Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Потупа
Скрипящее колесо Фортуны
Тот, кто видел много раз кролика, преследуемого собакой, и никогда не видел кроликов и собак порознь, будет считать, что кролик причина собаки.
Если — собрать все старинные анекдоты, из них получилось бы неплохое пособие по жизневедению — самоучитель для желающих не просто присутствовать на этом свете, но и ощущать все прелести бытия.
Вспомнился мне один забавный старинный анекдот. Профессор философии задает студенту практический вопрос: «На дороге валяются мешки, один — с деньгами, а другой — с разумом; что бы вы подняли в первую очередь?» Студент отвечает: «Конечно, деньги!» «А вот и неверно, — радуется профессор, — я бы непременно ухватился за мешок с разумом». А студент грустно так оправдывается: «Уж кому чего не хватает, господин профессор, кому чего не хватает…»
Лично я вполне согласен со студентом. Мне не хватает именно денег. И довольно давно. Остальное, слава те, Господи, идет недурно. Работа ладится, есть даже отдельная квартира.
Впрочем, лучше б и не было этой отдельной квартиры — сгустка непробиваемой тишины, пыльных уголков и кислохолостяцких запахов. Лучше бы по-прежнему — весело и тесно, зато с Машенькой, с ее невероятно вкусными супчиками из топора. Сестренка, сестренка… Ведь всегда ухитрялась делать так, что я не замечал странного размера своей зарплаты. И не было ни в чем мне отказа — ни в книгах, ни в сигаретах, ни в кофе. Главное — моя наука. И точка, и никаких колебаний. А сама сто раз штопала-перештопывала свои тряпки и выглядела принцессой. Ей бы не на машинке стучать, а прямиком в кинозвезды — с такой внешностью, с таким характером.
Недавно миновала годовщина ее смерти, годовщина нелепой встречи с трамваем. Просто проклятие какое-то над нашей семьей — словно неведомая сила неспешно перемалывает нас в различных катастрофах. Сначала отец с матерью не долетели до симферопольского аэропорта. Потом Машенька не добежала до работы.
Все это как бы издали, как будто кинопленка с чужой мелодрамой. И меня нет в кадре — ни в один кадр влезть не могу. Прошлое переболело, зарубцевалось и назад не пускает.
Настоящая боль потихоньку испарилась. Всю ее работа съела. И Наташе спасибо. Хороший она человек. Кажется, я ее люблю.
Сегодня возвратился поздно. Опять весь вечер протрепался с Наташкиным отцом. Интересный он мужик, много чего знает, притом не по слухам, а в натуре. Генерал в отставке. Иногда такое извлечет из памяти — закачаешься. И явно завяз в иных временах, любит построения на тему «что было бы, если бы…» Смешно, пожалуй. Разве не просто все — события обусловлены ее величеством Объективной Закономерностью, и точка. Или я заблуждаюсь по причине своей исторической малограмотности? Кто знает… Но слушать его интересно, это факт.
Хуже дело с отставной генеральшей. Она целиком здесь, в текущей минуте. Смотрит на меня ласково, пирогами подкармливает. Привыкла! Все-таки три дочки. Две из них замужем, одна — удачно, другая — нет. И вот пани генеральша за каждым вечерним чаем изливает мне душу.
Танечке повезло. Валик служит в какой-то министерской конторе, но главное — пробивной парень. Устроил заграничную командировку. Прибарахлился на всю жизнь, комментирует Вероника Меркурьевна. Валик выбил приличную квартиру, подходит его очередь на «Жигули». Между прочим, он Танечкин сверстник, всегда добавляет В.М. Это — в мой огород, я учился со старшей Рокотовой в одном классе. И с Валиком мы тоже сверстники.
К счастью, на этом сходство кончается. По-моему, Валентин Яковлевич, не задумываясь, пошел бы в гардеробщики своего же управления — платили бы, скажем, внешпосылторговскими чеками. Как-то я назвал его люмпен-инженером. Наташка долго смеялась, а В.М. надулась и стала выговаривать: «Позвольте, позвольте, при чем тут Валентин и лохмотья…» И не преминула бросить иронический взгляд на мои изрядно потертые брюки. Н-да, опасно высказываться в присутствии полиглота…
А вот средняя Рокотова оказалась в незавидном положении. Ее «муженек-не-от-мира-сего-вы-понимаете?» (формула В.М.) служит в небольшом издательстве младшим редактором или кем-то в этом роде. Своим «пособием-на-проезд» (термин В.М.) вполне доволен. Лет шесть составляет свой первый сборничек стихов, но его постоянно сдвигают в послезавтрашние планы. Печатается редко. Опубликовал в журнале небольшую повесть, а его обругали по большому счету (каламбур?). Наверное, поделом.
