Драгоценный камень

Но у меня были свои заботы, и я ее не замечал. Да и к агротехнике я никогда не испытывал особого влечения. Я вам уже рассказывал, что я плохо переношу запах горючего.

Отец мой часто употребляет слово «совокупность». Я тоже люблю это слово. Так вот, по совокупности всех этих причин я не обращал внимания на Теменужку.

Но в тот миг, когда я увидел ее через плетень, совокупность обратилась в пустой звук, и все мое внимание, как птичка, вырвавшаяся из клетки, устремилось к девушке. Девушка стояла у колодца; солнце, только что поднявшееся над персиковым деревом, освещало ее светло-русые волосы, и они блестели, как шелковая пряжа, сияли в мягких утренних лучах, словно посыпанные каким-то золотым порошком.

Видно было, что она только что встала — по рубашке, смявшейся около шеи, по ситцевой юбчонке, из которой она давно уже выросла. Теменужка показалась мне тоненькой-тоненькой, а кожа на коленях у нее была молочно-белая, как будто на загорелые икры она надела чистые, не знавшие прикосновений белые наколенники.

Я смотрел на нее и знал, что это Теменужка, но мне казалось, что я вижу ее в первый раз. Я забыл, что собирался колоть дрова, даже не чувствовал тяжести топора, который я держал в руках. И как тогда, когда я стоял наверху, на холме, и смотрел вдаль, а что-то пело у меня в душе, так и теперь в ушах у меня зазвенела радостная песня, все вокруг запело, зазвучало, а я только радовался — так мне было хорошо.

Но это продолжалось какой-то миг. Она, должно быть, почувствовала мой взгляд, повернулась ко мне, и глаза ее встретились с моими. Я и теперь думаю, что у женщин в каждой клетке спрятано по глазу, хитрому, наблюдательному глазу. Она слегка кивнула мне и снова занялась цепью — колодец у них был глубокий, и надо было долго вертеть ручку, чтобы вытащить ведро. Почему только он не был бездонным, этот колодец? Тогда бы я насмотрелся на нее досыта.

— Помочь тебе? — спросил я. Колючий плетень доходил мне до шеи, но я ловко вскарабкался на него и, честное слово, никаких колючек не заметил.

Она покачала головой.

— Я и сама наберу.

Еще одно усилие, и я оказался бы по ту сторону плетня.

— Не нужно, — повторила она. — Мне не впервой, — и она засмеялась.

Я замолчал, но продолжал висеть на плетне, как пришитый.

— Знаешь, — сказала она и наклонилась, чтобы наполнить ведро, — папа купил мне двух коз. Я завтра начну их пасти. Хочешь посмотреть на козочек? Обе беленькие.

Она выпрямилась и снова посмотрела мне в глаза.

— Папа забыл спросить, как их зовут. Придется теперь мне их окрестить.

— Сейчас приду, — не удержался я.

— Нет, приходи немножко позже, — сказала она и улыбнулась. — Я сначала отнесу ведро. Папа ждет, ему умываться. Я дам ему полотенце и свистну тебе.

Я подождал несколько минут, и она действительно мне свистнула. Я соскочил с плетня и подбежал к их дому.

Бай Димо, раскрасневшись от холодной воды, опускал закатанные рукава рубашки.

— Смотри-ка, горожане тоже умеют через плетни сигать! — улыбнулся он. И протянул мне огромную, тяжелую руку. — Ну, заходи, заходи, милости просим.

И хотя рука была еще влажная, я почувствовал на ней мозоли, большие и твердые, как узлы на веревке. — Когда ко мне на мельницу придешь? Я тебе машины покажу, — предложил он мне.

Бай Димо был механиком на мельнице.

— Приду как-нибудь, — сказал я.

— Ты на инженера будешь учиться?

Вы знаете, что у меня не было слабости к машинам.

— Может быть, на инженера, — соврал я.

— Анастас пришел посмотреть моих козочек, — вмешалась в разговор Теменужка. — Я сказала ему, что ты купил мне двух козочек.

Когда она успела накинуть на плечи блузку и переменить юбку, осталось для меня загадкой.

— Ну вот, дело большое! — махнул рукой механик. — Купил ей, чтоб не скучала. — И добавил тише, как будто сообщал мне тайну: — Ведь одна-одинешенька весь день сиротинка, нелегко ей.

Теменужка положила на столик под развесистым орехом хлеб и брынзу, налила в мисочку меду и позвала нас завтракать. Она позвала нас к столу и хлопотала, как гостеприимная хозяйка, которая делает все, чтобы гости ее были довольны. Бай Димо смотрел, как она старается, молча качал головой, и я чувствовал, что ему совсем не до еды.

