Открытие Сибири

Широкая арка у входа в грот смотрит на юг, навстречу солнечным лучам. Внизу открывается панорама речной долины и окрестных гор. Отсюда пещерный житель мог видеть стада быков и лошадей, группы мамонтов и носорогов, а при случае и опасных пришельцев-чужеплеменников.

Было бы непонятно, если бы древние обитатели Алтая не оценили всех выгод, которые предоставляло им такое удобное естественное убежище, дар самой природы.

И на самом деле, когда сюда в поисках следов деятельности древнего человека пришли археологи, они нашли эти следы: множество острых и тонких каменных отщепов и настоящих пластин, служивших ножами, а также, возможно, наконечниками копки. Тут же лежали массивные каменные скребла и заготовки-нуклеусы, от которых откалывались пластины и острые отщепы, тоже в случае необходимости употреблявшиеся взамен ножей и скребел.

На образ жизни и хозяйство первобытных обитателей пещеры прямо указывали кости диких животных. Здесь жили ловкие и смелые охотники. Зоологов, изучавших костные остатки из пещеры, более всего поразили кости винторогой антилопы, животного, которое исчезло в Сибири, как думают исследователи, ранее мамонта и носорога. Еще интереснее, что это быстроногое животное по образу жизни принадлежит к обитателям сухих и жарких пространств, таких, как африканские саванны, и в настоящее время живет только в Африке.

От Алтая до Африки! Таков был, следовательно, размах кочевок винторогой антилопы в те далекие времена. Но в какие времена, когда жили охотники на винторогих антилоп в Усть-Канской пещере?

Рассматривая внимательно весь набор каменных изделий, которые оставили после себя древние обитатели Усть-Канской пещеры, исследователи увидели, что и на нем лежит печать глубокой древности. Алтайские троглодиты обрабатывали камень, свои каменные нуклеусы, такими же приемами, как люди мустьерского времени — неандертальцы в Средней Азии. Из снятых с нуклеуса пластин они изготовляли точно такие же пластинчатые ножи и наконечники, какие мы находим в пещерах Средней Азии, например у старинного поселения Ходжикент на бурной горной реке Чирчик.

Значит, на Алтае в это время, по крайней мере 40–50 тысяч лет назад, жили современники среднеазиатских неандертальцев, можно сказать, собратья прославленного своей древностью мальчика из Тешик-Таша.

Вслед за раскопками в Усть-Канской пещере в 1965 году исследователи пещер, спелеологи-томичи и новосибирец Н. Оводов, подарили науке новый, еще более богатый находками памятник эпохи палеолита. Пещеру Страшную в Тигирекских горах на том же Алтае заполняет мощная толща рыхлых отложений. Глубина культурного слоя достигает шести метров и более, И вся толща отложений насыщена костями ископаемых животных четвертичного периода, а также каменными изделиями древнего человека. Среди них есть специально подготовленные характерными так называемыми леваллуазскими приемами полуфабрикаты-нуклеусы, предназначенные для скалывания крупных отщепов и правильных крупных пластин удлиненно-треугольной формы. Каждая такая пластина может и без дополнительной обработки мелкими сколами-ретушью служить ножом, кинжалом, а если ее прикрепить к длинному древку-ратовищу, то и наконечником охотничьего копья.

Данные радиоуглеродного анализа, выполненного в лаборатории Института геологии и геофизики Сибирского отделения Академии наук СССР, по заключению руководителя этой лаборатории, дают повод полагать, что возраст находок в пещере Страшной значительно древнее, чем 40–45 тысяч лет.

Картина, которая раскрылась перед исследователями в пещерах Алтая, была существенно дополнена наблюдениями, полученными при изучении поселений того же времени под открытым небом на этот раз за Байкалом.

Одно из самых замечательных поселений первобытных охотников оказалось в долине небольшой речки Брянки, притока реки Уды в Бурятии. Оно было обнаружено у крутых гранитных скал на Варвариной горе. Здесь на большой площади залегали какие-то сооружения из глыб дикого камня. Возможно, это остатки первобытных жилых сооружений. С ними связаны скопления костей диких животных, в том числе шерстистого носорога, дикой лошади, быков, даже яка.

Тут же оказались нуклеусы, совершенно аналогичные найденным на Алтае в пещере Страшной, такие же широкие крупные пластины. Но самыми неожиданными были бусины-кружочки, изготовленные из скорлупы яиц страуса!

