Повести о Максимове

— Не знаю, не знаю, — упрямо повторил Максимов, — под выводами инспекции я видел две подписи: твою и Кормушенко.

Чтобы положить конец словесной перепалке, он хлопнул в ладони и объявил:

— Следующий номер нашей программы — танцы. У нас одна дама. Спешите занять очередь.

Кто-то крикнул:

— Комдиву вне очереди!

— Принимаю ваше предложение к сведению и руководству, — пошутил Максимов, завел патефон и пригласил Надежду Анатольевну.

Зайцев сидел в углу насупившись, положив руки на колени, разглядывая две ровные каемки накрахмаленных манжет, заметно выделявшихся из-под рукавов его черной тужурки. Потом, сделав усилие, поднялся, вышел в переднюю, надел шинель и ушел, ни с кем не попрощавшись.

Максимов возвращался поздно. Луна бледно-голубым светом заливала дорогу, морозец сковывал осеннюю грязь, и ноги скользили по лужам, затянутым твердой ледяной коркой. Перед глазами крутились снежинки. В такую чудесную ночь хотелось побродить с Анной. Ведь у них мог быть такой же семейный праздник. Он шел по тихим улицам, время от времени останавливался, стряхивал с шинели снег. В его памяти встал тот самый день, когда оглашались выводы инспекции. Каких только грехов не приписывали Максимову: он и «подменял боевую подготовку внешними эффектами», и «распространял клеветнические слухи о неизбежности войны с Германией», и не донес по строевой линии о «коллективной пьянке, имевшей место на корабле». Во многих местах этого «документа» были ссылки на Трофимова. Он «вскрыл». Он «доложил». Он «может подтвердить»...

Максимов пытался спорить, что-то доказывать. Бесполезно! Он ждал, что поднимется Зайцев и скажет свое слово. Никакой поддержки и защиты Максимов не хотел. Ждал, что тот скажет правду, и только правду. Но Зайцев стыдливо опустил голову. А через несколько дней Максимов увидел под выводами комиссии его подпись и все понял.

В беде с ним остался один человек — Анна. Он никогда не забудет той минуты, когда после сдачи дел на корабле переступил порог своего дома и по его удрученному виду она все сразу поняла, бросилась ему на шею. Целую ночь они просидели на диване и, кажется, впервые так много и так искренне говорили обо всем, что вихрем ворвалось в их жизнь.

В самые тяжкие дни Анна была рядом. А сегодня она в неизвестности, и он ничем не может ей помочь. Эта мысль последнее время не выходила из головы, заставляя страдать, мучиться.

Он опять подумал о Зайцеве. Практицизм! Неужели это и есть девиз нашего века? И дружба, и любовь — все должно быть подчинено каким-то выгодам? Может быть, за три года он отстал от жизни или люди стали другими? Во всяком случае, мысли, услышанные им от Зайцева, не укладываются в сознании. Так мыслить — значит опошлять самое прекрасное, что есть у людей. Нет, с этим согласиться нельзя, оно противно его натуре, никогда он подобным образом не рассуждал. Да разве мог он с практической точки зрения рассматривать свои отношения с Анной? Разве можно забыть ее, поскольку она где-то в оккупации? И неизвестно, жива ли... И связать свою жизнь с другой женщиной?! Нет, ни в коем случае! Разлука любовь бережет.

Спускаясь по лестнице, Максимов поймал себя на мысли, что считает ступеньки. Вот уж действительно подходящее занятие! Он вышел на улицу. В этот полуденный час чуть-чуть, на короткое время, пробивался рассвет, чтобы снова уступить место томительной полярной ночи. Сейчас Максимов вернется и прикажет командирам кораблей явиться на инструктаж. И опять встреча с Зайцевым. Было бы счастьем никогда с ним не видеться!. Но что поделаешь...

3

Максимова разбудил телефонный звонок. Он снял трубку и услышал голос начальника штаба охраны-водного района.

— Почиваете? Рассказывали мне о вашей вчерашней дуэли с Зайцевым. Молодец, поставил его на место.

«Уже знает! Что значит большая деревня. Вечером чихнешь — наутро все известно».

— Да, поцапались малость, — сухо ответил Максимов. — Чем обязан вашему звонку?

— Штаб флота назначил вам двухчасовую готовность, Прошу прибыть ко мне за заданием.

— Когда прикажете?

— Сейчас.

Начштаба, должно быть, понял, что Максимову не хотелось говорить о вчерашней перепалке, и при встрече в своем служебном кабинете больше к этой теме не возвращался. Он откинул белую шелковую занавеску, закрывавшую карту. Острие коротенькой деревянной указки заскользило по синеве карты, остановилось в проливе между двумя островами. Начштаба, по привычке приглаживая редкие волосы вокруг плеши, подробно и неторопливо объяснил правительственное задание: провести суда с зимовщиками и их семьями, возвращающимися из Арктики на Большую землю.