— Хозяюшка моя! — сказал он со вздохом. Но тут же спохватился, будто невольно выдал свою слабость, и заговорил о мельнице, о мельничных валах и о том, как он изобрел приспособление для тройного просеивания белой муки.

— Хлеб должен быть сладок человеку, — медленно говорил он. — Раньше только порода Печеняшких белый хлеб ела. Я и тогда на мельнице работал, знаю, кто какую муку молол. Теменужка у нас на просяном хлебе выросла. А первую кашку ей из кукурузной муки замешали. Вот я теперь и хочу, чтобы хлеб был белый и сладкий, как пряник. Я тебе покажу, какое устройство я для просеивания-то придумал. Не бог весть что, а работает. Ты приходи как-нибудь. Раз в инженеры собираешься — приходи посмотреть. У меня образования нет. Я вот таким сопляком в чужие дома стал наниматься. А ты, как выучишься, похитрее что-нибудь придумаешь. Люди должны сладкий хлеб есть. От сладкого хлеба и в поле работать легче и детишки веселее становятся.

Бай Димо все нанизывал слова, но я плохо слушал его: я никогда не проявлял интереса к технике. Я думал о Теменужке. Слепой я был раньше, что ли, раз не замечал ее красоты? Какая еще девушка могла бы похвастаться такими золотыми косами, такими темными глазами — глазами, в которые уходишь с головой, будто бросаешься в глубокий омут?

Бай Димо ушел на мельницу, и мы остались одни.

Теменужка убрала со стола, смела крошки, потом побежала в курятник, чтобы поудобнее устроить гнездышко для наседки.

— Сейчас я покажу тебе коз, — сказала она. — Подожди только, я почищу фасоль. Всего две пригоршни.

Она вынесла сковородку, на ней белела горка фасоли. Взяла сковородку на колени и стала чистить.

— Поставлю фасоль вариться и выведу коз. Они очень послушные.

Меня ничуть не интересовали ее козы, но я сказал:

— Правда? Я очень рад.

Потом, чтобы чем-нибудь заняться, я тоже стал перебирать фасоль.

Теменужка помолчала, потом вдруг так и прыснула.

— Как же ты чистишь? — смеялась она. — То, что я уже отобрала, ты опять с мусором смешиваешь. Разве можно так?

Все-таки мы почистили фасоль. Она высыпала ее в горшок, поставила его на таган и присела на корточки, чтобы раздуть огонь.

И мне стало жаль, что я не художник. Какой сюжет для жанровой картины! И еще мне было совестно. Стою с девушкой и пальцем не могу шевельнуть, чтобы ей помочь. Разве так должен держаться молодой человек?

Мне было совестно, но, сказать по правде, меня никогда не привлекала домашняя работа. Не то чтоб я был ленив, а просто я как-то не чувствовал потребности что-нибудь делать. Это вопрос вкуса, характера, если хотите, не так ли?

Но вы спросите: что общего имеет все это с зелеными изумрудами? Увидите.

На следующий день после того, как я открыл, какая Теменужка интересная девушка, из города приехал мой одноклассник Радан.

Я лежал на своем чердаке, где была ссыпана прошлогодняя кукуруза, и размышлял. Надо было выбрать одно из двух: или вскарабкаться на крутизну в поисках Теменужки и двух ее коз, или спуститься в поле, посмотреть, как работает звено тети Василии. Выбор был нелегкий. Я понимал, что в душе у меня борются два начала: общественное и личное. Общественное влекло меня туда, где кипел коллективный труд. Поверьте мне, я искренне хотел быть среди тех, кто трудится. Искать Теменужку я не решался. Что это за индивидуализм — пренебречь трудом и дать волю какому-то там личному чувству. Хороший десенемист[4] никогда бы так не поступил. Хороший десенемист всегда должен ставить на первый план общественное.

Вот в таком состоянии душевного раздвоения застал меня Радан.

Это был мой одноклассник и друг, мы с ним сидели на одной парте. Он приехал в гости к своему дяде, очень любезному человеку, зубному врачу нашего участка. Дядя Радана рвал коренные зубы со сноровкой виртуоза.

Хотя мы с Раданом были закадычными друзьями, характеры наши отличались один от другого, как ночь ото дня. В противоположность мне натура у него была поэтическая, вы сами скоро в этом убедитесь. Он был высокого роста, лицо у него было грубоватое или, как некоторые выражаются, «мужественное». По-моему, он не был красив, но в городе говорили, что девочкам он очень нравится. Что уж там нравилось этим девочкам, я никогда не мог понять. Видимо, у них не было вкуса к настоящей, одухотворенной, утонченной красоте.