По данным радиоуглеродного анализа, поселение на Варвариной горе построено не позже 30 тысяч лет назад и может быть отнесено, по европейским хронологическим масштабам, к концу среднего палеолита, то есть мустьерского времени, или, самое позднее, к начальному этапу верхнего палеолита, переходу от мустье к верхнему палеолиту.

Отсюда следует, что в то далекое время у людей каменного века в Сибири уже зарождаются зачатки эстетического чувства и тех представлений, из которых впоследствии вырастает достаточно сложное мировоззрение, создаются первые мифы и легенды.

Итак, Сибирь была заселена и в мустьерское время, в пределах 100–40 тысяч лет назад, когда неандертальцы хоронили своего сородича в гроте Тешик-Таш. Вероятно, оттуда же, из соседней Средней Азии, где так щедро представлена мустьерская и леваллуа-мустьерская культура, люди мустьерской культуры проникли на Алтай. И, должно быть, еще далее на Восток, в Забайкалье.

Этого, кажется, было вполне достаточно и для самого горячего воображения археологов, стремившихся найти и в Сибири что-то сходное с событиями, происходившими тысячи лет назад в соседней Европе или в том же Китае, который славится своим синантропом, или «лантьянским человеком».

Галечная культура Улалинки, рубило с Амура, наконец, леваллуа-мустьерская культура и вероятный, хотя пока еще не найденный сибирский неандерталец, все это вместе взятое — факты огромной важности.

На наших глазах как бы развертывается кадр за кадром кинофильм историй.

В незапамятной глубине времен, более полумиллиона лет назад, появляются на широких просторах Алтая обитатели Улалинки, современники питекантропа и синантропа. Над голубыми горами Алтая поднимается к небу дым костров. В костре шипит и брызгает соком мясо убитого горного козла, а среди горячих углей лежит раскаленный булыжник — материал для каменных орудий. Кругом, наслаждаясь теплом костра, сгрудились наши зверообразные волосатые предки архантропы, чьи широкие приплюснутые ноздри вдыхают запах жареного мяса.

Проходят тысячелетия. Минуют даже не десятки, а сотни тысяч лет.

Широко открыто гостеприимное жерло Усть-Канской пещеры. Мы снова среди наших далеких предков, но на этот раз неандертальцев, уже претерпевших длительный путь развития, научившихся работать не только оббитыми массивными гальками, но и умеющих подготовлять тщательно обработанные камни — нуклеусы. Умелым, целенаправленным, поистине молниеносным ударом обитатель пещеры скалывает с края нуклеуса тонкую и длинную пластину, настолько правильную по форме, что она почти ничем не отличается от настоящего клинка. Правда, пластина относительно широкая и толстая, в виде удлиненного треугольника. Но как далека она от прежних расколотых галек — чопперов и чоппингов, от прежних скребел с выступами-носиками, которые служили орудиями их далеким предшественникам — улалинцам! Как-никак это уже ножи и наконечники, то есть принципиально новые для человека орудия труда.

Новая техника обработки камня, новые виды каменных орудий открыли человеку широкие и захватывающие горизонты. Его трудовая деятельность неизмеримо расширилась и обогатилась. Как ни просты и грубы на первый взгляд все эти каменные пластины, но тем не менее острыми лезвиями и концами таких пластин можно было производить множество разнообразных технических операций, например, резать и строгать дерево, чтобы получить древко для копья или затесать кол для охотничьей ямы-ловушки.

Усовершенствование орудий и способов охоты должно было неизбежно содействовать успеху охотничьего промысла, гарантировало первобытную общину от недостатка пищи, обеспечивало ее членам изобилие.

Новыми орудиями можно было не только убивать зверей, но и снимать шкуры, выделывать их. А это значит, что безвозвратно прошло то трудное время, когда наши предки ходили голыми, защищенными от снега и ветра только собственным волосяным покровом. Теперь, должно быть, появилась хотя бы самая примитивная, первоначальная, но все-таки одежда.

Это содействовало дальнейшему расселению человека, ускоренному освоению им новых пространств, а вместе с тем и размаху взаимных контактов и связей между разобщенными и далеко рассеянными группами первобытного населения планеты. Не случайно же так много общего между каменными орудиями Усть-Канской пещеры и пещерных поселений Средней Азии. Древние охотники, обосновавшиеся в ущельях и равнинах Средней Азии, могли теперь в погоне за стадами диких животных, в том числе за табунами африканского выходца — аинторогой антилопы, свободно передвигаться не только на юг или запад к Уралу, но и далеко на север и на восток по направлению к Алтаю и вообще к Западной Сибири.