В стихах я ничего не понимаю. Может, он и гений, может, и графоман. Повесть еле дочитал до середины — сложно и очень уж откровенно. Как-нибудь под настроение закончу.
Вероника Меркурьевна считает, что Игорь — обычный нахлебник: какие там таланты, когда о семье думать надо! Раечка уже год нянчится с первенцем и регулярно устраивает набеги на родительскую квартиру, опустошая их холодильник и кошелек. У нее безотказное оружие — белокурый ангельский лик, две крупные совершенно параллельные слезы и беспомощно разведенные руки. Она признает любые ошибки, много и со вкусом говорит о своих мучениях («только последняя дурочка способна польститься на поэта»). Я думаю, что она вовсе не дурочка, но, разумеется, ни капельки веры в звезду своего мужа у нее нет. Она-то польстилась на поэта, а стала женой младшего редактора…
Из всего клана Рокотовых к Игорю хорошо относится только Наташа. Но ей, восторженно-сумасбродной девчонке, бог велел. Зато Валика она ненавидит смертельно, так и сыплет колкими гадостями. Валик снисходительно улыбается — плевать он хотел на романтические чувства юной особы. Наступит момент, когда я морду ему набью за эти улыбочки.
Самое любопытное, что оба рокотовских зятька мне не по нутру. Оба они вынуждены наизнанку выворачиваться ради успеха. Хотя успех понимают совершенно по-разному.
Валик станет хорошо обеспеченным чиновником, может быть, ускачет довольно далеко. Татьяна ему под стать. Это ж надо! Твердая девица оказалась — два аборта, лишь бы дитя не связывало руки.
Игорь отнюдь не блаженненький. Его пресловутая самоуверенность строго ограничена рамками литературных дел, в остальном он даже застенчив. Рокотовых не любит, но и Раечке не запрещает просить подаяние. Своеобразная философия — почему бы обществу в лице ближайших родственников немного не позаботиться о бутербродах для начинающего писателя! Не уверен, что эта пара долго протянет. Рая ему явно в тягость. Слишком громко причитает она о своей судьбе, слишком ярко афиширует родительские благодеяния. Я бы давно послал ее ко всем чертям.
Но все сложно в этом лучшем из миров. Наверно сложней, чем среди моих формул.
И вообще, займусь-ка я делом, а то весь вечер угробил на будущих родственников. И едва не дошел до натурального промывания косточек, или как там — копания в чужом белье? Хватит.
Оставил на завтра здоровенный интеграл. Кончился кофе. Осталось полпачки сигарет. До получки пять дней. В пиджаке — трояк с мелочью. И полторы сотни долга.
Поехать, что ли, на лето с бригадой? Нет, шеф вряд ли отпустит. У вас, скажет, Ларцев, финишная прямая, то да се… К осени, скажет, положите текст диссертации, а потом увлекайтесь на здоровье своими фантазиями или разъезжайте с бригадами, и так времени уйму потеряли. Что поделаешь! У шефа одни планы, у меня — другие. В фантазиях есть что-то такое, ради чего стоит терять годы. Именно из-за таких потерь жизнь кажется бесконечной.
Перечитываю Бабеля, старый Машенькин подарок по случаю защиты диплома. Здорово. До чего ж глубоко заглядывал он в души и в ситуации, до чего тонко предчувствовал. Наверное, в литературе совсем как у нас — стремление к предельно точной модели. Только человек, если говорить о нем искренне, намного сложней наших электронов и галактик, неизмеримо сложней. Да и откровенность встречается куда реже, чем тренированная сообразительность. Доказали, что Вселенная когда-то испытала взрыв и возникла в этом взрыве, но поди докажи простые истины, например, черное — это черное или, еще хуже, серое — это серое.
Какой уж раз перечитываю, все равно здорово. Однако, проблемы конкретного бытия подтачивают сознание.
Вот защищусь и вздохну свободней. И морально, и материально. Может, освободится место старшего сотрудника — тогда я настоящий король. Спокойно поведу Наташу в загс.
