся он от змея! Схватил его Заххак, едва настиг, Не отпустил ни на единый миг, Он распилил Джамшида на две части, Чтоб мир не подчинился прежней власти. Был временем похищен гордый царь: Так поглощает стебельки янтарь. Кто был Джамшида выше на престоле? А много ль пользы он извлек оттоле? Над властным семь столетий протекло, Познал властитель и добро и зло. Зачем же долгой жизни ты желаешь, Коль тайну мира так и не узнаешь? Тебе он дарит и нектар и мед, Он ласково с тобою речь ведет, Ковер любви он стелет пред тобою, Уж ты решаешь: «Взыскан я судьбою», Доволен будешь миром ты земным, Всю душу ты раскроешь перед ним, Как вдруг сыграет он такую шутку, Что больно станет сердцу и рассудку. Мне опостылел бренный сей чертог, Избавь меня от горя, вечный бог!

Сон Заххака

Заххака власть над миром утвердилась, Тысячелетье царствованье длилось. Мир под его ярмом стремился вспять, И годы было тяжело считать. Деянья мудрецов оделись мглою, Безумных воля правила землею. Волшба — в чести, отваге нет дорог, Сокрылась правда, явным стал порок. Все видели, как дивы зло творили, Но о добре лишь тайно говорили... Двух чистых дев, Джамшида двух сестер, Отправили из дома на позор. Как звезды непорочны и красивы, Они затрепетали, словно ивы. Звалась одна затворница — Шахрназ, Другой невинной имя — Арнаваз, Их привели, царя гневить не смея, И отдали тому подобью змея. ...Так было: по ночам двух молодых, То витязей, то юношей простых, Вели на кухню, к властелину царства, И повар добывал из них лекарство. Он убивал людей в расцвете сил, И царских змей он мозгом их кормил. Случилось так, что слуги провиденья, Два мужа царского происхожденья, Один — благочестивый Арманак, Другой—правдолюбивый Карманак, Вели беседу о большом и малом, Об ужасе, доселе небывалом, О злом царе, чье страшно торжество, О войске и обычаях его. Один сказал: «Пред гнетом не поникнем, Под видом поваров к царю проникнем, Умом раскинем, став на этот путь, Чтоб способ отыскать какой-нибудь. Быть может, мы спасем от мук ужасных Хоть одного из каждых двух несчастных». Пошли, варили явства день-деньской, Наукой овладели поварской. И вот людей, вступивших тайно в дружбу, К царю, в поварню, приняли на службу. Когда настало время, чтоб отнять У юных жизнь, чтоб кровь пролить опять, Двух юношей схватили часовые, Стрелки царя, разбойники дневные, Поволокли по городу, в пыли, Избили и на кухню привели. У поваров от боли сердце сжалось, Глаза — в слезах, а в мыслях — гнев и жалость, Их взоры встретились, потрясены Свирепостью властителя страны. Из двух страдальцев одного убили (Иначе поступить — бессильны были). С бараньим мозгом, с помощью приправ, Мозг юноши несчастного смешав, Они второму наставленье дали: «Смотри же, ноги уноси подале, Из города отныне ты беги, Иль в горы, иль в пустыни ты беги». А змея накормили с содроганьем, Мозг юноши перемешав с бараньим. И каждый месяц — шли за днями дни — Спасали тридцать юношей они. Когда число их составляло двести, То из дворца всех выводили вместе, Давали на развод овец, козлят, И отправляли в степь... И говорят: Дало начало курдам это семя, И городов чуждается их племя... Был у царя еще один порок: Он, осквернив невинности порог, Красавиц знатных брал себе на ложе, Презрев закон, устав, веленье божье. Царю осталось жизни сорок лет. Смотри, как покарал его Изед: Однажды Арнаваз легла с Заххаком. Затих дворец, объятый сном и мраком. Трех воинов увидел царь во сне, Одетых, как знатнейшие в стране. Посередине — младший, светлоликий, Стан кипариса, благодать владыки, Алмазный блеск па царском кушаке И палица булатная в руке. Он устремился в бой, как мститель правый, Надел ошейник на царя державы, Он потащил его между людей, На гору Демавенд помчал скорей... Заххак жестокий скорчился от страха, Казалось, разорвется сердце шаха. Так вскрикнул он, что вздрогнули сердца, Что задрожали сто столбов дворца. Проснулись солнцеликие от крика, Не зная, чем расстроен их владыка. Сказала Арнаваз: «О царь земной, Прошу тебя, поведай мне одной: Находишься ты в собственном чертоге, Кого ж боишься ты, крича в тревоге? Не ты ли царь семи земных частей,{7} Владыка всех зверей и всех людей?» Ответил солнцеликим царь всевластный: «Я не могу открыть вам сон ужасный, Поймете вы, узнав про этот сон, Что я отныне смерти обречен». Тут Арнаваз сказала властелину: «Открой нам страха своего причину, Быть может, выход мы найдем с тобой,— Есть избавленье от беды любой». И тайну тайн своих открыл владыка, Сказал ей, почему он вскрикнул дико. Красавица в ответ произнесла: «Ищи спасенья, чтоб избегнуть зла. Судьба тебе вручила перстень власти, И всей земле твое сияет счастье. Ты под печатью перстня, царь царей, Всех духов держишь, птиц, людей, зверей. Ты звездочетов собери старейших, Ты чародеев призови мудрейших, Мобедам сон поведай до конца И суть его исследуй до конца. Поймешь ты, кто тебе враждебен: пери Иль злые дивы, люди или звери. Узнав, прими ты меры поскорей,— Ты недруга не бойся, не робей». Так молвил кипарис сереброликий. Речь Арнаваз понравилась владыке.

Мобеды объясняют сон Заххака

Был темен мир, как ворона крыло,— Открыло солнце из-за гор чело, И яхонты внезапно покатило По голубому куполу светило. Где б ни были мудрец или мобед, Что бдительным умом познали свет,— Царь во дворец явиться приказал им, О сне своем зловещем рассказал им. У них спросил он тайные слова О зле, добре, о ходе естества: «Когда наступит дней моих кончина? Кто на престол воссядет властелина? Иль тайну мне откроете сейчас, Иль прикажу я обезглавить вас». Уста мобедов сухи, влажны лица, Спешат друг с другом страхом поделиться: «Откроем тайну, истине верны,— Пропала жизнь, а жизни нет цены, А если правду скроем из боязни, То все равно мы не минуем казни». Прошло три дня,— был мрачен их удел, Никто промолвить слова не посмел, И на четвертый, тайны не изведав, Разгневался властитель на мобедов: «Вот выбор вам; иль на помост взойти, Иль мне открыть грядущего пути». Оки поникли; услыхав о плахе, Глаза — в слезах кровавых, сердце — в страхе. Был прозорлив, умен один из них И проницательнее остальных. Разумный муж Зираком прозывался, Над всеми мудрецами возвышался. И, осмелев, он выступил вперед, Сказал о том, что властелина ждет: «Не будь спесивым, царь непобедимый, Затем, что все для смерти рождены мы Немало было до тебя царей, Блиставших в мире славою своей, Вел каждый счет благому и дурному И отходил, оставив мир другому. Пусть ты стоишь железною стеной,— Поток времен тебя снесет волной. Другой воссядет на престол по праву, Он ввергнет в прах тебя, твой трон и славу. Он будет, Фаридуном наречен, Светиться над землей, как небосклон. Еще не появился он, и рано Еще его искать, о царь Ирана! Благочестивой матерью рожден, Как древо, плодоносен будет он, Созрев, упрется в небо головою, Престол добудет мощью боевою. Высок и строен, словно кипарис, Он палицу свою опустит вниз, И будешь ты сражен, о царь суровый Ударом палицы быкоголовой». Несчастный царь спросил, судьбу кляня: «За что ж возненавидит он меня?» Смельчак сказал: «Коль ты умен, пойми Что все деянья с их причиной слиты. Ты жизнь отнимешь у его отца, Возжаждет мести сердце храбреца. Родится также Бирмая, корова, Кормилица владыки молодого. Из-за тебя погибнет и она, Но будет витязем отомщена». Царь выслушал, не пропустив ни слова, И рухнул вдруг с престола золотого, Сознанье потеряв, он отошел, Беды боясь, покинул он престол. Придя в себя, на мир тоскливо глянув, Воссел он снова на престол Кейанов. Где явно, где таясь, повел труды: Искал он Фаридуновы следы. Забыл о сне, о пище, о покое, Над ним затмилось небо голубое. Так время шло несцешною стопой. Змееподобный заболел тоской.

Рождение Фаридуна

Родился Фаридун благословенный, И стало новым естество вселенной. Стан кипариса, мощь богатыря, Из глаз лучится благодать царя,— Он засиял, дневному солнцу равный, Он излучал Джамшида блеск державный. Как дождь, он миру был необходим, Как мудрость, нужен был сердцам людским. Над ним кружился свод небес просторный, Грядущему властителю покорный... Вот родилась и телка в том краю. За кроткий нрав хвалили Бирмаю. Цвета шерстинок — желтый, алый, синий — Горели ярко, словно хвост павлиний. Потрясены, столпились перед ней Мудрец, и звездочет, и чародей. Пошли средь старцев пересуды, толки: Никто не видывал подобной телки! Меж тем кружил Заххак, страшась беды: Искал он Фаридуновы следы. И вот отца младенца, Абитина, Уже рука настигла властелина. Бежал он, чтоб душа была жива, Но, жизнью сыт, он стал добычей льва! Злодеи-слуги змея-господина Однажды изловили Абитина. Как барс, был связан этот человек, И дни его бесчестный царь пресек. Когда узнала, какова утрата, Мать Фаридуна, разумом богата,— Ей имя — Фиранак, была она Любви к ребенку своему полна,— Судьбою сражена, с тоской во взоре, На ту лужайку побежала в горе, Где Бирмая росла в траве густой, Сверкая небывалой пестротой. Пред стражем пастбищ Фиранак предстала, Кровавыми слезами зарыдала, Моля его: «Дитя мое возьми, Он злобными преследуем людьми, Ты замени ему отца родного, Пусть молоком поит его корова. Награды ждешь? Дитя свое любя, Не пожалею жизни для тебя!» Слуга лесов, коровы страж всечасный, Ответил праведнице той несчастной: «Рабом я буду сыну твоему, Я, как слуга, твои слова приму!» Три года пастырь верный и суровый Поил ребенка молоком коровы. Дитя везде искал страны глава. Везде о дивноцй телке шла молва. Мать Фаридуна прибежала снова, Сказала пестуну такое слово: «В моей душе, исполненной тревог, Явилась мысль: ее внушил мне бог. Мне надо действовать, бежать быстрее, Мой сын мне жизни собственной милее! С ног отряхну я прах земли волхвов, Близ Хиндустана мы отыщем кров. Спасу я от врагов красавца сына, Горы Албурз укроет нас вершина». Проворней серны, легче скакуна С ребенком в горы понеслась она. В горах отшельник жизнью жил святою, Расстался он с мирскою суетою. «О праведник,— ему сказала мать,— Мой край — Иран, и мне дано страдать. Знай, что к тебе пришла я с милым сыном, Что станет он Ирана властелином. Ты должен сторожить его покой И дорожить им, как отец родной». Тот принял сына по ее наказу, Дитя не обдал холодом ни разу... Но до Заххака весть дошла, увы, О потаенных зарослях травы. Как пьяный слон, обрушить гнев готовый, Пришел — и жизнь он отнял у коровы. Траву он выжег, истребил стада, Опустошил ту землю навсегда. К жилищу Фаридуна поскакал он, Обрыскал все,— дитя не отыскал он, Айван его спалил, смешал с золой, Дворец его свалил, сровнял с землей. Шестнадцать лет прошло над Фаридуном, В долину отроком сошел он юным. Пришел он к матери, сказал: «Теперь Неведомого тайну мне доверь. Скажи мне, кто я? Семени какого? Кто мой отец? Я племени какого? Что я скажу собранию: кто я? Мне быль поведай, правды не тая». «О славный сын мой,— Фиранак сказала,— Как ты велишь, все расскажу сначала. Знай, жил в Иране человек один, Чье имя, сын мой, было Абитин,— Царей потомок, витязь безупречный, Отважный, мудрый и добросердечный. Он к Тахмурасу возводил свой род, Всех предков знал своих наперечет. Тебе он был отцом, а мне супругом, Моим он светом был, отрадой, другом, Но вот Заххак, прислужник темных сил, Свой меч занес: тебя убить решил. Скрывала я тебя, спасти желая. О, сколько дней тяжелых провела я! Отец твой, витязь, взысканный судьбой, Из-за тебя пожертвовал собой: Две выросли змеи из плеч убийцы. Стонал Иран под властью кровопийцы. Чтоб ублажить двух ненасытных змей, Мозг твоего отца пожрал злодей. Тогда бежала я в леса глухие, Не проникали в них глаза людские, А там, являя красок пестроту, Жила корова, как весна в цвету, И на траве, как царь, спокойный, строгий, Пред нею страж сидел, скрестивши ноги. Тебя тому я стражу отдала, Он пестовал тебя, хранил от зла. Вскормленный молоком коровы чудной, Ты, словно барс, окреп в глуши безлюдной, Но про корову и прекрасный луг Дошел внезапно до Заххака слух. Тогда я унесла тебя из леса, Покинув дом, бежала я от беса. И стража он убил и Бирмаю — Ту кроткую кормилицу твою. Он в яму превратил твою обитель, И пыль дворца взвил к небесам властитель». У Фаридуна гнев блеснул в очах, Пришел он в ярость при таких речах, Он, материнским потрясен рассказом, Наполнил болью — сердце, местью — разум. Сказал он: «Львенок превратится в льва, Лишь силы испытав свои сперва. Доколе нам страдать под властью мрака? Теперь я меч обрушу на Заххака. Идя путем пречистого творца, Столбом взметну я пыль его дворца!» Сказала мать: «Нет разума в решенье — Вступить со всей вселенною в сраженье. Принадлежит Заххаку мир земной, Он кликнет клич — войска пойдут войной: Из каждой части света в бой суровый Сто тысяч смелых двинуться готовы. Желая мести, ты не должен впредь На мир глазами юности смотреть: Хмель юности вкушая, к людям выйдешь, Но в мире одного себя увидишь. Ты во хмелю свои развеешь дни,— Мой сын, да будут счастливы они».