Так обнаружилась еще одна из самых ранних, а вместе с тем чрезвычайно важных для истории освоения человеком Северной Азии страниц истории древней летописи Сибири. Раскрылась даже не страница, а целая глава истории всей Северной Азии.

Значение ее понятно. Если в Сибири, на Алтае обитали древнейшие люди — архантропы и палеоантропы, это существенно меняет традиционные представления о времени заселения Северной Азии человеком и вообще взгляды на процесс становления человека в целом и освоения им планеты.

Значит, не только Африка, Европа или Китай были ареной, где совершались всемирно-исторические процессы подлинно начальной истории человечества, но и Северная Азия, Сибирь.

Так, в свете новых находок в Сибири снова встает перед исследователями старая и важнейшая проблема: где и как возникло человечество.

Как известно, в истории науки о человеке контрастно противостоят друг другу два взгляда: моноцентризм и полицентризм.

Конечно, на современном уровне наших знаний нелегко склонить чашу весов в ту или другую сторону. Но ясно, что сибирские находки снова сигнализируют о сложности проблемы, о справедливости принципиального положения Ф. Энгельса, писавшего, — что возникновение человека — результат тысячелетних и многократных попыток, а не простая эволюционная линия. Не от изначального простого единства к множеству, а от примитивного множества исходных позиций и возможностей к единству — человеку разумному, гомо сапиенсу…

Вот какие глубины тысячелетий открываются с высоты небольшого холма над маленькой речкой Улалинкой…

«Эскимосы» ледниковой эпохи

В 1871 году в археологии России произошло событие, которое вскоре обратило на себя внимание одного из ведущих в то время археологов страны, автора капитального двухтомного труда о каменном веке, графа А. Уварова.

При постройке здания военного госпиталя в Иркутске обнаружены были кости ископаемых животных ледниковой эпохи — северного оленя. Вместе с ними лежали каменные и костяные изделия, принадлежавшие руке палеолитического мастера, человека древнекаменного века.

Замечательно и то, что сибирские находки совпали по времени с открытиями остатков столь же древней культуры, обнаруженных далеко к западу от Байкала и Ангары, в Моравии.

Иркутская находка осталась бы незамеченной и, быть может, погибла для науки о человеке, если бы не попала в руки выдающихся исследователей Сибири, геологов И. Черского и А. Чекановского.

В огне иркутского пожара 1879 года уникальные предметы, найденные у военного госпиталя, погибли. Но, к счастью, о них сразу же была опубликована большая статья в «Известиях» Сибирского отдела Географического общества с рисунками обнаруженных в 1871 году предметов. В том числе удивительных и неожиданных для того отдаленного времени художественных изделий, оставленных людьми ледникового времени. Уже тогда, более ста лет назад, стало очевидным, что древнейшие следы деятельности человека на севере Азии уходят глубоко в прошлое, к тем временам, когда значительная часть. Европы, Азии и Америки была покрыта ледниковыми толщами, а на свободных ото льда пространствах бродили мамонты, носороги, северные олени, дикие лошади и быки.

Затем последовали открытия И. Савенкова на Афонтовой Горе в Красноярске, в Лагерном саду в Томске. И снова в Иркутске, на Верхоленской Горе, где М. Овчинников обнаружил серию каменных изделий, сопровождавшихся костями мамонта.

В Томске уцелели остатки временного становища первобытных охотников, которые убили одного-единственного мамонта, съели его и ушли дальше. Раскопки произвел видный биолог, профессор Томского университета Н. Кащенко и сделал это с такой тщательностью, так основательно, что его работа в методическом плане стоит на вполне современном уровне. Недавно при разборке старых ящиков с коллекциями Кащенко нашли даже пробирку с древесным углем: исследователь как бы предвидел современный радиоуглеродный анализ.

Таким образом, уже в конце XIX столетия стало ясно, что в суровое время ледникового периода, выражаясь языком геологии, в верхнем плейстоцене, около 25 тысяч лет назад человек уже обитал на Ангаре, Енисее и в бассейне третьей великой реки Северной Азии — Оби, в районе нынешнего Томска.

Прошло 58 лет с открытия у военного госпиталя, и археологов нашей страны и всего мира порадовала новая, столь же неожиданная и счастливая находка вблизи Иркутска, на Ангаре, вернее, на ее левобережном притоке — Белой, на высоком берегу, в старинном сибирском селе Мальте.