Мы поздоровались, похлопали друг друга по плечу, как это принято в таких случаях, и я предложил ему сесть рядом, чтобы поболтать о том о сем.

— Что ты забился в эту сушилку! Как не стыдно. Пойдем побродим по горам! — засмеялся он и потянул меня за руку.

Прогулка в горы — это значило, что я встречу Теменужку. Правда, люди трудятся в поле, а мы их сторонимся, но, когда грешат сразу двое, грех как-то легче переносится.

Я надел трикотажную рубашку, причесался на пробор.

— Ты что так наряжаешься? — удивился Радан. — Может, на свидание собрался?

— Нет, — сказал я. — Что это тебе в голову пришло? Просто в трикотажной прохладнее.

Он был в холщовых брюках, в цветной ситцевой рубашке, заметно выгоревшей на солнце, и в резиновых тапочках на босу ногу. Чтобы отвлечь его внимание от своей особы, я спросил:

— К отцу ездил? Как он?

— Старик! Чудо. Силушка так и играет. Назначили его начальником самой трудной лавы.

Отец Радана был шахтером, работал на шахте «Черное море».

— Мне у него хотелось остаться, — продолжал Радан. — Знаешь, какая это чудесная штука — подземный комбайн? Глотает уголь, как халву. Просто смотришь и глазам своим не веришь. Знаешь, как мне остаться хотелось, да старик заупрямился: «Тебе, — говорит, — нужны солнце и воздух, лучше поживи в селе, там поработаешь!» Отцы никогда сыновей не понимают.

— Будто мы что-нибудь смыслим в агротехнике! — вздохнул я.

— Ну, это положим! — Он показал мне свои ладони. — Видишь? Я, друг, сегодня утром уже снопы вязал. Прямо с автобуса соскочил. Увидел поле, жнецов, и сердце не выдержало. А снопы вязать — для этого дела академических знаний не требуется.

Он обнял меня за плечи и засмеялся.

— Эх ты, книжная душа!

В сущности, я отлично знал, что это он книжная душа, а не я, но промолчал. Увидел жнецов и выскочил из автобуса! Это ли не доказательство поэтического, книжного восприятия общественных явлений! Я бы никогда в жизни не позволил себе такого литературного жеста.

— Так или иначе, но здесь тебе будет скучно, — сказал я.

— Скучно? — Он наклонился, поднял с дороги камешек, замахнулся, и камешек просвистел в воздухе. — Слушай! Я так думаю: скучать могут только пропащие люди. Мало ли дел? Пойду, например, в бухгалтерию и буду на арифмометре трудодни подсчитывать. Или в библиотеку заберусь — порядок наводить. Я еще с прошлого лета помню, что там творится! Как так — будет скучно? Глупости!

«Какой романтик! — думал я про себя. — Все мечется, бросается из стороны в сторону, а что толку? Один шум. Беспокойная, поэтическая душа. Как будто учетчица в кооперативном хозяйстве без него трудодни не подсчитает. А в библиотеке есть библиотекарь. Что ты лезешь, куда тебя не просят? Другое дело, если бы сказали: нам нужны помощники. Тогда и я бы пошел».

Так я думал, но возражать Радану не стал. Я вообще не люблю возражать. Уже тогда я был человеком уравновешенным и спокойным. Шагая рядом с приятелем, я поглядывал по сторонам: не видно ли где-нибудь Теменужки с ее двумя козами. Я был уверен, что она очень обрадуется, когда увидит меня.

— А знаешь, что самое интересное? — спросил меня Радан.

Я попытался угадать, что для него самое интересное, и тут же отказался от этой попытки. Он интересовался всем. Мне пришлось бы перечислять не меньше тысячи разных вещей.

— На днях сюда приезжает геологическая экспедиция. Понял? Со мной в автобусе ехали двое инженеров с медного рудника. Я от них узнал.

— Это хорошо, — сказал я. — Будут искать новые месторождения. А ты-то что волнуешься?

— Как — что? — Он так и уставился на меня. — Ты еще спрашиваешь? Чудак! Пойду к начальнику экспедиции и попрошусь в подсобные рабочие. Знаешь, как интересно в исследовательской экспедиции участвовать? Воду буду носить, грязь с инструмента счищать, все что угодно делать, на все согласен. Эх, только бы взяли!