Рассказ о кузнеце Каве

И было так: бесчестный царь Ирана Твердил о Фаридуке постоянно. Под гнетом ужаса он сгорбил стан, Пред Фаридуном страхом обуян. Однажды на престол воссел он в славе, Надел венец в сапфировой оправе. Призвал к себе со всех частей земли Правителей, чтоб царству помогли. Сказал мобедам: «Жаждущие блага, Вы, чьи законы — мудрость и отвага! Есть тайный враг. Опасен он царю: Мудрец поймет, о ком я говорю. Нельзя врагом, что вынул меч из ножен, Пренебрегать, как ни был бы ничтожен. Сильнее нашей мне потребна рать, Мне дивов, пери надобно собрать. Признайте, помощи подав мне руку, Что больше я терпеть не в силах муку. Теперь мне ваша грамота нужна, Что лишь добра я сеял семена, Что правды я поборник непреклонный И чту я справедливости законы». Боясь царя, пойдя дорогой лжи, Согласье дали важные мужи, И эту грамоту, покорны змею, Они скрепили подписью своею. У врат дворца раздался крик тогда, И требовал он правого суда. К Заххаку претерпевшего пустили, Перед сановниками посадили. Царь вопросил, нахмурив грозный лик? «Кто твой обидчик? Отчего твой крик?» А тот, по голове себя ударив: «Доколе гнев терпеть мне государев? Я — безответный, я — Кава, кузнец. Хочу я правосудья наконец! Ты, царь, хотя ты и подобье змея, Судить обязан честно, власть имея; И если ты вселенной завладел, То почему же горе — наш удел? Передо мною, царь, в долгу давно ты. Чтоб удивился мир, сведем-ка счеты. Быть может, я, услышав твой отчет, Пойму, как до меня дошел черед? Ужели царских змей, тобой наказан, Сыновней кровью я кормить обязан?» Заххака поразили те слова, Что высказал в лицо ему Кава. И тут же кузнецу вернули сына, Желая с ним найти язык единый. Потом услышал он царя приказ, Чтоб грамоту он подписал тотчас. Прочел ее Кава и ужаснулся, К вельможам знатным резко повернулся, Вскричал: «Вы бесу продали сердца, Отторглись вы от разума творца. Вы бесу помогаете покорно, И прямо в ад стремитесь вы упорно. Под грамотой такой не подпишусь: Я никогда царя не устрашусь!» Вскочив, порвал он грамоту злодея, Швырнул он клочья, гневом пламенея, На площадь с криком вышел из дворца, Спасенный сын сопровождал отца. Вельможи вознесли хвалу владыке: «О миродержец славный и великий, В тот день, когда ты начинаешь бой, Дышать не смеет ветер над тобой, Так почему же — дерзок, смел,— как равный, С тобою говорит Кава бесправный? Он грамоту, связующую нас, Порвал в клочки, нарушив твой приказ!» Ответил царь: «Таиться я не буду, То, что со мной стряслось, подобно чуду. Как только во дворец вступил Кава, Как только раздались его слова — Здесь, на айване, между им и мною Как бы железо выросло стеною. Не знаю, что мне свыше суждено: Постичь нам тайну мира не дано». Кава, на площадь выйдя в гневе яром, Был окружен тотчас же всем базаром. Просил он защитить его права, Весь мир к добру и правде звал Кава. Он свой передник, сделанный из кожи,— Нуждается кузнец в такой одеже,— Взметнул, как знамя, на копье стальном, И над базаром пыль пошла столбом. Крича, он шел со знаменем из кожи: «Эй, люди добрые! Эй, слуги божьи! Кто верует, что Фаридун придет? Кто хочет сбросить змея тяжкий гнет? Бегите от него: он — зла основа, Он — Ахриман, он враг всего живого!» Явил ничтожный кожаный лоскут, За кем враги, за кем друзья идут! Так шел Кава, толпа ему внимала,— Народа собралось тогда немало. Узнал кузнец, где Фаридун живет,— Главу склонив, упорно шел вперед. Пред молодым вождем предстал он смело. Толпа вдали стояла и шумела. Была воздета кожа на копье,— Царь знамением блага счел ее, Украсил стяг парчою, в Руме тканной, Гербом алмазным ярко осиянной. То знамя поднял он над головой,— Оно казалось полною луной. В цветные ленты кожу разубрал он, И знаменем Кавы ее назвал он. С тех пор обычай у царей пошел: Венец надев и получив престол, Каменьев не жалел царя наследник, Чтоб вновь украсить кожаный передник. Каменьям, лентам не было конца, Стал знаменем передник кузнеца, Он был во мраке светом небосвода, Единственной надеждою народа...

У Фаридуна, возвратившего законной династии царство с помощью кузнеца Кавы, было три сына: Сальм, возглавивший Рум, то есть Византию, западные страны, Тур, получивший Туран, и Ирадж, ставший царем Ирана. Сальм и Тур, завидовавшие младшему брату, любимцу отца, злодейски убили Ираджа. От старших сыновей прибыл к Фаридуну гонец с золотым ларцом.

Дрожало шелковое покрывало, Ираджа голова в ларце лежала.

Потрясенный Фаридун узнал, что молодая рабыня Махафарид беременна от Ираджа. Родилась девочка, и когда она подросла, Фаридун выдал дочь покойного сына за своего племянника Пашанга. От этого брака родился сын, названный Манучихром.

Престарелый Фаридун не мог отомстить за смерть любимого сына. Это сделал Манучихр. Возмужав, он собрал рать, разбил войска Сальма и Тура и обезглавил злодеев. Фаридун при жизни возвел Манучихра на царство.

С престолом он простился ясным взглядом, Три головы сынов с ним были рядом.

Когда Манучихр воссел на престол, к юному царю пришел витязь Сам, владелец Систана, и сказал:

Мне глаз поручен над царем державы, Тебе — судить, мне — суд одобрить правый.

Другим приближенным царя стал богатырь Каран, сын кузнеца Кавы.

Сказанием о Зале, сыне Сама, и о его возлюбленной Рудабе, которая по матери происходит от Заххака, и начинается та часть книги Фирдоуси, которую принято называть богатырской.

Заль и Рудаба

Перевод С. Липкина

Рождение Заля

У Сама не было детей. Томимый Тоскою, жаждал он жены любимой. Красавица жила в его дворце: Как мускус — кудри, розы на лице! Стал сына ждать: пришло подруги время,— Уже с трудом несла под сердцем бремя. И вот родился мальчик в точный срок, Как будто землю озарил восток. Он солнцу был подобен красотою, Но голова его была седою. Семь дней отцу боялись все сказать, Что родила такого сына мать. Кормилица, отважная, как львица, Не побоялась к витязю явиться, Известье о младенце принесла, И потекла из уст ее хвала: «Да будет счастлив Сам, страны опора, Да недруги его погибнут скоро! К жене, за полог, богатырь, войди, Увидишь сына у ее груди. Лицом прекрасен, полон благодати, Уродства никакого у дитяти, Один порок: седая голова. Твоя, о славный, участь такова!» С престола Сам сошел. Был путь недолог К супруге молодой зашел за полог. Увидел седоглавое дитя И помрачнел, страданье обретя. Чело подняв, явил свою тревогу, За помощью он обратился к богу: «О ты, пред кем ничто — и зло, и ложь, Один лишь ты отраду нам даешь! Быть может, я пошел путем обмана? Быть может, принял веру Ахримана? Тогда, быть может, втайне ото всех, Всевышний мне простит мой тяжкий грех Ужалена душа змеею черной, И кровь моя кипит в мой день позорный: Когда меня о сыне спросит знать, Что об уродце витязям сказать? Что мне сказать? Родился див нечистый? Отродье пери? Леопард пятнистый? Покину я Иран из-за стыда, Отчизну позабуду я тогда!» Подальше унести велел он сына: Да будет для него жильем — чужбина, Отныне пусть уродец тот живет Там, где Симург взмывает в небосвод. Оставили дитя в глухой теснине, Ушли назад, и Сам забыл о сыне.

Птица Симург находит Заля

Птенцам Симурга надобна еда. Расправив крылья, взмыл он из гнезда. Увидел он дитя в слезах и в горе Да землю, что бурлила, словно море, Пылало солнце над его челом, Суровый, темный прах лежал кругом. Симург спустился,— жаждал он добычи,— И мальчика схватил он в когти птичьи, К горе Албурз, в гнездо, на тот утес, Где жил с птенцами, он дитя унес. Но помнил бог о мальчике дрожащем,— Грядущее хранил он в настоящем: Симург, птенцы взглянули на дитя, Что плакало, лицо к ним обратя, И мальчика седого пожалели, Познав любовь, им чуждую доселе. Так время шло, в гнезде ребенок рос, И только птиц он видел да утес. Стал мальчик мужем, похвалы достойным, На воле вырос кипарисом стройным...

Сам видит во сне сына

В тоске заснув и скорбью омрачен, Однажды ночью Сам увидел сон: На скакуне арабском тропкой узкой Наездник скачет из страны индусской, О сыне подает благую весть, Об этой ветви, чьих плодов не счесть. Проснувшись, богатырь призвал мобедов И речь повел, о сне своем поведав. «Что скажете,— он вопросил,— о нем? Постигли вы его своим умом?» И стар и млад, услышав слово это, Свои уста раскрыли для ответа: «Свирепый зверь в лесах или в горах И даже рыбы-чудища в морях Равно своих детей растят любовно И кормят их, о них заботясь кровно. А ты забыл, что завещал творец, Младенца бросил ты, дурной отец! Прося прощенья, обратись ты к богу, Он указует нам к добру дорогу». И Сам прилег, едва настала ночь: Душевную тоску терпеть невмочь. Во сне увидел: знамя златоткано Сияет на вершине Индостана, Летит прекрасный юноша вперед, Большое войско за собой ведет, Мобед его сопровождает справа, Советник слева скачет величаво. Приблизился один из этих двух, Воителю сказал, терзая слух: «О многогрешный муж, лишенный чести, Чье сердце не страшится божьей мести! Как смеешь зваться ты богатырем, Когда ты птицу в няньки взял внаем? Седых мужей бранишь ты, прихотливый, Чья борода светла, как листья ивы! Подумай сам: виновен ли господь, Когда цвета твоя меняет плоть? Ничем считал ты сына-мальчугана, А ныне он — воспитанник Йездана: Наставника нежней не знает свет, Тебе ж в сыновнем сердце места нет!» Сам зарычал во сне, издал он стоны, Как лев свирепый, в западне плененный. Проснувшись, мудрецов призвал своих, Призвал он и старейшин войсковых, Помчался к той горе, что небу внемлет, Покинутых, отринутых приемлет. Видна ее вершина средь Плеяд,—{8} Звезду похитить хочет, говорят. А там — гнездо на высоте лазурной: Оно вреда не видит от Сатурна.{9} Алоэ ветви витязь увидал, Опоры под гнездом — эбен, сандал. Но как добраться Саму до вершины? Здесь даже след не сыщется звериный! Поняв, что нет ему пути наверх, Взмолился он и в прах лицо поверг: «Ты, что возвысился над вышиною, Над звездами, над солнцем и луною,— Подай мне руку, будь поводырем, Чтоб мог я, грешный, совершить подъем». А юноше сказал Симург в то время: «О ты, кого взрастило птичье племя! Я был твоей кормилицей в гнезде, Как нянька, за тобой летал везде, Прозвал тебя Дастаном: жертва бедствий, Ты был отцом обманут в раннем детстве.{10} Отец твой Сам, что в мире всех сильней, Великий богатырь и князь князей, Теперь пришел сюда, он ищет сына, И честь твоя пришла с ним воедино. Тебе помочь я должен, как птенцу, Чтоб невредимым отнести к отцу. А ты мое перо возьми с собою, Парить я буду над твоей судьбою. Накликнет недруг на тебя беду Иль зло и благо вступят во вражду, В огонь ты брось мое перо тотчас же,— Увидишь от меня добро тотчас же. Ведь я тебя вскормил в гнезде своем, Ты был с птенцами под моим крылом». И с ним в душе своей Симург простился, И поднял вверх, и плавно опустился,— Отцу спешил он юношу вернуть. У сына были волосы по грудь, Он был могуч, как слон, весна — ланиты... И разрыдался воин знаменитый, Склонился пред Симургом до земли, Уста его хвалу произнесли. Любовным взором Сам окинул сына: Венца достоин, трона властелина! Уста — рубины, очи — как смола, Белы ресницы, голова бела! И сердце Сама стало садом рая, Сказал воитель, сына восхваляя: «Мой сын, смягчи ты сердце и согрей, Прости меня, приди ко мней скорей. Я — раб ничтожный бога всеблагого, Но раз тебя, мой сын, обрел я снова, То клятву я даю перед творцом, Что нежным буду я тебе отцом. Ты скажешь мне желание любое,— Исполню я и доброе и злое». Он юношу, как витязя, одел, Скалистых гор покинул он предел. Спустившись в дол, потребовал для сына Коня и одеянье властелина. Дастаном прозван был приемыш скал, Но сына Залем богатырь назвал. Тут перед Самом, радостны впервые, Старейшины предстали войсковые. Погнали барабанщики слонов, Взметнулась пыль до самых облаков. Звон золотых звонков и голос трубный, Индийские им подпевают бубны... С веселым кличем двинулся отряд, Ликуя, воины пришли назад, Вступили в город, позабыв печали, Одним богатырем богаче стали.