Один из местных жителей, простой крестьянин П. Брилин, рыл в своем доме погреб-подполье. И вдруг наткнулся на огромные кости, залегавшие почти сплошным пластом в желтой глине.

Такие кости не раз находили в Мальте при разных хозяйственных работах. Шла даже молва, что именно здесь, в Мальте, жили некогда огромные звери — мамонты, которые погибли во время «всемирного потопа», потому что не вместились в библейский Ноев ковчег.

Широко была распространена в старой Сибири и легенда, что мамонт — зверь подземный. Он живет под землей, говорили ученым в XVII столетии коренные жители Приобья. Мамонт, по их рассказам, похож на гигантскую крысу. А землетрясения — результат неосторожных движений подземного чудовища. Но оно не рискует показаться на поверхность земли, потому что погибает немедленно. И каждому, кто нечаянно наткнется на него, на торчащие наружу длинные кривые бивни, грозит несчастье, болезнь, или даже смерть.

Однако после Великой Октябрьской революции культурный облик деревни изменился, и старые легенды ушли в прошлое. В Мальте работала своя собственная изба-читальня, а в ней скромный сельский культпросветработник Бельтрам. К нему и пришел с найденными в подполье костями крестьянин П. Брилин, обессмертивший этим поступком свое имя.

Бельтрам принес кости в Иркутский краеведческий музей, где заведовал археологическим отделом М. Герасимов — юный ученик профессора Б. Петри. Вокруг созданной Петри кафедры антропологии и этнографии Иркутского университета, в маленьком, но замечательном по уникальности собранных в нем коллекций музее группировались «птенцы» кафедры. Это были выдающийся впоследствии антрополог Г. Дебец, крупный исследователь сибирского палеолита Г. Сосновский, старый сибирский интеллигент — любитель неолита Я. Ходукин, такой же любитель бронзового и меднокаменного века Сибири А. Попов, увлеченный также «чудью» и древними «чудаками». Там же встречались друг с другом В. Сосновский, знаток сибирской этнографии, занятый поисками пратунгусов, этнограф П. Полтораднев, энтузиаст изучения шаманства и происхождения якутского народа Г. Ксенофонтов, профессор-географ С. Лаптев и многие другие, неравнодушные к истории и культуре народов Сибири люди.

Мальтийская находка, понятно, взволновала профессора Петри и весь его кружок, младшими членами которого были в то время Г. Константинов — внук одного из первопроходцев сибирской археологии М. Овчинникова, Л. Иваньев, а также автор этой книги. И конечно, М. Герасимов, уже тогда прославившийся в Иркутске мастерством скульптора-реставратора. Он поражал знакомых дам и девушек своими быстрыми подарками: динозаврами или мамонтами, изготовленными в какие-то считанные секунды из оловянной фольги от шоколадных конфет.

Неудивительно, что чуть ли не в тот же день, когда в маленькой башенке «мавританского» причудливого здания Иркутского музея в миниатюрной комнатке хранителя археологического отдела появился с костями Бельтрам, Герасимов отправился в Мальту. Спустился в подполье и увидел замечательнейшее из замечательных известных до сих пор в Сибири палеолитическое поселение.

Кости мамонтов, северных оленей и носорогов громоздились друг на друге в причудливом беспорядке, как «кухонные отбросы». Каким же завидным аппетитом должны были обладать убийцы мамонтов! Однако все оказалось, как мы увидим дальше, совсем другим, гораздо интереснее, чем простая свалка костей. Раскрылся неведомый ископаемый мир.

Вместе с костями лежали каменные орудия. Их было здесь великое, можно сказать, бесчисленное множество, такое, что с ними нельзя сравнить даже и ту массу палеолитических находок, которые достались профессору Петри, а до него М. Овчинникову при специальных многолетних раскопках на Верхоленской Горе, по дороге из Иркутска на Лену.

Прошло еще семь лет, и у Мальты появился двойник. На расстоянии всего лишь нескольких километров, но не на реке Белой, а на высоком правом берегу Ангары, у другого старинного сибирского села Бурети в 1936 году было обнаружено еще одно палеолитическое поселение.

Из земли на склоне древней речной террасы слегка выступали плиты известняка. Здесь находился могильник начала бронзового века. Своих сородичей жители этих мест хоронили под каменными кладками. На этот раз под большой каменной плитой залегал рог северного оленя, который вымер задолго до бронзового века! Значит, находка была не бронзового века, а палеолита. Но самое неожиданное, что под этой плитой уцелела замечательная вещь. Некогда намеренно запрятанная, захороненная палеолитическими людьми статуэтка женщины, вырезанная из бивня мамонта кремневым резцом. Такая же, как палеолитические статуэтки из Мальты!