— Мадам Рокотова, — скажу я тогда с почти одесской вкрадчивостью, — с тех пор, как мы познакомились, моя зарплата выросла в два раза, а в кармане у меня лежит индульгенция в симпатичной коричневой корочке. Не согласитесь ли вы составить счастье моей жизни в скромной роли тещи?
— Да, — скажет Вероника Меркурьевна, смахнув обязательную материнскую слезинку, — я всегда верила, что Валик и ты выйдете в люди…
Тьфу, чтоб ей… Ведь непременно ж испортит настроение. Валик и ты!
Но до этого еще далеко, а реальность так и сдавливает со всех сторон. Необходимо срочно отдавать долг Потапычу. Коврик они со старухой, видишь ли, купить надумали. Бедняга Потапыч! Уже семь ковров в хате, сам же хвастался. Целая стенка хрусталя, на супруге полпуда золота, а зарплата меньше моей.
Откуда? Как? Какими вычислениями вышибает он со своего склада тысячи монет? И без всяких континуальных интегралов обходится, на стареньких счетах — тик-так-тек-тут, тут как тут, и смотришь — пара серых бумажек прилипла.
И продавать нечего. Пишущую машинку — жалко, все-таки память. Но выворачиваться-то надо…
Перечитал все. Зачем я завел дневник? Выговориться не с кем, вот и завел.
Перечитал и стало противно. Валик, генеральша, трешка, Потапыч, хрусталь… Бред какой-то.
Чего это меня на бытовщину потянуло?
Кстати, в получку надо сразу же за квартиру рассчитаться, за два месяца задолжал…
Все-таки безденежье — страшная штука. Унизительно, елки-палки.
Прижал меня сегодня Потапыч у почтовых ящиков своими прозрачными вопрошающими глазками. Все у него аккуратненькое такое — и взгляд, и залысинки, и брюшко, и с арифметикой наверняка полный порядок. Заметался я под его прицелом, засуетился, стал газету мять.
— Потапыч, — говорю, — через два дня получка…
— Э-эх, — вздыхает Потапыч, — да разве ее-то хватит?
В самую точку угодил, стервец. Полтораста сразу никак не отдать. Да и полсотни не смогу, еще же квартира…
Год такой муторный вышел. Сначала похороны, назанимал без счета. Потом на несколько месяцев застопорилась работа — надо было встряхнуться любой ценой. Черт понес дикарем на юг. Не столько встряхнулся, сколько вытряхнулся. Потом осень, как назло вышли из строя туфли и пальто. И до сих пор в долгах, как под прессом. И о чем только думать приходится!
В общем, стою, молчу.
Потапыч уставился на меня своими бледно-голубыми глазенками, усики топорщатся, злится, но напрямик высказаться не хочет. Потихоньку отодвинулись мы в закуток под лестницей.
— Странная ты молодежь, Эдик, — говорит Потапыч. — Не пойму я таких. Маешься, маешься, неужели заработать не умеешь?
— Не умею, Яков Потапыч, — делаю я вроде бы обезоруживающий ход, научите.
— Издеваешься? — начинает злиться Потапыч и закатывает мне небольшую лекцию.
— Ты, — говорит, — Эдик, из очень чистеньких. И Машенька твоя, вечная ей память, из ангелов. Законопослушненькие ангелочки. И научить таких ничему нельзя. Да только жизнь сама все покажет. Лет десять-пятнадцать об пустой холодильник, об столовские котлеты, об протертые штанины, об закаканные пеленки похлещет и научит. Ты на меня, небось, как на непойманного вора глядишь. Так ведь это лишь по телеку фильмы пускают, чтоб галстук нацепил, умную морду состроил и на работе горел. А про то, как от получки до аванса крутиться — ни-ни. А жизнь, она все больше такие вопросики и ставит. Так вот, подумай, чистюля принципиальная, мне-то уже за полвека, а сто десять рублей в зубы, и привет! И вертись, как знаешь. А баба моя третий год на печи сидит, на работу боюсь пускать — хворая, пусть уж так пенсии дожидается. И двое пацанов школу кончают, сам видишь, какие погодки вымахали, — джинсы подай, приемник купи, в кино отправь… А когда мне жить? Вот я тебя спрашиваю — как и когда мне жить? Может, научишь? Так не научишь же! Стоишь и думаешь — лишку Потапыч хватает, не только, дескать, на скромняцкую жизнь, не только детишкам на молочишко. А поди остановись! Да разве я шикарно живу — даже машины нет, только хата чуток налажена. И еще пацанов выучить хочу, пусть тоже в чистюлях походят, принципы свои понянчат, пока сил хватит. Так-то…
И замолк. Постоял с полминуты, махнул рукой и выскочил из подъезда. А я пулей вознесся наверх, еле успел швырнуть портфель и скользнуть налево в заветную белую дверцу.