Сам и Заль приходят к царю Манучихру

Услышал царь, что сына Сам вернул, Что прибыл он торжественно в Забул. Та весть была царю царей приятна, И бога помянул он многократно. Ноузару, сыну, отдал он приказ — Навстречу Саму поспешить тотчас, Как властелина встретить и восславить, Его с великой радостью поздравить И, расспросив, сказать богатырю, Чтоб сразу же явился он к царю. Ноузар подъехал к Саму в миг отрадный, Был рядом витязь, юный и нарядный. Могучий Сам с гнедого соскочил, В объятия Ноузара заключил, Спросил он о царе, чей облик светел, О витязях,— Ноузар на все ответил. Посланье выслушав царя владык, Устами славный Сам к земле приник, И ко двору направился воитель Поспешно, как велел ему властитель. В своем венце державном на престол Владыка мира с радостью взошел. По обе стороны царя воссели Каран и Сам, в глазах у них — веселье. Был юный Заль, блиставший красотой, Убранством, палицею золотой, Царю представлен, царственному дому,— Царь подивился юноше седому. Властитель попытать велел жрецам, Мобедам, звездочетам, мудрецам,— Что Залю предназначено судьбою? Вождем рожден ли? Под какой звездою? Чем будет он, когда войдет в года? Какие речи поведет тогда? Недолго длились мудрецов расчеты, Увидели по звездам звездочеты, Что слава храбреца — его удел, Он горд, и трезв умом, и сердцем смел. Найдя отраду в этом приговоре, Был счастлив царь, и Сам забыл о горе. Владыка мира приготовил дар — Такой, что восхитились млад и стар: Коней арабских, убранных богато. Индийские мечи в ножнах из злата, Несметное количество ковров, Динаров, злата, яхонтов, мехов, Румийских слуг в парче родного края: Узоры — жемчуга, ткань — золотая, Подносы, чаши, полные красы, В сверканье хризолита, бирюзы, С шафраном, мускусом и камфарою,— Рабы вручили юному герою. При том — и щит, и палицу, и лук, И много стрел, и копий, и кольчуг. Трон в бирюзе, печать — огонь рубина, Златой венец и пояс властелина. Тут Манучихр условье написал, Подобно раю, полное похвал: Кабул, Забул, и Май, и землю Хинда, От моря Чина и до моря Синда Все области,— гласил его указ,— Он Саму отдает в счастливый час. Тогда воскликнул Сам: «О справедливый, О судия правдивый, прозорливый! Смотри, во всей вселенной ни один С тобою не сравнится властелин В любви и правде, по уму и нраву! Земле ты дал покой, а веку — славу. К богатствам равнодушен ты земным,— Будь вечен вместе с именем твоим!» С царем простился витязь крепкостанный, К слонам приторочили барабаны, И город весь глядел на караван, Который путь держал в Забулистан. О витязе пришло в Систан известье, Обрадовались люди этой чести, Украсили Систан, как райский сад, Казалось, камни золотом блестят! Пришел на землю праздник благодатный, Узнали радость и простой и знатный. Со всей земли к дворцу богатыря Властители стремились, говоря: «Да принесет отраду сердцу Сама Путь юноши, ступающего прямо!» К Дастану шли, хваля богатыря, Каменья драгоценные даря. Затем отец, как должно властелину, О доблестях царей поведал сыну. Созвал в стране, со всех ее концов, Мужей бывалых, славных мудрецов, Созвал их для совета и беседы И молвил: «О разумные мобеды! Приказ владыки нашего таков: Нам нужно двинуть множество полков,— На землю гургасаров я нагряну, Я войско поведу к Мазандерану. А сердце, душу здесь оставлю я, Глаза слезами окровавлю я. Когда я молод был, рассудку чуждый, Я совершил нелепый суд без нужды. Я бросил сына,— большей нет вины: Глупец, я не познал ему цены! Симург его взрастил, как воспитатель: На то благословил его создатель. Расцвел мой сын, покинутый отцом: Мне был ничем, а птице был птенцом. Когда пришла прощения година, Всемилостливый бог вернул мне сына. Я Заля отдаю вам как залог, Чтоб каждый память обо мне сберег. Вы Заля сохраните и наставьте, На верную стезю его направьте». Потом на Заля славный Сам взглянул: «Отныне знай: твое гнездо — Забул. С достоинством владей землей такою, Будь правосуден, щедр, стремись к покою. Мужей почтенных собери вокруг, И всадников, и знатоков наук. Учись ты, все науки уважая: В любой науке радость есть большая. Все раздавай, что от наук возьмешь: Постигнув знанья, ты добро поймешь». Так молвил он и трубам внял военным. Стал небосвод — смолой, земля — эбеном.{11} Звон бубенцов и колокольцев звон Над ставкой зазвенел со всех сторон. Отправился в сраженье воевода. Проделал Заль с отцом два перехода: У витязя, возглавившего рать, Учился он полками управлять.

Миниатюра из рукописи «Шах-наме» XVI века.

Заль и Рудаба влюбляются друг в друга

Был некий царь Михраб. Отважный воин. Богат, могуч, он власти был достоин. Свой род от змея, от Заххака, вел, В Кабуле утвердил он свой престол. Платил он Саму подать ежегодно: Он был слабей, борьбу считал бесплодной. Узнав о молодом богатыре, Он прибыл из Кабула на заре С казной, с оседланными скакунами, С рабами и со всякими дарами: Привез динары, мускус и шафран, Рубины, шелк, парчу заморских стран, Венец, владык достойный знаменитых, На шею цепь златую в хризолитах. Когда услышал юноша Дастан, Что прибыл из Кабула караван, К Михрабу вышел он с приветным взглядом И посадил царя с собою рядом. С почетом гость был принят поутру, И вот сердца раскрылись на пиру. Все витязи вокруг стола воссели, И богатырское пошло веселье. Наполнил чаши кравчий молодой, Взглянул на гостя юноша седой. Понравился, видать, Михраб Дастану, Дивился он его красе и стану,— Любовь к Михрабу сердце обожгла! Когда же встал Михраб из-за стола, Промолвил Залю богатырь из свиты: «Послушай слово, витязь именитый! Есть дева за завесой у царя, Лицо ее сияет, как заря; Слоновой кости уподоблю тело, С платаном стан ее сравню я смело; Чернее мускуса — арканы кос, Запястий кольца — завитки волос; Цветы граната — две ее ланиты, К плодам граната груди приравни ты! Сравню глаза с нарциссами в цвету, Ресницам ворон отдал черноту; Напоминают брови лук таразский,{12} Слегка покрытый мускусного краской; То — мира ненаглядная весна, Певучая, нарядная весна!» Взволнован был Дастан таким рассказом, Покинули его покой и разум. Настала ночь, пришла к нему печаль, К невиданной красе стремился Заль. От жарких дум душа его болела, Любви он сердце посвятил всецело... Вот повод в путь обратный повернул, Вернулся утром царь Михраб в Кабул, Цветущим садом, что дышал покоем, Направился к своим ночным покоям. Два солнца принесла ему судьба: Одно — Синдухт, другое — Рудаба. Они поспорили б с весенним садом Благоуханьем, прелестью, нарядом. На дочь с восторгом посмотрел отец, Просил он, чтоб хранил ее творец. То — кипарис облит сияньем лунным, И амбра над челом темнеет юным. Она в парчу, в каменья убрана, Как райский сад, желанного полна. Жемчужинам позволив приоткрыться, Вопрос Михрабу задала царица: «Как ты пошел, супруг мой, как пришел? Да будешь ты далек от бед и зол! Седого Заля каково обличье? Престол его влечет, гнездо ли птичье? Видны ли человека в нем черты? Отважно ль сердце? Помыслы чисты?» Михраб ответил на слова царицы: «Платан мой среброгрудый, лунолицый! Во всей вселенной нет богатырей, Подобных Залю силою своей, Нет росписи и нет дворца такого С изображеньем храбреца такого. Пред ликом Заля никнет аргуван, Он молод, бодр и счастьем осиян. Один порок, что голова седая: Так скажет муж, придирчиво взирая, Но знай, что Заля красит седина, Сказал бы, что чарует нас она!» Отцу внимала Рудаба с волненьем, Краснея, вспыхнула цветком весенним. Она теперь покоя лишена: Душа любовью к Залю зажжена! Страсть воцарилась в сердце, свергнув разум, И нрав и мысли изменились разом. А было у нее служанок пять, Пять любящих рабынь, тюрчанок пять. Сказала тем служанкам несравненным: «Хочу поведать вам о сокровенном. Наперсницы, пред вами не таюсь, Я с вами всеми тайнами делюсь. Узнайте же, внимая мне с участьем,— Да озарятся ваши годы счастьем,— Я влюблена. Любовь моя сильна, Как моря непокорная волна. Сын Сама овладел моей душою, Он и во сне стоит передо мною. Люблю его и думаю о нем, К нему и ночью я стремлюсь и днем. Надумать способ вы должны, рабыни, Чтоб я от мук избавилась отныне». Служанки подивились тем словам: Такие речи для царевны — срам! Вскочили, будто бесы в них вселились, С упреками к царевне обратились: «Венец владычиц мира, ты светло Вздымаешь над царевнами чело, Ты славишься от Хинда и до Чина, Блестящий перстень, красоты вершина! Где кипарис, чей тонок стан, как твой? Лучи Плеяд затмил твой лик живой! Индийский раджа, полон восхищенья, Кейсару шлет твое изображенье. А ты? Не знаешь, видно, ты стыда, Отца ты обесчестишь навсегда! Того ты любишь, кто творцом отринут, Того, кто был своим отцом покинут, Кто птицей был вскормлен в гнезде глухом, Кого клеймят на сборище людском. Нигде от женщин старцы не родятся, А если родились, так не плодятся. Весь мир в тебя влюблен, тобой сражен, Во всех дворцах твой лик изображен, Твои глаза увидев, стан упругий, Светило дня пойдет к тебе в супруги!» Повеял ветер, на огонь дыша,— Так у царевны вспыхнула душа, И отвернулась от служанок дева, Закрыв глаза, исполненные гнева. Придя в себя, от ярости бледна, Нахмурив брови, крикнула она: «Нелепа ваша речь, глупа, незрела, Таким речам внимать — пустое дело! Ни раджу, ни хакана не хочу, Царя царей Ирана не хочу, Я только одному женою стану,— Плечистому, высокому Дастану! Слывет он старцем или молодым — Соединю я душу только с ним!» Услышав сердца страстного, больного Смятенный крик, в одно сказали слово Прислужницы: «Ты — наша госпожа, Тебя мы любим, преданно служа. Исполним, что велишь, без промедленья,— Да приведут к добру твои веленья. Когда тебе потребна ворожба, Мы целый мир обманем, Рудаба, В колдуний превратимся мы, в газелей, Взлетим к пернатым ради наших целей». Раскрыла Рудаба свои уста, Улыбкой озарилась красота: «Когда вы слово в дело обратите, Вы древо плодоносное взрастите, Как яхонт, будет ценен каждый плод, И те плоды наш разум соберет». Прислужницы расстались с госпожою, Ей послужить желая всей душою.

Служанки Рудабы встречаются с Залем

Убрав цветами косы и надев Парчу из Рума, пять прекрасных дев Пошли к реке, пошли тропой прохладной. Равны весне — цветущей и нарядной. Был месяц фарвардин, был новый год. На правом берегу прозрачных вод Сидели Заль, и витязи, и слуги, На левом были девушки-подруги: Цветы срывая, шли среди кустов,— Скажи: цветы в объятиях цветов! Спросил Дастан, не отрывая взгляда: «Откуда эти пять поклонниц сада?» Ответствовал слуга богатыря: «То из дворца кабульского царя, То Рудаба, Кабула месяц нежный, Служанок посылает в сад прибрежный». Влюбленного потряс ответ такой. Он запылал, он потерял покой. Узрев служанок красоту девичью, Взял у слуги он лук, пошел за дичью. Пошел пешком — и видит: над травой Склонился сокол с черной головой. Он выждал, чтоб в полет пустилась птица, И вот его стрела вдогонку мчится. Он сбил стрелою птицу, и тогда От крови красной сделалась вода. Приказ Дастана услыхали девы, Чтоб дичь слуга отнес на берег левый. Одна из дев, чей сладок был язык, Слугу спросила, глядя в юный лик: «Кто этот витязь мощный, слонотелый? Какого племени властитель смелый? Какой из лука ловкий он стрелок! Он смерти всех врагов своих обрек! Всех всадников красивей этот воин, И меток он, и ловок он, и строен!» Тот, закусив губу, ответил ей: «Так о царе ты говорить не смей! Нимрузский шах, он Сама сын единый, Его зовут Дастаном властелины. Пускай объездит всадник целый свет — Такого; как Дастан, на свете нет!» А та, взглянув на отрока с улыбкой, Ответила: «В твоих словах — ошибка! В чертогах у Михраба есть луна,— Затмила твоего царя она. Слоновой кости — цвет, а стан — платана; Венец волос — как мускус богоданный; Глаза — нарциссы томные; калам Серебряный — опора двум бровям;{13} Сжат нежный рот, как сердце, что в несчастье; Сравню я кудри с кольцами запястий; Сквозь ротик даже вздоху не пройти,— Таких красавиц в мире не найти!» Смеясь, вернулся отрок тонкостанный. Услышал он от славного Дастана: «Чему ты засмеялся, мой слуга? Зачем зубов открыл ты жемчуга?» Слуга его порадовал ответом, И сердце Заля озарилось светом. Проворному слуге он дал приказ: «Пойди скажи служанкам, что сейчас Из цветников им уходить не надо: Вернутся с самоцветами из сада!» Потребовал динаров, жемчугов, Парчи золототканой пять кусков, Сказал: «Тайком служанкам подарите, Об этом никому не говорите. Пускай с известьем тайным от меня Пойдут к царевне, верность мне храня». Пошли рабы с открытою душою, С каменьями, динарами, парчою, Пять луноликих щедро одаря, Сказали им наказ богатыря. Одна, слугу заметив молодого, Сказала: «Тайной не пребудет слово. Есть тайна двух, но тайны нет у трех, И всем известна тайна четырех. Посол, совету моему последуй: Коль слово — тайна, мне его поведай!» Обрадовалась, на ухо слова Шепнув подругам: «Мы поймали льва!» Назад вернулся вестник черноглазый, Что витязя исполнил все приказы И тайну эту должен был беречь,— Поведал обольстительницы речь. Дастан пошел в цветник: луна Кабула Теперь ему надеждою блеснула! Таразские кумиры подошли, Дастаиу поклонились до земли, Услышали они вопрос Дастана О блеске, стане и лице платана. Сказал: «Правдивым внемлю я словам, Смотрите, лгать я не позволю вам! А если я в словах обман открою, То всех слоновьей растопчу стопою!» Рабыня, пожелтев, как сандарак, К ногам его упала, молвив так: «Еще от женщин не рождались дети,— Среди князей не сыщешь в целом свете,— Что были бы, как Сам, умны, сильны И чистоты и мудрости полны. А ты — второй, с отважною душою, С высоким станом, львиною рукою, Струится по твоим щекам вино{14} И тело амброю напоено. А третья — Рудаба, луна вселенной, То — кипарис, пахучий, драгоценный, Жасмина, розы радостный расцвет, Звезды Сухейль счастливый, ясный свет. С серебряного купола арканы Спадают вдоль ланит, благоуханны. Красавиц, равных ей, в Китае нет, Звенит ей слава от семи планет!» Служанку витязь вопросил прекрасный,— Стал сладостным и нежным голос властный: «Теперь, когда мою ты знаешь страсть, Скажи мне, как могу я к ней попасть? Любовь к царевне — вот мое пыланье, Ее увидеть — вот мое желанье!» А та: «Когда ты повелишь, храбрец, Мы поспешим к царевне во дворец, Всего наскажем ей, в силки заманим,— Ты нам поверь, тебя мы не обманем. Расставив путы, мы ее пленим, Ее уста мы поднесем к твоим. А если муж, зовущийся Дастаном, Захочет сам пожаловать с арканом И заарканит он стены зубец,— То лев ягненка схватит наконец!» Красавицы ушли; вернулся витязь, Надеждой и томлением насытясь. К вратам дворца подруги подошли,— Охапки роз они в руках несли. Привратник, жесткий сердцем, речью грубый, Их встретил со враждой, сказал сквозь зубы: «Ушли вы слишком поздно со двора. Кто вас пустил? Вам спать давно пора!» Красавицы слезами разразились, В отчаянье к привратнику взмолились: «Такой же, как и прежде, нынче день. Не прячет дивов розовая сень. Весенний свет горит над нашим краем, И мы с лица земли цветы срываем». Ответствовал подругам страж двора: «Не так сегодня тихо, как вчера, Когда в Кабуле не было Дастана, Шатров походных, воинского стана. Должны вы знать, что до начала дня Кабульский царь садится на коня. Накажет крепко вас владыка строгий, С цветами вас увидев на дороге!» Подруги во дворец вошли гурьбой, Шептаться стали с милой Рудабой, Динары положили, самоцветы,— Посыпались вопросы и ответы. Луна сказала: «Молвите сперва: Он лучше ли, чем говорит молва?» Все пятеро в одно сказали слово, Богатыря восславив молодого: «Высок и строен Заль, как кипарис, Глаза его — как смоль и как нарцисс. Сверкает царским блеском взор открытый, Уста — рубины, словно кровь — ланиты. Один изъян, что голова седа, Но это не позор и не беда. «Так должно быть!»—ты скажешь, если взглянешь, А нет — любить его не перестанешь. Сказали мы: «Свиданья близок час»,— С надеждой в сердце он покинул нас». Воскликнула сиявшая луною: «Мне кажется, что стала я иною! Тот салмый Заль, тот птенчик молодой, В гнезде вскормленный, слабый и седой, Вдруг обернулся ярким аргуваном,— Могуч, красив лицом и строен станом!» Так говорила, и смеялся рот, Казалось, на щеках гранат цветет. Служанка луноликой отвечала: «Подумай о свидании сначала! Твои мечты исполнены творцом,— Да завершатся радостным концом!..» Беседка там была — как день погожий, На стенах нарисованы вельможи. И вот в парчу беседка убрана, Полна дыханья амбры и вина. Пришли, расставив золотые блюда, Осыпав землю горстью изумруда. Везде — фиалка, лилия, нарцисс, Кусты жасмина пышно разрослись. От розового сока стали краше Серебряные, золотые чаши. Сияла там небесная краса, И амбра поднималась в небеса.