Но от большинства женских мальтийских статуэток и от всех известных в Европе она отличалась ясно выраженной одеждой. Похожие статуэтки найдены были и в Мальте, но не столь хорошо одетые. Было высказано предположение, что это обозначена своего рода драпировка: небрежно накинутая на плечи шкура зверя с длинным хвостом.

На статуэтке же из Бурети видна шитая, именно ши-гая одежда определенного покроя, такого же, как у современных арктических обитателей двух континентов — Азии и Америки: эскимосов, чукчей и коряков.

Она имеет вид мехового комбинезона с капором на голове! Такая одежда превосходно приспособлена к суровым арктическим условиям. Ее не продувают даже пронизывающие все на свете колючие арктические ветры. Она надежно закрывает голову и лицо пушистой бахромой. И эта одежда, рожденная к жизни ледниковой эпохой, выдержала, таким образом, испытания двадцати, а может быть, и более тысячелетий…

Люди Бурети и Мальты имели не только удивительную для того времени одежду, но и многое другое, столь же поразительное для нас. Все, без чего вообще невозможна жизнь человека в арктических просторах, в тундре и лесотундре ледниковой эпохи. Это было теоретически предсказано еще Н. Чернышевским, но, как часто случается, забыто учеными специалистами нашего времени.

Теперь мы знаем, что древнейшие жители Бурети создали столь же хорошо приспособленную к жизни в Арктике, как и одежда, архитектуру. Вдоль древнего берега Ангары располагался целый поселок из четырех жилищ палеолита. Как видно из остатков одного, наиболее сохранившегося жилища Бурети, они были полуподземными. Основой жилищ служили специально выкопанные ямы-котлованы глубиной около метра, овальные или близкие к прямоугольнику по очертаниям. Из них вел узкий проход-выход к реке.

Необычнее всего строительный материал. Столбами, окружавшими котлованы жилищ, служили огромные бивни мамонта. Вместе с бивнями были вертикально вкопаны бедренные кости того же зверя. На попа стояли мощные, как обломки бревен, черепа ископаемых носорогов.

Крыша жилищ состояла из своеобразного эластичного, но прочного каркаса, перекрытого рогами северного оленя. В Бурети эти рога, десятки мощных рогов самцов-оленей, крепко переплетались друг с другом своими развилками. Такие полуподземные жилища, вероятно, куполовидные, обтекаемые всеми ветрами, выглядели издали как эскимосские зимние дома. Они служили надежным долговременным убежищем в зимний период. Летом же, нужно думать, обитатели поселка довольствовались шатрами из шкур и легкими навесами.

Предметы искусства, образцы скульптуры и орнаментики палеолитических людей, конечно, самое драгоценное в множестве находок, которые ждали нас в Бурети и Мальте двадцать тысячелетий…

У обитателей жилищ Мальты и Бурети в долгие зимние дни и ночи оставалось время для занятий искусством. Превосходный материал для косторезов давала охота на мамонтов. У них в распоряжении находилась драгоценная, по понятиям нашего времени, слоновая кость. Они, видимо, пользовались и деревом, а не только костью, для своих изумительных художественных работ, для скульптуры и орнаментальных произведений. Подобно эскимосам, люди Мальты и Бурети, взявшись за руки, пели и танцевали под звуки бубнов или флейт, танцевали исступленно, в бешеном ритме кругового танца-хоровода двигаясь по солнцу.

Притом, а это стало ясно с первого же взгляда, в Мальте и Бурети работала принципиально иная, чем у Военного Госпиталя, художественная школа, со своими в корне отличными художественными традициями, особыми эстетическими взглядами и вкусами.

В материалах из Военного Госпиталя представлен какой-то абстрактный мир: загадочные длинные стержни с расширениями, шары. Абстракционисты палеолита из поселения у Военного Госпиталя жили в каком-то ином, загадочном интеллектуальном мире. Они удивляют нас и тем, что пользовались каменными клинками, похожими на неолитические наконечники стрел и копий. Они выделывали из глины какие-то непонятные для нас предметы.

Мальтийцы, напротив, были привержены к реалистической передаче разных традиций-сюжетов: их волновали мамонты и лебеди, змеи и современницы-женщины, то полные, утрированно объемистые, то худощавые, как палки. У мальтийцев было богатое, наполненное реалистическим пафосом искусство.