— Сколько судов?

— Два крупных транспорта.

— А вы думаете, три тральщика обеспечат их конвоирование?

Начштаба развел руками:

— Что поделаешь?! Остальные корабли на другое дело нужны. Вот боевой приказ. Действуйте! Учтите, немецкие подводные лодки зачастили в Арктику. С мыса Желания доносят: там дважды наблюдали перископы. Одна лодка чуть-чуть не потопила транспорт. Хорошо, немцы промазали, а то бы пяти тысяч тонн продовольствия как не бывало... По-честному скажу, меня не только лодки беспокоят. Ведь там немецкий рейдер бродяжничает, зимовщиков обстреливал. Так что вы будьте готовы, Держите связь с нами и авиацией...

* * *

После обеда в кают-компании флагмана собрались командиры кораблей, командиры боевых частей, политработники. Максимов присел к столу и не торопясь раскурил папиросу. Зорким взглядом встречал он появление каждого нового человека. Зайцев вошел вместе с инженером-механиком — добродушным усатым толстяком, казавшимся намного старше своих лет. На Зайцеве было то же щегольское плащ-пальто и на высокой фуражке — целлофановый чехол.

«Если я все время буду думать о нем, грош мне цена. Отныне Зайцев для меня как все! Дело, прежде всего дело!»

Зайцев четко приложил руку к козырьку:

— Разрешите присутствовать?

Максимов кивнул.

Служебное заседание началось с того, что Максимов огласил приказ командующего флотом, потом развернул карту с проложенным на ней курсом кораблей. Длинная изломанная линия тянулась от острова Кильдин через все Баренцево море. Путь предстоял далекий и опасный. Надо быть готовыми ко всему.

Потом Максимов достал кальку походного ордера, объяснил порядок построения, встречи с судами и конвоирования их в Архангельск. Когда он закончил, Зайцев заметил:

— На кораблях некомплект личного состава. Максимов повернул к нему голову:

— Какие корабли вы имеете в виду?

— Да у меня, например...

— Доложите, кого вам не хватает.

— Командир отделения сигнальщиков в госпитале.

— Хорошо. На время похода к вам будет прикомандирован командир отделения сигнальщиков с флагманского корабля старшина первой статьи Шувалов.

Офицеры с удивлением переглянулись. Они не понимали, чего ради комдив пошел на такую жертву, отпускает своего сигнальщика, которого по одному почерку, быстроте и четкости передачи семафора узнавали на всех кораблях. Таких виртуозов днем с огнем не сыщешь. Трудно без него придется Максимову...

И впрямь, сколько всего в жизни связано с Шуваловым! Максимов помнил стриженного наголо салажонка, которого мать просила «держать построже, спуску не давать», а он, этот самый салажонок, воспользовался добрым к нему отношением и такое устроил... Но как раз этот случай их сперва разъединил, а потом сблизил, и Максимов стал для него не только начальником, командиром, но чем-то гораздо больше — духовным отцом, он сумел привить ему интерес к книге, наукам, воинской специальности. И странное дело: чем больше Максимову приходилось возиться с Василием, тем больше тот привязывался к нему. Максимов считал себя неважным воспитателем, и если Шувалов стал хорошим сигнальщиком и честным парнем, то это не заслуга Максимова, а просто так сложились их отношения.

Война их разлучила. Максимов изредка вспоминал о Шувалове, но не имел понятия, где он и что с ним. Что он мог погибнуть — об этом Максимов старался меньше всего думать, ведь парень был молодой, крепкий, даже невозможно было представить, что его уже нет на свете. Все больше будни вытесняли мысли о прошлом, воспоминания, весь облик людей, с которыми когда-то вместе пришлось служить. Война становилась единственным смыслом жизни, с ней были связаны самые сильные переживания. Все остальное, что происходило до войны, казалось не настоящим, не главным. Милое, приятное, но не главное в жизни.

Вот почему встреча с Шуваловым на Северном флоте явилась для Максимова полной неожиданностью. В тот день он поздно вечером возвращался на корабль. Едва вступил на палубу, как перед ним появилась фигура в коротком полушубке, ушанке, надвинутой так низко на глаза, что и лица-то было не разобрать. Парень вплотную подошел к Максимову и спросил тихо:

— Не узнаете, товарищ командир?

Он сорвал с головы ушанку, и тогда Максимов узнал. По глазам узнал. Потому что все остальное было незнакомое: темные волосы, гладко выбритые, до синевы, скулы, взрослое, возмужавшее лицо. Сейчас оно смеялось, и глаза, темные, смешливые, смотрели ласково.

— Шувалов?

— Так точно!

Максимов не сдержался, обхватил его за плечи и повел в каюту.