Заль идет к Рудабе

Вот солнце заперли, закрыли келью И потеряли ключ с благою целью. Явилась в стан служанка со двора: Мол, дело сделано, ступай, пора! Заль поспешил к назначенному месту: Так делает жених, ища невесту. Влюбленная смотрела с кровли вниз: Она — луной венчанный кипарис. Услышал витязь голос благодатный: «Добро пожаловать, воитель знатный! Ужели ты пешком сюда пришел? Был этот путь для царских ног тяжел!» Привет услышав со стены высокой, Он встретился глазами с солнцеокой. «О госпожа! Прими,— воскликнул он,— Хвалу от неба, от меня поклон! Давно, рыдая, провожу я ночи, К звезде Симак я устремляю очи, Молю творца послать мне благодать: Твое лицо мне тайно показать. Теперь узнал я радость первой встречи, Твой голос нежный, ласковые речи.. Но я стою внизу, ты — на стене, Наверх взобраться помоги ты мне». Услышав, что сказал седоволосый, Царевна черные спустила косы,— Таких еще не видел небосклон; Был тот аркан из мускуса сплетен! Спускалась ли со стен коса такая? Заль молвил про себя: «Краса какая!» За черной прядью извивалась прядь,— Их можно было змеями назвать! Она сказала: «Воин именитый, Свой львиный стан и плечи распрями ты И к черным косам руку протяни: Арканом станут для тебя они!» Такая речь царевны луноликой Дастану показалась странной, дикой. Он косы целовал своей луны, И поцелуи были ей слышны. Сказал: «Не быть такому дню вовеки, Я зла тебе не причиню вовеки!» Тут взял он у раба аркан, свернул, Взметнул небрежно — даже не дохнул. Попал в петлю зубец стены старинной, На кровлю Заль взобрался в миг единый. Когда уселся он — чиста, светла, К нему с поклоном пери подошла. Она в свою взяла Дастана руку,— Пошли вдвоем, забыв былую муку. Спустились вниз,— дорога их легка, В руке могучей — нежная рука. Вот перед ними дом, расписан златом, Они пришли к тем царственным палатам. Что излучали свет, как райский сад: Рабыни перед гурией стоят! Смотрел он, станом восхищен девичьим, Лицом, кудрями, блеском и величьем: В запястья, в ожерелья убрана, Она сияла, как сама весна! С достоинством, как властелин великий, Воссел Дастан напротив луноликой. Висел на поясе его кинжал, Венец его рубинами блистал. Любовь росла, стремясь навстречу счастью, Ушел их разум, побежденный страстью. Но вот рассвет забрезжил над дворцом, Раздался в ставке барабанов гром. Как тело — с жизнью, дух — с телесной силой, Простился богатырь с царевной милой. Мгновенно с кровли сбросил он аркан, Покинул дом возлюбленной Дастан.

Заль советуется с мобедами

Когда явилось из-за гор светило И витязей Дастана разбудило, Они толпой веселой поутру Направились к Дастанову шатру. Призвал Дастан, огнем любви объятый, Вельмож, что были разумом богаты. Пришли мобеды, гордые князья, Глава придворных, витязи-друзья, Пришли к нему, покорные приказам, В глазах — веселье, преданность и разум. Он речь повел, призвав их на совет, Улыбка — на устах, а в сердце — свет. Сначала вседержителя восславил, Сердца вельмож проснуться он заставил. Сказал он пылко: «Пред лицом творца Надеждой и тоской полны сердца! Он солнце и луну вращает властно, Ко благу нас ведет он ежечасно. Наш мир цветет, всевышним сотворен, Где бог, там справедливость и закон. Весна и осень — от него награда, Для нас растит он лозы винограда. Мир у него — то стар и хмуро лик, То молод, свеж и светел, как цветник, И муравей, не вняв его приказу, Не пошевелит лапкою ни разу. Чету он создал — жизни торжество: Потомству не бывать от одного! Един лишь бог, всесущий и незримый: Нет у него ни друга, ни любимой. Четами он все твари сотворил, Тем самым тайну мира нам открыл. Что со вселенной стало бы и с нами, Когда бы твари не жили четами! В особенности тот, чей знатен род, Несчастен, коль подруги не найдет. На свете краше витязя не встретим, Чем тот, кто светится любовью к детям. Когда его последний час придет, Он жизнь в потомстве снова обретет. Отдаст он имя детям, чтоб сказали: «Вот этот — Сама сын, а этот — Заля». Сын украшает царство и венец,— Остался сын, хотя ушел отец. Об этом повесть мне поведать надо, О юной розе радостного сада! Я дочерью Синдухт навек пленен. Что скажет Сам? Согласье даст ли он? О юности моей не позабудет Царь Манучихр — или меня осудит?» Мобеды, утаив свои слова, Молчанием ответили сперва: Михраб — весьма почтенный муж, однако Потомок он бесчестного Заххака! Затем ответ промолвили такой: «Да обретешь ты счастье и покой! Рабы, послушные твоим веленьям, Молчали мы, объяты удивленьем. Хотя Михраб и не сравним с тобой, Он все же витязь, взысканный судьбой. К отцу с таким посланьем обратись ты, Как ты один умеешь, сердцем чистый. Дастан, ты каждого из нас умней, Душой богаче, помыслом сильней. Пусть Манучихру Сам пошлет посланье, Узнает, каково царя желанье. Идет ведь о ничтожном деле речь,— Царь не захочет просьбой пренебречь».

Заль пишет письмо отцу

Дастан призвал писца, и в слове ясном Излил он все, что было в сердце страстном. В письме немало было новостей, Приветов нежных, радостных вестей. Он первые свои наполнил строки Хвалой тому, кто создал мир широкий: «Меня рабом всевышнего зови, Моя душа полна к нему любви. Зажглась моя душа таким пыланьем, Что не могу открыться пред собраньем. О дочери Михраба говорю, И плачу я, и на костре горю. Звезда ночная — мне подруга в горе, Из глаз на грудь мою струится море. О богатырь, какой мне дашь ответ? Избавишь ли меня от мук и бед? Надеюсь: верный своему обету, Исполнит полководец просьбу эту, Как бог велит, захочет мне помочь, Чтоб стала мне женой Михраба дочь. Когда меня с горы Албурз привел он, Мне обещал отец, отрады полон: «Желанье сына — для меня закон, Исполню все, что пожелает он». Гонец тотчас же, как огонь, помчался, С посланьем к Саму одвуконь помчался. Лишь края гургасаров он достиг, Заметил Сам посланца в тот же миг: Кружил он по холмам, прогнав заботу,— С гепардами понесся на охоту. К богатырю приблизился гонец,— Письмо от сына получил отец. Со скакуна сошел посланец наземь, Облобызал он землю перед князем. Военачальник нити снял с письма, Спустился он с высокого холма. Он побледнел, опешил: от Дастана Такая весть пришла к нему нежданно! Решил отец, что сын его не прав, Что выбор нехорош его и нрав. Сказал: «Своим желаниям в угоду, Он обнаружил низкую природу. Недаром дикой птицей он вскормлен,— Такой удел ему определен».

Сам советуется с мобедами

С охоты возвратился он угрюмый, Закрались в сердце медленные думы. На сердце тяжко стало от забот, Прилег, но и во сне печаль гнетет. Однако чем для нас труднее дело, Чем больше ноет сердце, страждет тело, Тем легче в сокровенном, в добрый час, Спасение откроется для нас. Проснувшись, он собрал мобедов мудрых, Сановников, старейшин седокудрых, Вопрос им задал: «Что же Заля ждет? Какой желанья этого исход?» Мобеды, как велел им воевода, Искали долго тайну небосвода, Увидели, узнали и пришли, Как будто счастье для себя нашли. И было звездочета предсказанье: «О витязь в златотканом одеянье! Чете благоприятствует судьба, Пребудут в счастье Заль и Рудаба. От этих двух родится слонотелый, Могущественный, доблестный и смелый. Он завоюет мир, он вознесет Престол царя царей на небосвод, С лица земли сметет он всех злодеев, Сровняет землю, недругов развеяв, Надеждою Ирана станет он,— Будь этой доброй вестью озарен! Он сделает счастливым государство, И люди пригласят его на царство». Услышав то, что молвил звездочет, Избавился воитель от забот. К себе гонца призвал он, просветленный! С ним разговор повел он благосклонный: «Ты сыну моему скажи добром, Что целью он бессмысленной влеком, Но должен я обет исполнить строго И для обмана не искать предлога. Едва зарей развеется туман, Я поведу свои полки в Иран». Он вестнику дирхемов дал немало, Сказал: «Скачи, не делая привала». Полкам велел он двинуться назад,-— Ликует рать, и воевода рад. С позором гургасаров заковали,— Шли пленники и стоны издавали. Едва лишь первый луч во тьме блеснул, В степи поднялся богатырский гул. Смешался голос трубный с барабанным, И громы раздались над ратным станом. То двинулся в Иран воитель Сам,— Отрадно возвращаться: храбрецам! Помчался к Залю, не смыкая вежды, Гонец победы, счастья и надежды.

Синдухт узнает о поступке дочери

У двух влюбленных — так пошли дела — Посредница болтливая была. От милой к милому носила вести, От жениха — к возлюбленной невесте. Призвал сладкоязыкую Дастан, Поведал весть великую Дастан: «Скажи царевне, мига не теряя: «О кроткая луна, о молодая! Слова, теснясь, томятся взаперти. Дай выход им: должна ты ключ найти. Посланец, мой наказ исполнив с честью, От Сама прибыл со счастливой вестью». Проворно ей письмо вручил храбрец, Посредница помчалась во дворец. К царевне понеслась она поспешно: Письмо от Заля было так утешно! Царевна, ей оказывая честь, Дирхемы ей дала, велела сесть. Повязку, сделанную в Индостане, Такую, что не видно было ткани: Основа и уток — рубин, алмаз,— Каменья скрыли золото от глаз, Два перстня дорогих, златоузорных, Сверкавших, как Юпитер в высях горных,— Послала Рудаба Дастану в дар, А с перстнями — речей сердечный жар. Посредница пошла, хотела скрыться, Как вдруг ее заметила царица. Та женщина, в душе почуяв страх, Облобызала пред царицей прах. Душа Синдухт исполнилась тревоги: «Скажи: откуда ты? С какой дороги? Идешь — боишься на меня взглянуть, Стремишься незаметно проскользнуть. Иль без тебя нет у меня заботы? Ты лук иль тетива? Не знаю, кто ты!» А та: «Мне надо прокормиться здесь, На все я руки мастерица здесь, Царевне продаю уборы, платья,— Я прииесла их. Разве стану лгать я?» Синдухт в ответ: «А ну-ка, покажи. Меня ты успокой, не бойся лжи». «Две вещи продала,— ей было мало, Она меня за новыми послала». «Так деньги покажи ты мне скорей, Мой гнев ты остуди, водой залей!» «Мне велено до завтра ждать уплаты, А значит, денег нет, понять должна ты!» Тогда, решив, что речь ее — вранье, Разгневалась царица на нее. За пазухою, в рукавах искала Письмо,— обман в ее словах искала. И вот пред нею — дорогой наряд, Уборы блеском золотым горят! Как пьяная, от боли, недоверья, Она вошла в покои, хлопнув дверью, Явиться приказала Рудабе, Ланиты исцарапала себе, Из двух нарциссов проливала слезы, Пока росою не сверкнули розы: «Дитя мое, ты, как луна, светла,— Зачем дворцу ты яму предпочла? Не о тебе ль, как долг велит издавна, И тайно я заботилась и явно? Зачем же хочешь ты меня терзать? Должна ты мне всю правду рассказать; Кто эта женщина? Зачем приходит? Кем послана? Кого с тобою сводит? Кто этот муж, который дорогих Подарков удостоился твоих? Арабскому венцу, отцовской власти Ты вместо счастья принесла несчастье. Свой род и имя ты не опорочь... Зачем я родила такую дочь!» Потупилась царевна молодая, От срама и тревоги обмирая. Печали влага хлынула из глаз, Нарциссов кровь на щеки пролилась: «О матушка, о мудрая царица! Моя душа в силках любви томится! О, если б ты меня не родила, Я ни добра не знала бы, ни зла! Едва Дастан в Кабуле поднял знамя, Любовь к нему меня повергла в пламя. Жить без него? Убьет меня тоска, Весь мир его не стоит волоска! Узнай: меня он видел, мой любимый, В знак нашей клятвы руки с ним сплели мы. К владыке Саму поскакал гонец, И сыну свой ответ сказал отец. Могучий Сам противился вначале, Потом слова согласьем зазвучали. С той женщиной мне Заль прислал привет, Мои подарки — витязю ответ». Смутилась от речей таких царица: Ей лестно было с Залем породниться. Ответила: «Пусть выбор твой хорош, На свете Залю равных нет вельмож, Он славный сын могучего владыки, В нем ясная душа и ум великий, Достоинств много, родом он высок,— Все качества затмил один порок. Разгневается сердце шаханшаха, Он весь Кабул сровняет с тучей праха: Не хочет он, чтоб мы пошли вперед, Чтоб на земле возвысился наш род». Ту женщину царица обласкала: Мол, не могла понять ее сначала. Царевну спрятав и замкнув замок, Чтоб ей никто совет подать не мог, Пошла в слезах и улеглась в постели, Ее тоска и горе одолели.

Михраб узнает о поступке дочери

Михраб счастливый вышел из шатра,— В Дастане он обрел исток добра. Увидел он: лежит в слезах супруга, Лик побледнел, как будто от недуга. Спросил в тревоге: «Что тебя томит? Увяли лепестки твоих ланит!» В ответ Михрабу молвила царица: «Моя душа грядущего страшится. Что будет с этой радостной страной, С арабскими конями и казной, С твоим дворцом, с послушными рабами, С твоим венцом, с цветущими садами, С царевной, что блистает красотой, С величьем, славой, жизнью прожитой? Пусть твой венец и трон блестят победно — Со временем уйдут они бесследно. Как ни старайся, их отнимет враг, Деянья наши обратятся в прах. Окажется в гробнице наша слава: То древо, чьи плоды для нас — отрава, Взрастили мы, трудясь в мороз и зной, Венцом его украсили, казной, Оно расцвесть роскошно не успело — Его листва тенистая истлела. Вот в этом наш предел и наш исход, Не ведаю, когда покой придет!» А царь: «Ты старое сказала слово, А повторенье не бывает ново. Сей мир противен светлому уму, И мудрый ужасается ему. Любого из живых судьба находит, Один уходит, а другой приходит. И в счастье и в беде — одна судьба, Безумна с высшим судией борьба». Синдухт — в ответ: «Поведала я притчу, Надеясь, что я правду возвеличу. Мудрец, достойный славы и похвал, О древе притчу сыну рассказал, А я ту притчу рассказала снова, Чтоб со вниманьем выслушал ты слово. Дастан,— открою истину тебе,— Силки расставил тайно Рудабе. Смутил ей сердце, сбил с пути царевну, Найдем же выход, чтоб спасти царевну, Я не смогла советом ей помочь, И вижу я: страдает наша дочь». Ошеломленный новостью такою, Поднялся царь, сжимая меч рукою, Вскричал: «Убью сейчас же Рудабу,— Мне легче видеть дочь свою в гробу!» Царица, гнев супруга понимая, Сказала, стан Михраба обнимая: «Властитель мой! Хотя бы к одному Прислушайся ты слову моему, А после поступи, как скажет разум, Мы покоримся всем твоим приказам». Отпрянул царь и оттолкнул жену, Вскричал, подобный пьяному слону: «Зачем я дочь свою в живых оставил, Как только родилась — не обезглавил? Был мягким, предков преступил завет, И вот я от нее дождался бед. Все качества отца должны быть в сыне, Быть хуже, чем отец,— грешно мужчине. Бесславья и позора не хочу, А ты прибегнуть не даешь к мечу. Когда могучий Сам и царь Ирана Над ними власть получат невозбранно, Тогда умрет кабульская земля, Сады заглохнут, высохнут поля». «Мой господин,— воскликнула царица,— Не надобно болтать, не стоит злиться, Не предавайся горю и слезам,— Уже об этом знает всадник Сам, Он с поля битвы двинулся обратно, Он встретил эту весть благоприятно». Промолвил царь: «Прекрасная луна! Мне лгать в подобный час ты не должна. Я б свадьбе не мешал, скажу я прямо, Но Манучихра я боюсь и Сама. И то сказать: на всей земле кого С могучим Самом не прельстит родство?» Синдухт сказала: «Гордый муж! Не стану С тобой хитрить и прибегать к обману. Твоя беда — она моя беда, Я связана с тобою навсегда. Как ты, и я вначале опасалась, Но ясным наше дело оказалось. Уж не такое чудо этот брак,— Из сердца выкинь страх, тоску и мрак. Заль поступил, как Фаридун когда-то, К йеменскому царю пославший свата. Чужой войдет как родич в твой дворец,— Твой враг увидит в этом свой конец!» Ответствовал Михраб, как прежде, гневный: «Вставай и приходи ко мне с царевной». Ей стало страшно: мрачен муж, как ночь, Тоской терзаем, умертвит он дочь! «Сперва,— сказала,— обещай мне милость»,— Хитрила, царский гнев смягчить стремилась. Михраб воскликнул: «Я клянусь тебе, Что зла не причиню я Рудабе, Но бойся Манучихра: царь всевластный На нас нагрянет с яростью ужасной». От сердца у царицы отлегло, Она склонила пред царем чело, Ушла с улыбкой на устах, сияя: Лицо — как день, а кудри — тьма ночная. Сказала Рудабе: «С весельем встань, Теперь гепард терзать не будет лань. Давай скорей запястья, кольца спрячем, Убранство сняв, к отцу ступай ты с плачем». «Снимать? Зачем? — сказала та в ответ,— Мне, бедной, притворяться — смысла нет. Навеки я принадлежу Дастану, А то, что явно, я скрывать не стану». И дочь предстала пред лицом царя, Нарядна, как восточная заря. Отец, ее увидев, восхитился И мысленно к Йездану обратился. Сказал ей: «Помутнен твой ум навек! Какой допустит знатный человек, Чтоб вышла пери за исчадье ада? Тебя лишить венца и перстня надо!» Он, полный гнева, как гепард рыча, Кружил, сжимая рукоять меча. Ушла царевна в страхе и печали, И желтыми ее ланиты стали. И мать и дочь — несчастные сердца — Прибежища искали у творца.

Манучихр узнает о любви Заля и Рудабы

Придворных шаханшаха всколыхнула Весть о Дастане, о царе Кабула, О том, что Заль влюблен: пришло на ум Стать равными неравным этим двум! Перед лицом царя царей мобеды Об этой вести повели беседы. Такое слово Манучихр изрек: «За это дело нас накажет рок. Умом, войной и силой твердой власти Иран я вырвал из тигриной пасти. Царь Фаридун Заххака сбросил гнет,— Боюсь я: это семя прорастет. Дастан, влюбившись, долг забыл сыновний: Пусть дочь араба нам не станет ровней! Когда у этих двух,— так царь сказал,— Из ножен вдруг появится кинжал,{15} То, если в мать пойдет дитя Дастана, Мы много зла увидим от смутьяна. Он возмутит иранскую страну, Чтоб отобрать корону и казну». Мобеды вознесли царя высоко, Назвали властелином без порока: «Воистину мудрейший ты из нас, Сильнейший ты из нас в тяжелый час! Верши по смыслу веры и закона: Твой разум в плен захватит и дракона!» Ноузару царь царей велел созвать Вельмож придворных, избранную знать: «Ступайте к Саму, поведите речи, Спросите, как вернулся всадник с сечи, Скажите: «К нам пожалуй во дворец, Потом домой отправишься, храбрец». Внял храбрый Сам такому приказанью, Обрадовался этому свиданью, Сказал Ноузару: «Я пойду к царю, Свиданьем с ним я душу озарю». Со звоном чаш тогда смешались клики, Не умолкали здравицы владыке, Ноузару, Саму — всаднику в броне, И всем князьям, и каждой их стране. Прошла в веселье ночь. Когда светило, Сверкая, тайну неба им открыло, Вельможи, как велел им царь царей, К его двору помчались поскорей. Могучий Сам, воитель несравненный, Предстал пред повелителем вселенной. Воскликнул Манучихр: «Иди на бой, И всех отважных ты возьми с собой! Кабул и Хиндустан сровняй с камнями, Дворец Михраба ты повергни в пламя. Пусть не уйдет Михраб из рук твоих, Не оставляй змееныша в живых. Змеиный род, исполнен злобы лютой, Грозит земле войной, насильем, смутой. Всех, у кого была с Михрабом связь, Кто власть его признал, ко злу стремясь,— Ты обезглавь, к одной стремясь корысти; От семени Заххака мир очисти!» Ответил Сам: «Злодеев одолев, Из сердца шаха прогоню я гнев». Челом склонился предводитель рати, Припал устами к перстню и печати. Домой велел полкам он повернуть, Помчались кони, пожирая путь.

Миниатюра из рукописи «Шах-наме» XVI века.

Заль приезжает к Саму

Михраб и Заль проведали заране О том, что Сам идет дорогой брани. Уехал гневный Заль, кляня судьбу, Сгибая шею, выпятив губу. Услышал Сам, что скачет ветроногий, Что появился львенок на дороге. Тут поднялись вельможи и стрелки, Стяг Фаридуна вознесли полки. С коня сошел Дастан отцу навстречу, Пошел, предстал с поклоном, с доброй речью. Тогда с обеих спешились сторон Начальники, старейшины племен. К ногам отца склонился Заль-воитель, Но долго с ним не говорил родитель. Вновь на коня сел всадник молодой,— Казался он горою золотой. Пред ним, пред юношей седоголовым, Вся знать с сочувственным предстала словом, Мол, повинись перед отцом родным, Обидел ты его,— склонись пред ним... Скакала знать без горя и тревоги, Могучий Сам вступил в свои чертоги, С коня сойдя, не отдохнув с пути, Тотчас же сыну приказал войти. Вошел Дастан, чтобы услышать речи, Склонился до земли, расправил плечи, Отца восславил, высоко вознес, Ланиты орошая влагой слез: «Да будет богатырь вовек счастливым! Ты служишь правде сердцем прозорливым,— Лишь я в тебе опоры не найду, Хотя и славен я в твоем роду. Явил ты правду и земле и людям, Ты время осчастливил правосудьем, А мне какой ты приготовил дар? Чтобы обрушить на меня удар, Мазандеран ты с воинством покинул,— Как видно, правосудье ты отринул!» Поняв: упрек Дастана справедлив, Стоял воитель, руки опустив. «Да,—Сам промолвил,—правда—твой свидетель, В твоих словах — одна лишь добродетель. Увидел ты обиду от отца, И радуются недругов сердца. Мечтал: исполню я твое желанье, Ко мне ты прибыл, испытав страданье, Но успокойся, жди, не горячась: Твое устрою дело в добрый час. Властителю земли письмо составлю, С тобой, искатель радости, отправлю, Все доводы царю я приведу, Чтоб он склонился к правому суду. Когда нам другом царь вселенной будет — Исполнит нашу просьбу, не осудит».

Сам пишет письмо Манучиxpу

Затем писца призвали во дворец, Услышал речи мудрые писец. Восславил Сам того, кто бесконечен, Того, кто был всегда, кто есть, кто вечен, Кто нам явил владычество свое, Добро, и зло, и смерть, и бытие, Кто создал мир с закатом и восходом, С кружащимся над миром небосводом, Кто — повелитель солнца, всех светил, Кто Мапучихра славой осенил. «Я — раб, одним лишь возрастом богатый, Вступил с отвагой в год шестидесятый. Пыль камфары—на голове моей:{16} Так я увенчан солнцем наших дней. Я прожил жизнь свою в броне и шлеме, В боях с твоими недругами всеми. В таких трудах немало лет прошло, Конь для меня — земля, мой трон — седло. Сломил я силою своих ударов Мазандеран и землю гургасаров. Тебе я счастье добывал в борьбе, Ни разу не напомнив о себе. Но, государь, ты видишь: я старею, Я палицей, как прежде, не владею. И плечи, и могучий стан, и грудь Сумели годы властные согнуть. Аркан мой отняло седое время, Шести десятков лет мне тяжко бремя. Я ныне Залю уступил черед,— Пусть в руки меч и палицу берет. Он с просьбою придет к царю вселенной, Он явится с мечтою сокровенной, Угодной богу, ибо твой удел, О царь земли,— защита добрых дел. Сомненья нет, известно властелину, Какой обет я дал когда-то сыну. Его желанье для меня — закон. Он мне сказал, обидой уязвлен: «Ты весь Амул на виселицу вздерни, Но лишь не вырывай Кабула корни». Пойми: питомец птичьего гнезда, Он рос, людей не видя никогда, И вот пред ним луна, краса Кабула, Своей цветущей прелестью сверкнула. Не диво, что влюбленный одержим, Ты гневом не грози ему своим. Я с сердцем проводил его тяжелым. Когда предстанет он перед престолом, Как царь, ответствуй сыну моему: Не мне, рабу, тебя учить уму». Поднялся Заль, охваченный волненьем, Письмо отца схватил он с нетерпеньем, Пошел, вскочил в седло, помчался вскачь, И загремел вослед ему трубач.