Его сюжеты не только отражают уже достаточно сложное общественное устройство первобытной родовой общины, но и вводят нас в духовный мир людей ледникового периода. В живых образах палеолитического искусства мальтийцев просматривается не только наблюдательность и художественная фантазия, но и качество не менее высокой ценности: зачатки астрономических наблюдений и математических знаний, навыки счета.

Так встала новая большая загадка, настоящая тайна: каково отношение друг к другу носителей этих двух столь контрастно противостоящих сибирских культур ледниковой эпохи — Мальты и Военного Госпиталя?

Кто они — аборигены, коренные племена или пришельцы? А если они и проникли в Сибирь извне, то откуда и когда именно? Развернулась дискуссия, которая длится в науке и по сей день.

Дискуссия началась еще до открытий в Сибири, когда во Франции стали известны ученым первые памятники замечательной мадленской культуры верхнего палеолита. Они сразу же вызвали близкие этнографические аналогии с культурой племен, и сейчас населяющих северные области планеты. Речь идет об эскимосах, обитателях Аляски и Гренландии, а также азиатского побережья Берингова пролива.

История этого народа интересна уже тем, что в сознании ученых она давно сплетается с историей исчезнувших палеолитических племен Европы. Тех мадленцев, которые оставили в глубине пещер потрясающие своей реалистической силой изображения мамонтов, носорогов и диких быков Альтамиры (Испания) и Фон де Гома (Франция).

Еще Бойд-Даукинс, один из основателей современной науки о палеолитическом человеке, воскликнул: «Эскимосы — это мадленцы, покинувшие Францию в погоне за северным оленем!» Следуя за своей пищей — табунами северных оленей, которые уходили вместе с отступавшими ледниками все дальше и дальше на север, мадленцы, думал этот исследователь, пришли в Арктику и дожили здесь до наших дней.

Одним из оснований для таких смелых выводов послужило реалистическое искусство эскимосов, на первый взгляд удивительно напоминающее искусство палеолитических скульпторов Европы.

Сходство между мадленцами и эскимосами не ограничивается одним искусством. Это относится и к образу-жизни, к домашнему укладу людей, разделенных веками и тысячами километров, и к одинаковым поселкам из глубоко опущенных в землю полуподземных жилищ, к эскимосским гарпунам, таким же, как у первобытных изобретателей этого хитроумного оружия мадленцев. Даже обнаженные женские фигуры эскимосов, вырезанные из кости, поразительно близки к найденным в развалинах палеолитических жилищ на Дунае и на Дону, таким, как в Бурети и Мальте.

Однако первое впечатление тождественности древней палеолитической культуры с эскимосской поверхностно и потому обманчиво. На самом деле, как выяснилось при более детальном исследовании, в таком сходстве сказывается лишь влияние сходных естественногеографических условий современной Арктики и ландшафтов ледниковой эпохи на Ангаре.

В результате раскопок в мерзлой почве Арктики, в Сибири и на Аляске было установлено, что древняя культура эскимосов вовсе не осколок мадленской культуры Западной Европы, а нечто сложное, имеющее свою собственную историю формирования. Эта культура распадается и на ряд местных локальных культур.

Известно, что уже две тысячи лет назад вдоль берегов и на островах Берингова пролива, например, вблизи современного поселка Уэлен, существовали поселки охотников на морского зверя, тех, кто заложил фундамент позднейшей эскимосской культуры.

Море полностью обеспечивало жителей арктического побережья мясной пищей, тюленями и моржами. Мясо и сало морских животных употребляли в пищу, из шкур шили одежду и приготовляли домашнюю утварь, охотничьи снасти. При недостатке хорошего дерева кость, особенно челюсти, позвонки и ребра кита, использовали Ев качестве строительного материала: из нее сооружали каркасы землянок. Сало моржей и тюленей, горевшее в выдолбленных из камня или вылепленных из глины лампах, согревало и освещало хижину.

Морской промысел, связанный с определенными, наиболее удобными для него пунктами, привел к еще более прочной и постоянной оседлости. В местах, богатых морским зверем и водяной дичью, на выдававшихся в море мысах, по островам и бухтам, обильным наносным деревом — плавником, густо разместились многочисленные поселки берингоморцев, от которых уцелели вырытые в земле основания жилищ и обвалившиеся ямы для запасов мяса.