Я слушал его и думал: «Вот он любой ценой хочет стать геологом. А я? Куда мне поступать на будущий год? На юридический? Но как же я поступлю на юридический, если я не испытываю никакого влечения к этим наукам? И правда, куда же мне идти, кем я стану?» Я посмотрел на приятеля и первый раз в жизни ему позавидовал.

Мы шли по узкой тропинке, петлявшей в кустарнике. Слева за глубоким, с обрывистыми берегами оврагом начинался бесконечный мрачный лес. А перед нами поднималась плешивая макушка низкого холма, заросшего орешником, ежевикой и папоротником.

И здесь, на повороте, мы встретились с Теменужкой.

Как описать вам эту встречу? Если бы я не был человеком сухим и прозаическим, я тронул бы ваши сердца какими-нибудь лирическими словами. Я знаю эти слова, но мне не пристало заниматься поэтическими излияниями.

Увидев нас, она остановилась. Остановились и две ее козы. В одной руке она держала тонкую веточку, в другой — корзинку из ивовых прутьев. Волосы она украсила ромашками, и это очень шло к ее смуглому личику, белой блузке и к ее глазам, усеянным золотыми точечками.

Несколько секунд мы стояли молча и смотрели друг на друга.

— Это что ж, Теменужка? — завопил Радан. Он уперся руками в бока и от удивления прищелкнул языком. — Ты смотри-ка, смотри! Какая красавица выросла, ух ты!

И я увидел, как он подошел к ней и самым бесцеремонным образом вытащил у нее из волос одну ромашку. Да, да, он так и сделал, а потом воткнул цветок в петельку своей выгоревшей рубашки.

В этом проявилась его поэтическая натура, и я не должен был на него сердиться. Да к тому же мы были приятелями, сидели с ним на одной парте.

— Ну, здравствуй, — сказал он девушке, залившейся горячей краской. — А эти две красотки — твои?

— Мои, — прошептала Теменужка.

Он наклонился, пощупал вымя у одной из коз, как будто был знатоком в этих делах, и покачал головой.

— Полно молока, — сказал он. — Браво! Скажи баю Димо, что сегодня вечером я приду к нему в гости. Мисочку молока выдашь?

— Почему же нет? — засмеялась Теменужка.

— Тогда давай свою корзинку и пошли.

Я стоял в стороне. Я был уверен, что она мне улыбнется. Но она прошла мимо, даже не взглянув на меня. Наклонив голову, с улыбкой, притаившейся в уголках губ, она внимательно слушала болтовню Радана.

Я пошел за ними.

Не знаю, что со мной случилось, но с того дня я как будто потерял аппетит, а вечерами долго вертелся в постели и засыпал только к полуночи. Должен вам сказать, что я никогда не испытывал влечения к астрономической науке, но в эти ночи я терпеливо всматривался в небо, глядел на звезды, разыскивал знакомые мне по названиям созвездия и не замечал, как пролетают ночные часы. В библиотеке я нашел популярную книгу по астрономии и, чтобы спокойно читать ее, перебрался в ту часть чердака, где, как я вам уже говорил, была ссыпана прошлогодняя кукуруза. Здесь пахло сухими початками, мышами и пылью, свет проникал только в узкие щели между досками фронтона, но зато было уютно и никто не мог меня там увидеть. Я раздобыл циркуль, линейку, цветные карандаши и усердно вычерчивал карту звездного неба. И думал: вот сегодня вечером она будет доставать воду из колодца и увидит меня, непременно меня увидит. Я буду расхаживать у плетня, погруженный в размышления, а она спросит: «Что ты сегодня делал? Почему ты не пошел к Оброчищу? Я целый день была одна со своими козами». — «О, — скажу я и устало приглажу волосы. — Я только что кончил звездную карту. Звездную карту северного полушария. Это отняло у меня все время». Она посмотрит на меня, и в глазах ее сверкнет восхищение. Посмотрит и скажет: «На небе много звезд. Какая из них самая прекрасная?» А я усмехнусь: «Выбери себе одну, и она будет прелестнее всех!»

Так я представлял себе все это. Но из карты ничего не вышло. Я никогда не испытывал влечения к разным там эллипсам и параболам. Я не любил математику.

Стало смеркаться, и я снова надел трикотажную рубашку. Причесался на пробор и стал ждать. Какими долгими были эти минуты! Мне они казались часами.

Наконец калитка у бая Димо скрипнула, и сердце у меня дрогнуло от радости. Я бросился к плетню. Но не успел я добежать до него, в душу мне хлынул холод, и я застыл на месте как вкопанный.