Синдухт отправляется к Саму

Когда в Кабул проникли злые вести, Исполнился Михраб вражды и мести, На Рудабу разгневавшись, вскипев, На голову жены излил он гнев. Сказал он: «Таково мое решенье. Не мне с царем земли вступать в сраженье Тебя и дочь порочную твою При всем собранье я сейчас убью. Быть может, царь земли свой гнев умерит, Когда в мою покорность он поверит!» Угрозу мужа выслушав, жена Уселась, в скорбь свою погружена. Подумав, молвила: «Послушай слово. Ужели нет нам выхода иного? Казной пожертвуй, чтоб себе помочь. Пойми, чревата горем эта ночь, Но день придет, спадет покров тумана, И мир сверкнет, как перстень Бадахшана». А царь: «Не склонен я к таким речам, Старинных сказок не болтай мужам! За жизнь борись, когда ее ты ценишь, Не то кровавый саван ты наденешь». «О царь,— Синдухт заговорила вновь,— Мою, быть может, не прольешь ты кровь. Мне к Саму бы пойти, извлечь из ножен Меч разума: он более надежен. О жизни я заботиться должна, С тебя же только спросится казна». Царь молвил: «Ключ получишь без препятствий; Жалеть не стану о своем богатстве. Бери престол, венец, рабов, коней, В дорогу отправляйся поскорей,— А вдруг наш город шах не ввергнет в пламя, Погасший свет опять взойдет над нами!» Услышал именитый от жены: «Ты жизни хочешь? Не жалей казны!» Надела бархат и парчу царица. Блеск жемчугов и яхонтов струится! Взяла, чтоб одарить богатыря, Динаров тридцать тысяч у царя; И десять скакунов, одетых в злато; И десять — разукрашенных богато; И шестьдесят блиставших красотой Рабынь: у всех по чаше золотой. Венец в алмазах, в славе царской власти; И множество серег, цепей, запястий; В рубинах, в жемчугах — престол царя, А золото престола, как заря. Он в целых двадцать пядей шириною, Он всаднику подобен вышиною; Немало всяких тканей и ковров Навьючили на четырех слонов. Затем вскочила на коня царица: Могла с отважным витязем сравниться! Торжественно приехала в Забул. Когда ее заметил караул,— Немедленно, себя не называя, Велела доложить владыке края, Богатырю, чьи славятся дела, Чтоб принял он кабульского посла. Так доложил завесы охранитель, — Впустить посланца приказал воитель. Синдухт сошла с коня, пошла вперед, И величавым был ее приход. Пред полководцем прах облобызала, С достоинством хвалу ему сказала. Тянулся караван — за рядом ряд — На два фарсанга от дворцовых врат. Свои дары преподнесла царица,— У Сама стала голова кружиться, Он голову, как пьяный, опустил, Руками он колени обхватил. «Не счесть богатств!—он думал, пораженный,— Ужель теперь послами стали жены! Богатство это от нее приняв, Обижу я властителя держав, А крикну ей: «Даров не надо сыну»,— Заль, как Симург, умчится на вершину!» Подняв главу, сказал: «Рабы, слоны, И кони, и сокровища казны Пусть будут достоянием Дастана — От имени луны Кабулистана!»{17} Свалилась тяжесть у царицы с плеч, Пред ликом Сама к ней вернулась речь. С ней было три кумира, три рабыни,— Взглянув на них, ты вспомнишь о жасмине,— В руке у них — по чаше золотой, Где жемчуга сверкали красотой. Они каменья высыпали разом, Смешали жемчуг с лалом и алмазом. «От посторонних,— отдал Сам приказ,— Дворец очистить надобно тотчас». Синдухт сказала: «Славен ты недаром! Твой разум юность возвращает старым. Ты обучаешь мудрости вельмож, Ты озаряешь мрак и гонишь ложь. Твоей печатью зло запечатленно, И палица твоя благословенна! Михраб, я допускаю, виноват, Он плачет кровью, он тоской объят, Но в чем виновны жители Кабула? Зачем, над ними сталь твоя блеснула? Моя страна живет одним тобой, У ног твоих она лежит слугой. Страшись того, кто создал ум и силу, Кто каждому велел сиять светилу. Побойся бога! Разве ты злодей, Чтоб проливать напрасно кровь людей?» Сказал ей Сам: «Всю правду говори ты, Спрошу — ответь, но только не хитри ты. Михрабу ровня ты или раба? Где свиделись Дастан и Рудаба? Скажи: под стать ли Рудаба владыкам По нраву, по уму, кудрями, ликом? Разумна ли, красива ли она? Ты обо всем поведать мне должна». Ответила Синдухт: «Воитель правый, Глава богатырей, оплот державы! Сперва мне вечной клятвой поклянись, Такой, чтоб содрогнулись прах и высь, Что не обрушится твое злодейство Ни на меня, ни на мое семейство. Имеются чертоги у меня, Есть и казна, и слуги, и родня, Когда я гнева твоего не встречу, На все твои вопросы я отвечу. Все, что Кабул таинственно замкнул, Я постараюсь отвезти в Забул». Воитель руку ей пожал сердечно И, обласкав, поклялся ей навечно. Царица, услыхав его ответ, Прямую речь и клятвенный обет, Склонясь к ногам богатыря сначала, Приподнялась и тайну рассказала: «Узнай же: от Заххака рождена, Отважного Михраба я жена. Я — мать царевны этой тонкостанной, Которой отдана душа Дастана. Чтобы узнать, кто враг тебе, кто друг И что замыслил ты, пришла я вдруг. Коль мы виновны, рода мы дурного, Коль не достойны мы родства такого, Так вот я пред тобой, полна скорбей: Коль вяжешь, так вяжи, коль бьешь, так бей. Но ты не мсти кабульцам неповинным, Не мрак ночной, а светлый день яви нам». Воитель понял, что она умна,— С душою светлой чистая жена. «Пусть жизнь моя,— сказал он,— оборвется, Я не нарушу клятву полководца. И ты, и весь Кабул, и весь твой род Живите без печалей и невзгод. Согласен я, союз детей устрою, Да станет Залю Рудаба женою. Иного корня вы, но час пришел: Вы заслужили царство и престол, Так создан мир, и в этом нет позора, Бессмысленна с творцом борьба и ссора. Письмо я написал владыке стран, В письме — мольба и боль душевных ран. Заль полетел к царю с челом подъятым, Так полетел, как будто стал крылатым! На то письмо властитель даст ответ: Он улыбнется — мы увидим свет. Птенец Симурга ранен в сердце ныне, От слез его увязли ноги в глине! Коль Рудаба страдает, как жених, То места нет обоим средь живых! А ты мне покажи ее ланиты,— Прошу, за это дань с меня возьми ты!» Ответила Синдухт богатырю: «Даруй мне милость — сердце озарю, Взовьется до небес мой дух убогий, Когда в мои пожалуешь чертоги. Приди под сень кабульского дворца, И в дар тебе мы принесем сердца». Сам улыбнулся. Поняла царица, Что гнев исчез и нечего страшиться. Отправила проворного посла, Благую весть Михрабу подала: «Тревоги прогони, пришла отрада, Готовься, ибо гостя встретить надо. Я тоже медлить не хочу в пути, Вослед письму я поспешу прийти». Наутро, лишь забил родник рассвета, Синдухт, в парчу и золото одета, Направилась неспешно во дворец, К богатырю, чей воссиял венец. Когда она к престолу приближалась, Луной владычиц всем она казалась! Склонилась перед Самом до земли, Слова из уст царицы потекли: Просила дозволения царица Домой, в Кабул, с весельем возвратиться. Сказал ей Сам: «Вернись в родимый край, Михрабу все, что знаешь, передай». Велел он одарить царицу щедро Сокровищами, что таили недра, И тем, что было ценным во дворцах, Что на полях росло, цвело в садах, Скотом молочным, тканями, коврами И прочими достойными дарами. Он руку соизволил ей пожать И слово клятвы произнес опять, Что дочь ее берет он Залю в жены; Отправил с ней отряд вооруженный; Сказал: «Живи отрадно и светло, Кабулу не грозит отныне зло». Поблекший лик луны расцвел на диво, Синдухт пустилась в путь с душой счастливой.

Заль приезжает с письмом отца к Манучихру

Теперь о Зале мы слова начнем: Он к Манучихру поскакал с письмом. Едва лишь весть дошла до властелина О том, что Сам с письмом направил сына, Вельможи вышли юношу встречать, Воителя приветствовала знать. Заль, во дворец войдя, склонился к праху И произнес хваленье шаханшаху. Лицо держал во прахе, недвижим,— Беззлобный царь был очарован им. Поднялся юный Заль и встал у трона, Владыка принял Заля благосклонно, Взял у него письмо, повеселев, Смеясь, ликуя, сердцем просветлев. Прочтя, сказал: «Ты мне забот прибавил, Тревожиться, печалиться заставил. Отрадно все ж читать моим глазам То, что прислал мне с болью старый Сам. Хотя в душе не улеглась тревога, Ни мало не задумаюсь, ни много, Исполню я желания твои: Я знаю упования твои!» Тут появились повара у входа, За трапезу воссел глава народа, А после,— было так заведено,— В другом покое стали пить вино. Дастан, вином насытясь и едою, Сел на коня с уздечкой золотою. Всю ночь не спал: пылала голова, Сомненья в сердце, на устах слова. Стан затянув, пришел он утром paно К победоносному царю Ирана, А царь призвал на Заля благодать. Когда же удалился Заль опять, Владыка повелел собраться вместе Мобедам седокудрым — стражам чести, Вельможам, звездочетам, мудрецам, С вопросом обратиться к небесам. Ушли мобеды, много потрудились, По звездам тайну разгадать стремились Три дня тянулось дело, но пришли, Румийские таблицы принесли,{18} Уста раскрыли пред главой народа: «Исчислили вращенье небосвода И волю звезд узнали мы тогда; Не замутится чистая вода. У Рудабы и Заля величавый Родится витязь — гордый, с доброй славой. Он будет долголетьем обладать. Он явит силу, разум, благодать, Высокий стан, могучее сложенье, Всех на пиру затмит он и в сраженье, Внушит он трепет всем царям земным, И не дерзнет орел парить над ним. Тебе служить он будет мощью бранной, Опорой будет всадникам Ирана». Ответил мудрецам царей глава: «Храните в тайне вещие слова».

Вопросы мобедов и ответы Заля

Был призван шахом Заль седоволосый, Чтоб задали жрецы ему вопросы. Мобеды сели, бодрые душой, А перед ними — витязь молодой: Он должен дать на те слова ответы, Что пологом таинственным одеты. Сказал один мобед, к добру влеком, Воителю, богатому умом: «Двенадцать видел я деревьев стройных, Зеленых, свежих, похвалы достойных, На каждом — тридцать веточек растет, Вовеки неизменен этот счет». Другой воскликнул: «Отпрыск благородных! Погнали двух коней, двух быстроходных. Несется первый, черный, как смола, А масть другого, как хрусталь, светла. Торопятся, бегут они далече, Но первый со вторым не сыщет встречи». Промолвил третий: «Тридцать седоков Пред шахом скачут испокон веков. Один — всмотрись получше — исчезает, Но их число вовек не убывает». Сказал четвертый: «Пред тобою — луг. Шумят ручьи, трава растет вокруг. Могучий некто с острою косою Придет на луг, сияющий красою, Все, что цветет, что высохло давно, Не внемля просьбам, скосит заодно». «Подобно камышам,— промолвил пятый,— Два кипариса из воды подъяты, На каждом птица свой свивает дом, Днем — на одном, а ночью — на другом. Слетит с того — и ветви вдруг увянут, На это сядет — сладко пахнуть станут. Один — вечнозеленый кипарис, Другой — в печали чахнет, глядя вниз». Сказал шестой: «Богат водой проточной, Средь горных скал воздвигнут город прочный. Но люди той заоблачной земли Ему пески пустыни предпочли. Дома в сухой степи тогда возникли, Тогда рабы и господа возникли. Забыли все о городе в горах, Воспоминанья превратили в прах. Но раздается гул землетрясенья, Их область гибнет, людям нет спасенья,— Тогда-то город вспоминают свой, Тогда-то жребий проклинают свой. Слова жрецов за пологом сокрыты. Их смысл раскрой, их сущность разъясни ты. Когда ж постигнешь их, о витязь наш, Из праха чистый мускус ты создашь!» Заль вдумался в таинственные речи, Обдумав, он расправил грудь и плечи, Затем открыл свои уста, готов Ответить на вопросы мудрецов; «Дерев двенадцать названо вначале, На каждом — тридцать веток насчитали. Двенадцать месяцев являет год,— На смену шаху новый шах идет,— А каждый месяц тридцать дней приводит: Так времени вращенье происходит. Теперь скажу: какие два коня Летят подобно божеству огня? Конь белый — день, а черный — тьма ночная. Бегут они, чреды не изменяя. Проходит ночь, за нею день пройдет: Так движется над нами небосвод. При солнце встречи нет и нет во мраке? Бегут подобно дичи от собаки. Теперь: какие тридцать седоков Пред шахом скачут испокон веков? Один из них все время исчезает, Но всадников число не убывает. Луну сменяет новая луна: Такая смена богом создана. Луна идет на убыль постепенно, А все ж она вовеки неизменна. Теперь скажу я,— пусть поймут везде,— О кипарисах с птицею в гнезде. Меж двух созвездий — Овном и Весами — И тьма и мрак сокрыты небесами, Но лишь к созвездью Рыбы мир придет,— И тьма и мрак откроются с высот. Два кипариса — две небесных части, В одной — печаль, в другой находим счастье. А птица — это солнце: всякий час Оно и любит нас и губит нас. Спросил о горном городе учитель: То — наша постоянная обитель. Мы временно живем в степи сухой, С ее отрадой и с ее тоской. Она щедроты нам несет и прибыль, Она заботы нам несет и гибель. Землетрясенье, буря,— в этот миг Взволнован мир, он поднимает крик, Твой труд заносится песком пустыни, Ты переходишь в город на вершине. Другой начнет владеть твоим трудом, Но так же он уйдет, как мы уйдем. Да, нашей жизни такова основа, Так было, так пребудет — вечно ново. В дорогу имя доброе возьми, Тогда прославлен будешь ты людьми, А если ты хитер, бесчестен, жаден, Воистину конец твой безотраден. Хотя б до неба ты воздвиг дворец, Лишь в саване ты встретишь свой конец. Ты ляжешь в страхе, с мертвыми очами, Сокрыт в земле, покрытый кирпичами.{19} На луг приходит человек с косой, Траве он страшен свежей и сухой. Он косит свежую, сухую косит И тем не внемлет, кто пощады просит. Да, время — каш косарь, а люди — луг, Равны пред косарем и дед и внук, Равны пред ним и молодость и старость, Ища добычи, он впадает в ярость. От века было так и будет впредь: Рождается дитя, чтоб умереть. Мы в эту дверь войдем, из той мы выйдем, А пред собою косаря мы видим!»

В Кабуле готовятся к встрече гостей

Умом Дастана восхитился шах, Услышал мудрость он в его словах. Собрал он столько ценностей отборных, Что удивил дарами всех придворных: Венец в алмазах, трон — как небеса, Запястья, цепи, серьги, пояса, Здесь были и одежды дорогие, Рабы, и кони, и дары другие. Затем ответил Саму шаханшах,— Дивись: была отрада в тех строках! «Отважный богатырь, воитель знатный! Как лев, ты побеждаешь в битве ратной. О Сам! Твое письмо ко мне пришло, И стало на душе моей светло. Я все исполнил, что тебе желанно, Что было счастьем и мечтой Дастана». Простился Заль с властителем держав, Над витязями голову подняв. Гонца отправил к Саму юный воин, Мол, я подарков царских удостоен, С престолом воавращаюсь и венцом, С весельем в сердце, с радостным лицом. Таким для Сама было это слово, Что юношею стал седоголовый! На скакуна гонцу велел он сесть, Михрабу он послал благую весть, И тот обрадовался несказанно Родству с владыкою Забулистана, Как будто мертвый снова жизнь постиг, Как будто юным снова стал старик! Послал он за женой прекраснолицей, Беседовал он ласково с царицей: «Хвала, супруга, твоему уму, Ты светлой мыслью озарила тьму. С таким богатырем ты породнилась, Что даже венценосцам дарит милость. Начало положила ты, жена, И ты же дело завершить должна. Все, чем богат дворец,— перед тобою: Казна, престол, венец — перед тобою». Синдухт, супруга выслушав слова, Покои убрала для торжества. Украсила айван, как своды рая, Вино, шафран и амбру разливая. Ковер златоузорный был раскрыт, Сверкал в узоре каждый хризолит. Другой раскрыла — в жемчугах отборных. Блиставший, словно капли вод озерных. Установила на айване трон,— Китайский был обычай соблюден. Узоры трона — камни дорогие, Меж них — изображения резные, Бегут ступени, яхонтом горя,— То был богатый трон, престол царя! Одела дочь в сверкающие платья, На всех уборах вывела заклятья,{20} В раззолоченный увела покой, Куда не мог проникнуть взор людской. Кабулистан украсился богато, Был полон красок, блеска, аромата. Потребовали множество рабов, Убрали спины боевых слонов, Воссели барабанщики с певцами, Украсили чело свое венцами, Чтобы гостей с почетом привести, Бросая злато, мускус на пути.

Заль возвращается в Забул

Как быстрый челн в реке, как в небе птица, Дастан спешил, не мог остановиться. Узнав, что прибыл богатырь земли, Торжественно встречать его пошли. Звенели во дворце забульском крики: «Вернулся Заль счастливый, солнцеликий!» Воитель Сам явился впереди, Он долго сына прижимал к груди. Освободившись из его объятий, Поведал Заль о царской благодати. Веселье, счастье старый Сам обрел, Взошел он вместе с сыном на престол. То улыбаясь, то улыбку пряча, Сказал, что сына ждет во всем удача: «К нам из Кабула, разума полна, По имени Синдухт пришла жена. Потребовала слово — дал ей слово, Что зла не причиню ей никакого. Просила ей помочь от всей души — Ответы наши были хороши. Просила, чтоб луна Кабулистана Женою стала нашего Дастана. Просила посетить ее жилье, Чтоб от недуга исцелить ее. Сейчас ее посол принес нам слово, Что к торжеству в Кабуле все готово. Каким же будет разговор с послом? Какой ответ Михрабу мы пошлем?» Был счастлив Заль,— тревоги все забыты, Зарделись, как рубин, его ланиты. И понял Сам, на Заля бросив взгляд, Каким желаньем сын его объят: Одна лишь Рудаба ему желанна, Обман — все остальное для Дастана!