Внутри полуподземных жилищ их хозяева проводили долгую полярную ночь. Женщины при скудном свете ламп-жирников готовили пищу и шили одежду. Мужчины в свободное от охоты время выделывали различные вещи, чинили охотничье вооружение и утварь. С утомительно длинной полярной ночью связано поразительное обилие художественных изделий, в которых нашла свое выражение живая фантазия и жажда деятельности сильных, ловких и находчивых охотников Арктики. В их художественных изделиях отразилось свойственное этим людям упорство, потому что вырезать скульптуру животного или сложный орнамент на твердом куске моржового клыка, а то и бивня мамонта простым каменным острием нелегко. Весь свой многовековой технический опыт обработки кости вложили древние берингоморцы в художественную резьбу.

Эти жители далекого Севера взрастили необычное по стилю богатое искусство, поднялись до наиболее высокого технического уровня, которого могло достигнуть человечество, пользуясь средствами каменного века. Их культура, веками существовавшая на побережье ледовитых морей, дошла до нашего времени в таком виде, что глубокие исследователи северных народов считали ее настоящим арктическим чудом. Выдающийся русский исследователь культуры сибирских племен В. Богораз писал: «Культура полярных племен вообще представляется своеобразной, я сказал бы, почти чудесной. Мелкие группы охотников, живущих на самой окраине вечного льда и вылавливающих ежедневную пищу гарпуном из холодного и бурного моря, сумели из китовых ребер и глыб снега создать свое теплое жилище, сделали кожаную лодку, лук из костяных пластинок, затейливый гарпун, сеть из расщепленных полосок китового уса, собачью упряжку, сани, подбитые костью, и разное другое. Многие из этих полярных изобретений проникли далеко на юг к племенам, обитающим в наиболее счастливых широтах, и даже позаимствованы европейцами… Художественная одаренность арктических народов, их вышивки, рисунки… значительно выше общего уровня племен, обитающих на юге, и могут выдержать сравнение с лучшими образцами» (этнографического искусства. — А. О.).

В эпоху палеолита, как известно, тундра и лесотундра простирались от Британских островов до Тихого океана. И соответственно в палеолите сложился такой же, как у современных эскимосов, уклад жизни оседлых охотников. С той лишь разницей, что эскимосы и оседлые чукчи имели основой своей оседлости добычу моржей, тюленей и китов, а древние мальтийцы — мамонта, носорога и северного оленя.

Каждый мамонт, особенно старый, взрослый, представлял собой, как и морж, гору мяса, а вдобавок жира и шерсти. Бивни его, как и клыки моржа в Арктике, служили превосходным материалом для орудий труда и оружия. Шкура могла с успехом покрывать жилище. На этом экономическом базисе закономерно возвышалась одинаковая многоярусная надстройка. Это была сходная социальная организация оседлых общин с одинаковым руководящим положением женщины-матери, образ которой явно занимал центральное место также в верованиях и в искусстве.

Таково материалистическое решение загадочного сходства культуры палеолитического человека и нынешних эскимосов.

Что же касается сибирских находок — конкретно в Мальте и ее двойнике — Бурети, то дискуссия об их происхождении начата была основоположником марксистской науки о палеолите, нашего советского палеолитоведения, академиком П. Ефименко. Именно он своим опытным и изощренным глазом первый увидел в каменных изделиях из Мальты и Бурети нечто принципиально новое.

В находках И. Савенкова при раскопках на Афонтовой Горе в Красноярске или в материалах, собранных Б. Петри при раскопках на Верхоленской Горе в Иркутске, абсолютно преобладали массивные крупные орудия из расколотых речных галек. Это была более чем на 50 процентов выражение галечная индустрия. Здесь же, в Мальте и Бурети, преобладали мелкие орудия, сделанные из отщепов и пластин. И эти мелкие орудия поразительно близки к тому, что тот же Ефименко нашел при раскопках на Украине, на Черниговщине, в Мезине. Ему, тонкому знатоку мирового-Палеолита, человеку с колоссальной эрудицией, пришли в голову и более далекие западные аналогии, в первую очередь французские!

Кроме каменных орудий, также не сибирский, а чисто европейский облик имеют и замечательные художественные изделия Мальты и Бурети: в первую очередь женские фигурки, вырезанные кремневым резцом из бивня мамонта.

Конечно, в искусстве палеолитических охотников из Мальты и Бурети много своего, специфического. Например, таковы скульптуры летящих водоплавающих птиц, скорее всего гагар. Таких птиц нет ни в каком другом собрании предметов палеолитического искусства, они не публиковались ни одним исследователем как в Западной, так и в Восточной Европе. Таковы и одетые, а не обнаженные, как в европейских палеолитических местонахождениях, женские статуэтки.