Должно быть, из-за этого безотлагательного стремления и не дал я Потапычу железного отпора. Случаются же такие смешные обстоятельства.
Потом спокойно устроил себе чай и стал размышлять. А что бы я ему возразил, ему, человеку битому и тертому, человеку лозунга — выжить любой ценой и не просто выжить, а с некоторой приятностью? Ради этого он рискует шкурой, рискует в свои пятьдесят три попасть на твердую огороженную скамейку в большом зале под перекрестный огонь презрительных взглядов и беспощадно точных вопросов. В большом зале, где любая философия бессмысленный танец мыльных пузырей.
Сказать бы ему:
— Слушай, Потапыч, ты неглупый дядька, и есть другие цели, ради которых стоит жить.
— На 110 рэ в месяц? — переспросит Потапыч.
— Даже так, — скажу я, — но не растрачивать же себя на лазейки. Разве твой приварок стоит твоего риска? Ты же мог учиться, пробиваться к более приличному положению.
— Если бы все кладовщики пробились в министры, — ухмыльнется Потапыч, — похуже вышло бы, Эдик. Да если б я куда прорвался, а на склад посадили моего помощника Федьку, он за неделю бы все вычистил…
— Но живут же тысячи людей, — пылко скажу я, — и на сто десять, и на меньшее, и на большее, и я как-то живу…
— Как-то? Ну и отдай завтра полторы сотни, — бросит Потапыч и снова выскочит из подъезда.
Тьфу ты, чертово колесо! Как быть? И наука в голову не лезет. Но считать надо, никуда не денешься…
Нет, зря я это думал, что разговорчиками от Потапыча отделаюсь. Плевать ему на разговорчики.
Заглянул ко мне под вечер и, конечно же, перебил на самом интересном месте. Уравнения побоку, любезничаю с дорогим соседушкой.
Сначала будто бы без особого повода — сахарку одолжить. Шутит старик, у него запасов на любую блокаду хватит. Но я, разумеется, услужливо хватаю сахарницу, несу ему, а там — песочка на дне, от силы на пару чашек чая, но не это же он имел в виду.
Потапыч хмыкнул, глазенками захлопал.
— Да уж ладно, — говорит, — обойдусь.
Ну я, понятно, соловьем залился, дескать, рад помочь, собирался купить, да забыл.
— Да уж ладно, — бурчит Потапыч, — обойдусь как-нибудь…
И слава те Господи, совсем заворачивается. Но не за сахаром же он приходил! Постоял у двери, малость помялся, потом махнул рукой и прямиком в комнату. И сразу к делу.
— Послушай, — говорит, — Эдик, тут вопросик один имеется. В общем, у тебя знакомого какого в институте нет, а?
— В каком, — спрашиваю, — институте?
— Как в каком? — удивляется Потапыч. — В том, где высшее образование получают, в двух кварталах отсюда…
— Есть, — отвечаю.
Потапыч буквально на глазах расцветает и на редкость сладенько улыбается:
— Хе-хе… так мы с тобой, Эдик, дружить будем.
Я пока, как говорится, не врубаюсь и, пожалуй, рад даже, что он не о долге, а о дружбе. Между тем, Потапыч переходит в прямую атаку.
— Эдинька, — говорит он ласково, — у меня, сам знаешь, Витек немного оболтус, так его пристроить бы, а?
Ага, картина проясняется. Витек, его старший сын, по слухам — весьма выдающийся оболтус. Положеньице!
— Видите ли, Яков Потапыч, — отвечаю я, многозначительно затягивая слова, — это сложно. У меня связи не то, чтоб очень… И вообще, в этом смысле связей нет. И вряд ли…
— Да уж ладно, — перебивает Потапыч, — я-то понимаю. Ты не волнуйся, Эдинька, смазку обеспечу по первому разряду, у меня на это дело кое-что отложено. А пока не будешь ли ласков погонять его немного, разок в неделю или как там получится?