Заль женится на Рудабе

Велел раскрыть завесу старый Сам, Велел звенеть звонкам и бубенцам, Велел послу поехать на верблюде,— Пусть знает царь Михраб, пусть знают люди, Что полководец двинулся вперед: С Дастаном, с малым войском он придет. Над городом — звонков индийских звоны, И чангов голоса, и лютней стоны. Скажи: запели крыши, ворота, Земля сияньем новым залита! Игривы кони, челки их красивы, Умащены душистой амброй гривы. Синдухт навстречу вышла, а вокруг — Рабыни, что готовы для услуг. Несли рабыни чаши золотые, А в чашах — мускус, камни дорогие. Тут раздались хваленья двум гостям, Посыпались каменья к их ногам. Кто принял в этом торжестве участье, Обрел богатство, и восторг, и счастье! С улыбкою царице молвил Сам: «Ты скоро ль Рудабу покажешь нам?» Ответила Синдухт: «А где подарки За то, что взглянешь ты на светоч яркий?» «Проси, что хочешь, ты,— воскликнул Сам,— Все, чем владею, я тебе отдам!» Пошли к раззолоченному покою, Чтоб встретиться с цветущею весною. Сам, восхищенный яркой красотой, Вдруг замер пред царевной молодой. Он слов не находил для восхваленья. Он глаз не отводил от изумленья. Позвал Михраба, радостью объят,— Союз скрепили, совершив обряд. Влюбленных усадив на трон единый, Посыпали алмазы и рубины. Венец луны — в каменьях дорогих, В короне золотой сиял жених. Велел Михраб внести заветный свиток,— Да знают все сокровищ преизбыток! Он список вслух прочел. Ты скажешь тут: «Все это слушать уши не дерзнут!» Все вышли к месту пира и веселий. Семь дней они с вином в руках сидели, Затем они сидели во дворце,— Счастливых три недели во дворце! Собравшись в путь, уехал Сам вначале: Его в Систан дела сраженья звали. А Заль, стремясь веселье растянуть, Собрался через три недели в путь. Луну Кабула он увез оттуда,— Под паланкин поставил он верблюда. Уехали с отрадой из дворца., Восславив милосердного творца. Сияя счастьем брачного союза, Дошли с весельем в сердце до Нимруза. Тут Залю Сам вручил венец, престол, Свои войска в сражение повел: На гургасаров, под счастливым стягом, В поход пошел он, озаренный благом. Сказал: «Я опасаюсь той страны, Где очи и сердца нам не верны. От них, проклятых,— смута постоянно, Сражусь я с нечистью Мазандерана!» Герой всепобеждающий ушел, Вступил Дастан-властитель на престол.

Рождение Рустама

Не много с той поры минуло весен,— Стал кипарис высокий плодоносен. Отяжелела будущая мать, Румянца на ланитах не видать. Не зная сна, несла под сердцем бремя, И день пришел: приспело родов время. В беспамятстве упала в тяжкий миг, И вот раздался на айване крик: Рыдала Рудаба, в тоске сгорая, Свое лицо и косы раздирая. До Заля эти вопли донеслись, Услышал он, что страждет кипарис. К супруге подошел он, к изголовью, Глаза в слезах, облито сердце кровью, Но, вспомнив про Симургово перо, Сказал царице: «К нам придет добро». Разжег жаровню в комнате царицы И опалил перо священной птицы. Настала тьма нежданная вокруг, Симург могучий появился вдруг, Подобно облаку с жемчужной влагой,— Но то не жемчуг был,— то было благо! Спросил: «О чем тоскуешь ты сейчас? Зачем ты слезы льешь из львиных глаз? От пери среброгрудой, луноликой На свет родится богатырь великий. Он барса криком приведет в испуг,— И шкура в клочья разлетится вдруг, И, прячась от воителя в чащобе, Грызть когти будет барс в бессильной злобе. Пред ним склонится лев, целуя прах, Отпрянет вихрь, пред ним почуяв страх. Скорее приведи ты ясновидца, С кинжалом должен он сюда явиться. Сперва луну вином ты опьяни, Из сердца страх и горе прогони. Он чрево рассечет, исполнен знанья,— Не причинит жене твоей страданья. Разрежет, окровавит он живот, Из логова он львенка извлечет. Затем зашьет он чрево луноликой,— Избавишься от горести великой. Смешаешь мускус, молоко, траву, Которую тебе я назову, Смесь растолчешь, просушишь утром рано, Приложишь,— заживет мгновенно рана. Затем потри ее моим пером,— Познаешь благо под моим крылом. Затем возрадуйся, прогнав тревогу, Затем с молитвой обратись ты к богу: Он древо царства для тебя взрастил, Вечноцветущим счастьем наградил. Забудь свою печаль, свои сомненья: Получишь плод от этого цветенья». Сказав, перо он вырвал из крыла И, бросив, прянул в небо, как стрела. Перо Симурга поднял седокудрый, Исполнил Заль советы птицы мудрой. Синдухт рыдала, муку обретя: Из чрева скоро выйдет ли дитя? Пришел мобед и влагу дал хмельную, Искусный лекарь усыпил больную, Рассек без боли чрево, заглянул, Младенцу он головку повернул И бережно извлек его оттуда,— Никто не видывал такого чуда! То мальчик был, но был он силачом, Могуч сложеньем и красив лицом. Дивились все его слоновой стати: Никто не слышал о таком дитяти! На сутки усыпленная вином, Спала царевна безмятежным сном, Не слышала, как рану ей зашили, И снадобьем от боли излечили. Очнулась луноликая от сна, И обратилась к матери она. Ей золото и жемчуга на ложе Посыпали, хваля величье божье. Тотчас же ей ребенка принесли,— Сеял, как небожитель, сын земли! И улыбнулась Рудаба дитяти: Он был исполнен царской благодати! Сказала: «Спасена я! Би-растам!» Отсюда имя мальчика: Рустам. Из шелка сшили куклу, ростом с львенка,— Похожую на этого ребенка. Набили куклу шерстью дорогой, Украсив щеки солнцем и звездой, Драконов на предплечьях начертили, Персты когтями львиными снабдили, Под мышки положили ей копье, Поводья, палица — в руках ее. На лошади,— вокруг была охрана,— Отправили подобье мальчугана. Осыпали дирхемами послов, Верблюд помчался с вьюками даров. Когда увидел Сам, воитель знатный, Подобье внука с палицей булатной,— Остолбенел, возликовал старик, Воскликнул: «Эта кукла — мой двойник! Пусть даже будет ей мой внук по пояс,— Осядут облака, на нем покоясь!» Затем потребовал к себе посла И дал ему динаров без числа. Затем такой устроил пир чудесный, Что удивился даже свод небесный. Затем он Залю написал ответ, Благоухавший, словно райский цвет. Вначале он воздал творцу хзаленье, Приветствуя судьбы круговращенье. Потом он Залю написал хвалы, Владыке палицы, меча, стрелы. Писал о кукле, силой наделенной И царской благодатью осененной: «Дитя храните так, чтоб на порог С бедой прийти не смел и ветерок».

Сам приезжает к Рустаму

Над головой вселенная вращалась, Судьбы предначертанье открывалось. Высокий станом, к девяти годам Подобным кипарису стал Рустам. Ты скажешь: с дедом, витязем великим, Он сходен статью, разумом и ликом. Услышал Сам крылатую молву, Что сын Дастана стал подобен льву. Забилось сердце Сама громким стуком, И пожелал он свидеться со внуком. Над воинством назначил он вождя, Ушел, людей бывалых уведя. Дастан велел ударить в барабаны, Закрыли землю воинские станы, А сам с Михрабом поскакал верхом, Спеша предстать перед седым отцом. Огромный слон был к витязю направлен, Был золотой престол на нем поставлен, Воссел на троне отрок дорогой, Плечист, могуч, со львиною рукой, Венец на голове, кушак на стане, Пред грудью щит, и палица во длани. Отважный Сам приехал,— и тогда Построились дружины в два ряда. Сошли с коней кабульский царь с Дастаном, Все, что гордились возрастом и саном, Пред полководцем распростерлись ниц, Воздали Саму славу без границ. Расцвел, как роза, рассмеялся звонко Воитель Сам, когда увидел львенка. Велел, чтоб на слоне подъехал он. Венцом, щитом и троном умилен, Поцеловал дитя в глаза и брови. Замолкли барабаны, рев слоновий. Затем к дворцу направили коней, Был весел путь, а речи — веселей» Дед восхищался внуком громогласно, Благословлял Рустама ежечасно. Хмелели, чаши поднося к устам: «Будь счастлив, Заль! Да здравствует Рустам!» В день новолунья, в месяц благодатный, Задумал Сам пуститься в путь обратный. Он выехал, счастливый, из ворот, С ним Заль один проделал переход. «Мой сын,— сказал отважный Сам Дастану,— Будь правосуден, чуждым будь обману. Царям ты внемлешь, царский чтишь престол, Богатству — светлый разум предпочел, Ты с юных лет отринул зла дорогу, И впредь иди путем, угодным богу, Затем, что скоро ждет разлука нас, Боюсь я сердцем, что настал мой час». Душою молчалив и жарок речью, Воитель поскакал боям навстречу А Заль, оставив за собой Забул, Свои полки к Систану повернул.

На иранском престоле Манучихру наследовал его сын Ноузар, неразумные действия которого вызвали в стране всеобщее недовольство. Приглашенный из Систана богатырь Сам отказался от предложенного ему вельможами трона, поскольку, как он заявил, владеть верховной властью может лишь потомок царей.

Меж тем в Иран вторглись туранцы, во главе которых стоял могучий богатырь Афрасиаб, сын шаха Пашанга. Сначала они разбили иранцев, но подоспевший Заль, только что похоронивший отца Сама, разгромил туранцев, а Афрасиаб в отместку обезглавил захваченного в плен Ноузара. После Ноузара в Иране недолго правили Зав и Гершасп.

Прослышав о смерти Гершаспа, Заль отправил юного Рустама на гору Албурз с наказом привести потомка древних царей Кей-Кубада, который стал основателем новой династии Кейанидов. Сыновья же погибшего Ноузара — Тус и Густахм, которых вельможи не допустили к власти, стали военачальниками нового шаха.

Кей-Кубаду наследовал Кей-Кавус. Дивы, пишет Фирдоуси, постоянно сбивали его с истинного пути. Сначала они внушили ему мысль о походе в Мазандеран, где он попал в плен к страшному чудовищу Белому диву. Узнав о постигшей шаха беде, Заль направил на выручку юного Рустама, который по пути в Мазандеран совершил семь подвигов, известных под названием «Хафт хан» («Семь привалов»). Богатырь убил Белого дива, разгромил мазандеранское воинство и освободил из плена иранцев.

Недолго пробыв в столице, Кей-Кавус идет походом на Хамаваран, правителя которого он разбил в сражении. Узнав о том, что у шаха есть прекрасная дочь по имени Судаба, Кей-Кавус сватается к ней и женится.

Хамаваранский правитель пригласил в гости Кей-Кавуса с воинами, напал врасплох и заточил всех в темницу.

Меж тем Афрасиаб, прослышав о пленении Кавуса, снова вторгся в Иран и захватил большую часть страны. Рустам отправился на выручку Кавусу. Шах Хамаварана вызвал на помощь войска из Египта и Бербера, но Рустам разбил их и освободил Кей-Кавуса из плена. Возвратившись в Иран, Рустам изгнал Афрасиаба, Кей-Кавус, вернувшись в столицу, построил роскошный дворец на горе Албурз.

Но вскоре дивы вновь совратили Кавуса с истинного пути и надоумили его подняться на небо, дабы познать тайны мироздания. Кавус велел привязать к паланкину четырех голодных орлов, но, взлетев, они вскоре выбились из сил и опустились в отдаленном краю. И вновь Рустам отправился на его поиски, нашел в глухом лесу и вернул в столицу.

Далее описываются охота и пирушка Рустама и семи его витязей в угодьях Афрасиаба. На них напало все туранское воинство, но Рустам разогнал туранцев и с победой вернулся в столицу Ирана.

Рустам и Сухраб

Перевод В. Державина

Теперь я о Сухрабе и Рустаме Вам расскажу правдивыми устами. Когда палящий вихрь пески взметет И плод незрелый на землю собьет,— Он прав или не прав в своем деянье? Зло иль добро — его именованье? Ты правый суд зовешь, но где же он? Что — беззаконье, если смерть — закон? Что разум твой о тайне смерти знает?.. Познанья путь завеса преграждает. Стремится мысль к вратам заветным тем... Но дверь не открывалась ни пред кем. Не ведает живущий, что найдет он Там, где покой навеки обретет он. Но здесь — дыханье смертного конца Не отличает старца от юнца. Здесь место отправленья в путь далекий Влачимых смертью на аркане рока. И это есть закон. Твой вопль и крик К чему, когда закон тебя настиг? Будь юношей, будь старцем седовласым — Со всеми равен ты пред смертным часом. Но если в сердце правды свет горит, Тебя в молчанье мудрость озарит. И если здесь верна твоя дорога, Нет тайны для тебя в деяньях бога. Счастлив, кто людям доброе несет, Чье имя славой доброй процветет! Здесь расскажу я про отца и сына, Как в битву два вступили исполина. Рассказ о них, омытый влагой глаз, Печалью сердце наполняет в нас.

Охота Рустама и его встреча с шахом Самангана

Я, от дихкан слыхав про старину, Из древних сказов быль соткал одну: Открыл Рустаму как-то муж молитвы Дол заповедный, место для ловитвы. С рассветом лук и стрелы взял Рустам, Порыскать он решил по тем местам. На Рахша сел. И конь, как слон могучий, Помчал его, взметая прах сыпучий. Рустам, увалы гор преодолев, В Туран вступил, как горделивый лев. Увидел рощу, травяное поле И там — онагров, пасшихся на воле. Зарделся лик дарителя корон От радости. И рассмеялся он. Погнал коня за дичью дорогою, Ловил арканом, настигал стрелою. И спешился, и пот с лица отер, В тени деревьев разложил костер. Ствол дерева сломил слоновотелый, Огромный вертел вытесал умело. И, насадив онагра целиком На вертел тот, изжарил над костром. И разорвал, и съел всего онагра, Мозг выбил из костей того онагра. Сошел к ручью, и жажду утолил, И лег, и обо всем земном забыл. Пока он спал в тени, под шум потока, Рахш на лужайке пасся одиноко. Пятнадцать конных тюрков той порой Откуда-то скакали стороной. Следы коня на травах различили И долго вдоль ручья они бродили. Потом, увидев Рахша одного, Со всех сторон помчались на него. Они свои арканы развернули И Рахшу их на голову метнули. Когда арканы тюрков увидал, Рахш, словно лютый зверь, на них напал. И голову он оторвал зубами У одного, а двух убил ногами. Лягнул, простер их насмерть на земле, Но шея Рахша все ж была в петле. И тюрки в город с пленником примчались. Все горожане Рахшем любовались. В табун коня-красавца отвели, Чтоб жеребята от него пошли. Я слышал: сорок кобылиц покрыл он, Но что одну лишь оплодотворил он. Проснулся наконец Рустам и встал. И Рахш ему ретивый нужен стал. Он берег обошел и дол окрестный; Но нет коня, и где он — неизвестно. Потерей огорченный Тахамтан Пошел в растерянности в Саманган. И думал горестно: «Теперь куда я Отправлюсь пеший, от стыда сгорая, Кольчугой этой грузной облачен, Мечом, щитом и шлемом отягчен? Как выдержу я тяжкий путь в пустыне? Ведь радоваться будут на чужбине, Враги смеяться будут, что Рустам Проспал коня в степи и сгинул сам. Вот мне пришлось в бессилии признаться! Мне из печали этой не подняться. Но все же препояшусь и пойду; Быть может, хоть следы его найду...» Седло и сбрую он взвалил на плечи, Вздохнул: «О муж, непобедимый в сече! Таков закон дворца, где правит зло: То — ты в седле, то — на тебе седло». Кипели мысли в нем, как волны моря. Пошел и на следы напал он вскоре. Он в Саманган пришел. Там — у ворот, Узнав, его приветствовал народ. Весть небывалая достигла шаха И всех вельмож — носителей кулаха, Что исполин Рустам пришел пешком, Что по следам идет он за конем. Столпились все, ему навстречу выйдя, И изумились все, его увидя. И восклицали; «Это кто? Рустам? Иль это солнце утреннее там?» Почетным строем воинство построя, Рустама шах с поклоном встретил стоя. Спросил: «Ответь нам, о вселенной цвет! Кто нанести тебе решился вред? Но здесь мы все добра тебе желаем, Но все твоей лишь воли ожидаем. Весь Саманган перед тобой открыт, И все у нас тебе принадлежит!» Рустам поверил, слыша это слово, Что нет у шаха умышленья злого. Ответил он: «В степи, пока я спал, Неведомо куда мой Рахш пропал. От той злосчастной речки безымянной Следы ведут к воротам Самангана. Дай повеленье разыскать коня. Воздам я щедро, знаешь ты меня. Но горе, если Рахш мой не найдется! И слез и крови много здесь прольется». Ответил шах: «О избранный судьбой! Кто враждовать осмелится с тобой? Будь нашим добрым гостем! Ты ведь знаешь— Все будет свершено, как ты желаешь! Сегодня пир тебя веселый ждет, Сегодня отрешимся от забот. Беду такую в гневе не исправить, А лаской можно и змею заставить Наружу выйти из норы своей. Таких, как Рахш, в подлунной нет коней, Его не спрячешь. Завтра, несомненно, Найдем мы Рахша, пахлаван вселенной!»{21} И радовался Тахамтан-Рустам, Внемля точившим мед царя устам; Счел, что на пир к царю пойти достойно, И во дворец вошел с душой спокойной. Надеялся, что Рахша царь найдет, Поверил, что коня он обретет. Был гость на возвышение златое Посажен с честью в царственном покое. Вельмож и полководцев шах позвал, Чтоб гость в кругу достойных восседал. И приготовили столы для пира, Украсили для пахлавана мира. Чредою виночерпии пришли, Кувшины вин и чаши принесли. Плясуньи черноглазые влетели, И зазвучали чанги и свирели. И звуки сладких струн, и пляски дев В груди Рустама погасили гнев. Вот упился вином Рустам усталый, И встал он — ибо время сна настало. Тут отвели его на ложе сна, Благоухающее, как весна. И благодатным сном без сновидений Почил он от трудов и треволнений.

Посещение Рустама дочерью шаха.

Рустам берет в жены дочь шаха Самангана — Тaxмину

Лишь стража ночи первая сменилась{22} И звездной песней в полночь огласилась, Пред неким тайным словом отперлась Дверь спальни и бесшумно подалась. Рабыня со свечой благоуханной Явилась там пред ложем Тахамтана. За ней вошла прекрасная луна; Как солнце дня, светла была она. Два лука — брови, косы — два аркана, В подлунной не было стройнее стана. Пылали розы юного лица, Как два прекрасных амбры продавца, Ушные мочки, словно день, блистали, В них серьги драгоценные играли. Как роза с сахаром — ее уста: Жемчужин полон ларчик нежный рта. Она рубином перлы прикрывала, Вся, как звезда любви, она сияла. Безгрешна телом, мудрая душой — Она казалась пери неземной. Рустам, ее увидя, в удивленье Вознес творцу молитву восхваленья. Потом спросил он: «Как тебя зовут? Чего ты темной ночью ищешь тут?» «Я Тахмина,— красавица сказала.-— Мечом печаль мне сердце растерзала. Я дочь царя. Мой благородный род От львов и тигров древности идет. Нет средь царей мне пары во вселенной,— Средь жен и дев слыву я несравненной, Хоть, кроме слуг ближайших и отца, Никто не видел моего лица. С младенчества я о тебе узнала, С волнением рассказам я внимала, Как пред могучею твоей рукой Трепещут лев, и тигр, и кит морской; Как темной ночью ты — и утром рано — Охотишься один в степях Турана, Онагров жаришь над своим костром, Среди врагов проходишь белым днем, В пустыне спишь, где хочешь,— крепким сном, И небо стонет пред твоим мечом. Когда ты палицей своей играешь, Ты сердце льва в смятенье повергаешь. Орел, увидев лук в руке твоей, Добычу выпускает из когтей. Твоей стрелою кит смертельно ранен, И тигр твоей петлею заарканен. Когда разит в бою твоя рука, Рыдая, плачут кровью облака. Такие речи с детства — то и дело — Я слышала. И втайне я хотела Увидеть эти плечи, этот стан, И сам явился к нам ты в Саманган! Коль пожелаешь ты — твоей я стану. Всем существом стремлюсь я к Тахамтану. Во-первых: вся я так полна тобой, Что страсть моя затмила разум мой. И во-вторых: прошу я — дай мне сына, Такого же, как сам ты, исполина. Пусть будет храбр он и силен, как ты, И счастьем так же вознесен, как ты. А в-третьих: Рахша твоего найду я; Весь Саманган под жезл твой приведу я». И тут к концу пришли ее слова, Рустама потрясли ее слова. Он, красотою пери пораженный, Прозрел в ней дух и разум просветленный, А обещаньем Рахша возвратить Ей удалось совсем его пленить. «Приди ко мне!» — сказал Рустам счастливый, Приблизилась царевна горделиво. И он послал мобеда-мудреца, Чтоб испросил согласье у отца. Мобед пришел к царю, сказал: «Для счастья И славы нашей дай на брак согласье!» Когда узнал об этом старый шах, Как тень, исчез его томивший страх. И, радуясь, веселый с ложа встал он, С Рустамом быть в родстве и не мечтал он. И тут же повелев созвать гостей, Устроил свадьбу дочери своей. По вере, по обычаям старинным, Соединил он дочку с исполином. Когда он дочь богатырю вручал, Весь круг гостей вельможных ликовал. И гости снова в честь Рустама пили, И здравицу Рустаму возгласили: «Будь счастлив с этой новою луной, Взошедшей над стезей твоей земной!» Когда царевна с ним уединилась, Сказал бы ты, что ночь недолго длилась. Обильною росою напоен — В ночи раскрылся розовый бутон, В жемчужницу по капле дождь струился, И в раковине жемчуг появился. Еще ночная не редела мгла, Во чреве эта пери понесла. Заветный, с камнем счастья талисман Носил всегда с собою Тахамтан. Жене он камень отдал: «Да хранится Он у тебя. И если дочь родится — Мой талисман надень на косы ей, А если счастье над судьбой твоей Блеснет звездою на высоком небе И сына даст тебе чудесный жребий, К его руке ты камень привяжи И сыну об отце его скажи. Пусть будет в Сама ростом и дородством, В Нейрама мужеством и благородством, Пусть будет мил он солнцу, пусть орла Средь облаков пронзит его стрела. Пусть он игрою битву львов считает, Лица от битв слонов не отвращает». Так с луноликой он провел всю ночь, С ней сладкую беседу вел всю ночь. Когда взошло, блистая, дня светило И мир лучистой лаской одарило, Прощаясь, он к груди жену прижал И много раз ее поцеловал. В слезах с Рустамом Тахмина простилась И в скорбь с тех пор душою погрузилась. Шах благородный к зятю подошел И с ним беседу по сердцу повел, Сказал, что ждет Рустама Рахш найденный. Возликовал дарующий короны, Он обнял саманганского царя, За своего коня благодаря. И Рахша оседлал и ускакал он, О происшедшем часто вспоминал он. Но никому об этом Тахамтан Не рассказал, ушел в Забулистан.

Рассказ о рождении Сухраба

Вот сорок семидневий миновало, И время счастья матери настало. Бог сына дал царевне Тахмине, Прекрасного, подобного луне. Так схож был сын с богатырем Рустамом, Со львом Дастаном и могучим Самом, Что радостью царевна расцвела И первенца Сухрабом нарекла. Был через месяц сын как годовалый, Грудь широка, как у Рустама, стала. Он в десять лет таким могучим был, Что с ним на бой никто не выходил. На всем скаку степных коней хватал он, За гриву их рукой своей хватал он. Пришел Сухраб однажды к Тахмине И так спросил: «О мать, откройся мне! Я из какого дома? Кто я родом? Что об отце скажу перед народом?» И вспомнила наказ богатыря, Сказала мать, волнением горя: «Дитя! Ты сын великого Рустама, Ты отпрыск дома Сама и Нейрама, Пусть радуют тебя мои слова, Достичь небес должна твоя глава. Ты цвет весенний ветви величавой. Твой знаменитый род овеян славой. От первых дней не создавал творец Такого витязя, как твой отец. Он сердцем — лев, слону подобен силой, Он чудищ водяных изгнал из Нила. И не бывало во вселенной всей Таких, как древний Сам, богатырей». Письмо Рустама Тахмина достала, Тайник открыла, сыну показала Клад золотой и три бесценных лала, Чье пламя ярко в темноте сияло,— Сокровища, хранившиеся там, Что из Ирана ей прислал Рустам,— Свой дар ей в честь Сухрабова рожденья, С письмом любви, с письмом благоволенья. «О сын мой, это твой отец прислал! — Сказала мать,— взгляни на этот лал. Я знаю, будешь ты великий воин, Ты талисман отца носить достоин. Признает по нему тебя отец, Наденет на главу твою венец. Когда тебе раскроет он объятья — Утешусь, перестану тосковать я. Но надо, чтоб никто о том не знал — Чтоб царь Афрасиаб не разгадал, Коварный враг Рустама Тахамтана, Виновник горьких слез всего Турана. О, как боюсь я,— вдруг узнает он, Что от Рустама ты, мой сын, рожден!» «Луч этой истины, как солнце, светел, И скрыть его нельзя! — Сухраб ответил. Гордиться мы должны с тобой, о мать, Что я — Рустама сын, а не скрывать! Ведь сложены не лживыми устами Все песни и дастаны о Рустаме. Теперь я, чтобы путь открыть добру, Бесчисленное войско соберу И на Иран пойду, во имя чести Взметну до неба пыль суровой мести, Я трон и власть Кавуса истреблю, Я след и семя Туса истреблю. И не оставлю я в живых Гударза, Не пощажу у них ни льва, ни барса. Побью вельмож, носителей корон, Рустама возведу на Кеев трон. Как море, на Туран потом я хлыну, Оплот Афрасиаба опрокину, Неверного низвергну я во тьму, Венец его и трон себе возьму. Дары я щедрою раздам десницей, Тебя — иранской сделаю царицей. Лишь я и мой прославленный отец Достойны на земле носить венец. Когда два солнца в мире заблистало, Носить короны звездам не пристало!»

Ухраб выбирает коня и готовит войско на битву с Кавусом

«О мать! — сказал Сухраб.— Развеселись! Во всем теперь на сына положись! Крыло орла окрепло для полета,— Хочу в Иран я распахнуть ворота. Теперь мне нужен богатырский конь, Стальнокопытный, ярый, как огонь. Чтобы за ним и сокол не угнался, Чтоб силой он своей слону равнялся, Чтобы легко он мог носить в бою Мой стан и шею мощную мою. В Иране я врагов надменных встречу, Мне не к лицу пешком идти на сечу». Обрадовали мать его слова, Высоко поднялась ее глава. Велела пастухам, чтобы скакали И табуны с далеких пастбищ гнали, Чтоб сын избрал достойного коня, Могучего и стройного коня. И сколько ни было коней отборных В долинах и на пастбищах нагорных — Всех пастухи согнали на майдан. Сухраб, войдя в табун, бросал аркан, И самых сильных с виду — крутошеих — Ловил он и притягивал к себе их, Клал руку на хребет и нажимал, И каждый конь на брюхо припадал. Коней могучих много испытал он, И многим в этот день хребты сломал он, Был конь любой для исполина слаб. И впал в печаль душою лев-Сухраб. Тут из толпы какой-то муж почтенный Сказал Сухрабу: «Слушай, цвет вселенной! Есть у меня в отгоне чудо-конь, Потомок Рахша, быстрый как огонь. Летает он, как вихрь в степи стремимый, Не знающий преград, неутомимый. И под ударами его копыт Трепещет сам несущий землю кит. Хоть может телом он с горой сравниться, Он — молния в прыжке, в полете — птица. Как черный ворон, он летит в горах, Как рыба — плавает в морских волнах. И как ни быстроноги вражьи кони, Но не уйти им от его погони». И просиял Сухраб, как утро дня, Услыша весть про дивного коня. И засмеялся он, как полдень ясный. Тут приведен к нему был конь прекрасный. Сухраб его всей силой испытал, И конь пред ним могучий устоял. И потрепал коня, и оседлал он, И сел, и по майдану проскакал он. Он был в седле, как Бисутун-гора, Копье в его руке — как столб шатра. Сказал Сухраб: «Вот я конем владею, Теперь я медлить права не имею! Пора пойти, как грозовая тень, И омрачить Кавусу божий день». Сухраб, не медля, воротясь с майдана, Готовить стал поход против Ирана. И лучшие воители земли — Богатыри — на зов его пришли. А деда — шаха — в трудном деле этом Просил Сухраб помочь ему советом. Шах перед ним хранилища открыл, Всем снаряженьем бранным снарядил, И золотой казною и жемчужной, Верблюдов и коней дал, сколько нужно, Для войск несметных — боевой доспех, Чтоб всадникам сопутствовал успех. Он расточил для внука складов недра, Любимца одарил по-царски щедро.

Афрасиаб посылает Бармана и Хумана к Сухрабу