Но ведь и в самой Европе, в том числе и в России, на разных памятниках явственно выступает специфический «почерк» древних скульпторов. На общей основе реалистического творчества мастеров ледниковой эпохи обнаруживаются свои, местные традиции, собственные школы. Что же удивительного, что такая школа со свойственными ей особенностями стиля существовала на берегах Ангары 20 тысяч лет назад, одновременно с мезинской на Украине или костенковской на Дону?

Как все-таки возникла культура Мальты и Бурети: в результате проникновения на восток группы палеолитических охотников? Или, напротив, она произошла на месте на основе влияния сходных природных и социальных условий? Конвергентным путем? Прав ли был П. Ефименко, прослеживая тонкие, но явственные нити, которые ведут на Запад, на Дон и Днепр? Или же правы те, кто видит здесь конвергенцию? Так думает, например, крупный знаток палеолитического человека и его культуры О. Бадер. К тому же склоняется историограф палеолита Сибири В. Ларичев.

Попятно поэтому волнение, которое овладело специалистами, когда они увидели новые находки, притом именно там, где можно было скорее всего встретить своего рода временную остановку, передышку палеолитических путешественников, переселявшихся с Запада на Восток. Это произошло между нынешними Иркутском и Свердловском, в старом русском городе Ачинске.

Заслуга открытия Ачинской палеолитической стоянки целиком и полностью принадлежит энтузиасту-геологу Г. Авраменко.

«Стоянкой» это поселение ледниковой эпохи можно назвать только с оговоркой, условно в такой же мере, как поселения в Бурети и Мальте. Теперь и в Ачинске, если верить отчетам исследователей, обнаружены остатки чудом сохранившегося жилища, такого же в плане, как в Бурети, в Мальте. Точно такого же по основному строительному принципу — из костей мамонта.

Это первая черта, сближающая культуры ачинских палеолитических строителей с тем, что характерно для Бурети и Мальты: поселки с прочными домами из костей вымерших животных ледниковой эпохи. Иначе говоря, тот же хорошо нам знакомый уклад жизни и домостроительства, который в такой же степени характерен для первобытной Ангары, как для палеолитического Дона или Украины.

Вторая черта: существование достаточно зрелого искусства, связанного с охотничьей магией. Среди прочих изделий в Ачинске уцелела уникальная вещь, несущая в себе представления о производительной силе природы, культе магии плодородия. Фигурка, вырезанная из бивня мамонта, явственно изображающая производительный орган зверя, того же мамонта. Отсюда следует, что на Ачинской стоянке разыгрывались хорошо известные нам по этнографическим материалам ритуальные обряды производительной магии. Наряженные не в комбинезоны, а в шкуры палеолитические охотники плясали, прыгали, лицедействовали. Зарождался своего рода театр, далекий предшественник настоящего театра.

Третья важная черта ачинских находок: вместе с крупными орудиями из галек в каменном инвентаре Ачинской стоянки оказались чисто «европейские» по облику изделия из узких и тонких ножевидных пластин. В точности как в Мальте и Бурети. Что всего важнее, были снабжены с боков специально сделанными выемками. Такие выемки характерны для пластин Мальты, а также для находок из европейских поселений ориньякского облика.

Снова Европа, Восточная и даже Западная!

Общий вывод из наличных данных, следовательно, таков: двадцать тысяч лет (дата Бурети — 21 тысяча лет) назад маленькими струйками, своего рода «атомами» палеолитического общества с запада через Урал проникли на Ангару охотники на мамонтов. Они сделали остановку на месте нынешнего Ачинска. Дошли до Томска, где убили и съели мамонта. Затем прочно осели в Бурети и Мальте, где построили свои поселки из костей мамонта и носорога.

Сходство находок в Мальте и Бурети настолько велико, что не остается сомнения в родственных отношениях обитателей этих поселков. Это были члены одной той же общины, оставившие после себя в наследство такое культурное богатство, которому цены нет. Быть может, они пришли сначала в Буреть. Оттуда ушли в Мальту. Об этом свидетельствует скудость находок в Бурети сравнительно с Мальтой: люди ушли оттуда, забрав свое имущество.

В Мальте же, вероятно, произошла трагедия. Мальтийцы могли стать жертвой нападения врагов или почили в результате эпидемии. Дальнейшая их судьба теряется во мгле тысячелетий. Во всяком случае, до несчастливых находок, которых придется ждать, быть может, десятки, если не сотни, лет.

Звери Ярмы