— Репетировать, что ли?
— Ну да, — радуется моей сообразительности Потапыч, — репетировать. Ты вот математику ему подтянешь, запущено у него до невозможности, учителя ругаются. По-соседски, а?
Что ж, идея вполне понятна. В сущности, неплохая идея — почему бы не помочь его сыну в точных науках? Ничего плохого, только хорошее. И мне малость подзаработать… Но беда в ином — терпеть я не могу этой деятельности. Когда-то, еще при Машеньке, попытался, но она быстро пресекла. Да и не вышло ничего путного. Времени угрохал уйму, доходы слезы, занимаешься на совесть, а платят постольку-поскольку, да и смотрят, как на рыночного спекулянта, словно персиками по рублю за штуку торгуешь. А между прочим, горьковатый этот кусок хлеба. Чтоб не чувствовать горечи, надо иметь призвание — педагога или бизнесмена. Одно из двух. Но я лишен и того и другого. А главное — ученики съедают лучшие вечера. Научно проверенный факт — как только придет хорошая идея или просто настоящее рабочее состояние, так сразу появляются ненасытные подростки со всеми своими логарифмами, синусами, оттопыренными ушами и умственным несварением.
Но несварение — полбеды. Хуже, когда начинаются забросы родительской удочки, дескать, не в уроках суть, вот если бы потом, летом, где-нибудь кому-нибудь ма-аленькое словцо замолвить… С чужими тут просто. Ноль внимания, и точка. А Потапыч — другое дело, вцепится и не отпустит. Послать бы его подальше. Но не очень-то пошлешь… Поэтому начинаю изворачиваться заранее:
— У меня, Яков Потапович, связи ерундовые, не смогу я Витю устроить…
— Да брось ты, — ухмыляется Потапыч, — это не к спеху. Связи к августу наладишь, а пока бери Витьку за уши. Порядок я знаю — по два с полтиной за час, верно?
Пошел ты, Потапыч, к чертям собачьим. Не понимаешь ты русского языка. За эти два с полтиной Витенька на меня сядет и поедет, придется еще и все уроки за него готовить.
Нет! Во всяком случае, на мое время пусть не рассчитывает. Не стану так бездарно вечера убивать. Есть умные ребята — посадят с десяток мальчиков и девочек, отбарабанят школьную лекцию и шлеп за пару академчасов полсотенную в карман. А то и побольше. За сезон — один-два летних месяца тысячи три накачают, и не надо никаких коровников на севере строить.
— Извините, — говорю, — Яков Потапович, сейчас цены не те, растут цены, сейчас берут по трояку в час, а то и червонец за три часа…
И откуда у меня такое деловое нахальство? Молодец! Впрочем, это святая правда. Интеллигенция на книги зарабатывает.
— Погоди, погоди, Эдик, — хмурится Потапыч, — я ж советовался. Вот моя племяшка — помнишь Людочку? — тоже занималась…
Не дай Бог, начнет про свою племянницу. Я и так все о ней знаю, а историю с ее репетиторами — наизусть. Очень была симпатичная Людочка, и очень красивый роман вышел у нее с химиком. И попала она не в вуз, а в загс. Туда и дорога.
— Так это лет десять назад было, Яков Потапович, — уныло говорю я. Тогда и брали по два с полтиной.
Потапыч как-то неопределенно пожимает плечами. Наверное, он обижен. Он-то думал — по-соседски, а тут… Но не сомневаюсь, что в глубине души, его непостижимо деньголюбивой души, родился маленький квантик уважения. Бизнес есть бизнес — это Потапыч отлично понимает. Мое право назначать цену священно для него.
— Ладно, — говорит он, вздыхая, — как-нибудь столкуемся. Витьку-то надо заниматься, ой надо…
И уходит. Уверен, что теперь Потапыч приложит все силы, чтобы обнаружить дешевого преподавателя. Отлично! Моя цель достигнута — пока Витькино образование мне не угрожает. Один только долг пришлось бы отрабатывать часов шестьдесят. Вот на что Потапыч, старый хитрюга, рассчитывал! Оставь себе мои полторы сотни и паси моего парня до самых вступительных экзаменов. Нет уж, лучше в долговую яму, благо, что ямы давно отменены.
Зря подумал про долг. Чертова телепатия! У двери Потапыч обернулся и говорит:
Поделиться книгой: