Такси заказывали

У Светы не было слов. Между тем время подходило к семи — скоро должен начаться спектакль.

У нас третий ряд, центр, билеты по шестьсот рублей, но это того стоит. Я уже видела спектакль три раза. Боюсь, что ты тоже заболеешь, когда посмотришь…

С толпой разодетого в пух и прах люда они влились в теплый и залитый светом вестибюль, Маша уверенно прокладывала себе дорогу к гардеробу.

Сейчас еще и бинокль возьмем, тогда можно будет рассмотреть каждую морщинку, каждую ресничку…

Он что, старый? И вообще, кого ты имеешь в виду?

Они разделись, взяли бинокль, и Маша купила программку. Открыла ее и, ткнув пальцем, прошептала:

— Вот смотри, кто сегодня играет. Видишь?

Света взглянула и обомлела: главную роль в сегодняшнем спектакле исполняет известный и любимый всеми артист. Ее даже пот прошиб от ужаса и удивления одновременно — Маша Пузырева влюбилась в самого Юрия Могилевского!

Послушай, но это же кумир моей мамы, она им просто бредит… Но ты-то, Маша! Ты же годишься ему в дочери, если не во внучки!

Вот поэтому и приходится пользоваться мамиными платьями…

И только сейчас Света, оглушенная театром, огромным количеством людей в фойе и всем тем, что она только что узнала, рассмотрела подружку. На Маше было черное до пят вечернее платье с блестками. На шее болтались агатовые бусы, а в ушах — длинные, почти до плеч, сверкающие серьги. На голове — начес, намертво схваченный лаком для волос.

— Ты чего меня так разглядываешь?

А что, прикажешь подниматься на сцену в джинсах и свитере? А на ногах — навороченные ботинки на платформе? Да я просто чувствую, что ему нравятся женственные девушки, с серьгами в ушах, с бусами, черт бы их побрал, гремят, как цепи… Все, пойдем, а то, как в прошлый раз, займут мое место…

Представляешь, с галерки прискакали, уселись на мое место да еще и сходить не собираются… Уф, жарко…

Свете начало казаться, что все, что с ней сейчас происходит, — сон. Что так не бывает — Машка влюбилась в известного актера, кумира многих взрослых женщин, красавца мужчину Юрия Могилевского.

Погас свет. Начался спектакль. На сцене, украшенной рождественской елкой, появилась главная героиня — ее играла красивая рыженькая, как белочка, Пименова. Могилевский называл ее птичкой и был очень нежен с ней. Внезапно Света услышала всхлипывания. Повернувшись, она увидела рыдающую Машу. Бинокль лежал у нее на коленях поверх хрусткого целлофана, под которым доживали свои последние часы двадцать семь розовых роз… "Господи, как же ей повезло, что она играет с ним в одном спектакле", — хлюпала она, содрогаясь всем телом. "Бедняжка, ее надо спасать, — подумала Света, до которой постепенно начал доходить весь абсурд ситуации. — И без Горностаева тут не обойтись". Но самое невероятное ожидало ее в конце спектакля, когда, выбрав наиболее удобный момент, под бурные аплодисменты зрителей Маша кинулась вручать своему "любимому" огромный букет роз. Нелепая в длинном мамином платье, подол которого волочился по полу, несмотря на высокие каблуки, цокая неимоверно громко металлическими набойками, Маша кинулась к Юрию Могилевскому с букетом и чуть не сбила его с ног. Свете было стыдно за подругу и одновременно жалко: ну и угораздило же ее так влюбиться! Вдруг зал притих — знаменитый артист, трогательно приобняв Машу, поцеловал ее в щеку. Раскрасневшаяся Маша вернулась на место, а зал еще долго хлопал — зрители восприняли ее жест как достойное продолжение спектакля.

Теперь ты понимаешь, что он тоже немного любит меня, — услышала она прерывистый от волнения голос Маши. — А ты говоришь…

Глава 2

Авитаминоз, или ЛЮБОВЬ — СТРАШНАЯ США

Сергей Горностаев несколько раз порывался подняться к Маше и поговорить по душам. Но время шло, в подъезде, где он мерз уже почти два часа, стало совсем темно, а он так и не решился на выяснение отношений. С каждой минутой ему становилось все более не по себе, когда он спрашивал, зачем он здесь и что может дать ему это "дежурство". Получалось, что ничего. Во-первых, он изначально, как оказалось, выбрал неудачный пост наблюдения — надо было устроить засаду непосредственно перед квартирой Пузыревых. Во-вторых, до конца выяснить, кого именно он видел тогда возле лифта — Свету или похожую на нее девочку. Но звонить Дронову второй раз он тоже не решился ("Подумает еще, что меня заинтересовала его Светка!"). Вот и получалось, что его план не сработал и что он попусту потратил время, да еще и замерз.

Как только он пришел к такому выводу (а на часах было уже почти десять!), внизу хлопнула дверь, и к лифту подбежала та самая "норковая дама" в черной шляпе. Только теперь в ее руках было два торта. Во всяком случае, он видел две поставленные одна на другую и перетянутые бечевкой коробки, в которых продаются торты. Послышался характерный утробный гул — дама вызвала лифт. Минута — и она вместе со своими тортами стала подниматься наверх. "Вот жизнь, — подумал не без зависти продрогший до костей Сергей, — одно сплошное удовольствие!"

Понимая, что в такой поздний час уж тем более ничего не добьется, если будет и дальше сидеть в своем укрытии, дожидаясь неизвестно чего, он вышел из подъезда и тут же, к своему удивлению, увидел такси. Желтая машина стояла прямо перед ним. Пассажирка показалась ему знакомой — неужели начались галлюцинации и он повсюду теперь будет видеть Свету Конобееву? Что за наваждение? Между тем водитель такси осматривал колеса. Сергей, пользуясь моментом, достал из кармана тулупа блокнот, карандаш и быстро записал номер машины. На всякий случай. "Показалось", — услышал он голос водителя, после чего тот вернулся на свое место, завел мотор, и машина выехала со двора. Горностаев, который все это время стоял в тени и наблюдал за пассажиркой, готов был поклясться, что это была все же Светка. "Ну и денек, — думал он, перебегая пустынный в этот поздний час двор и направляясь уже к своему дому. — Если так пойдет и дальше, то я или схвачу воспаление легких, или вынужден буду пойти на крайние меры, чтобы выяснить все, что творится с Машкой". Под крайними мерами он подразумевал прямой, пусть и с унижениями для себя, разговор с ней.

Вернувшись домой, Сергей застал отца мрачнее тучи. Думая, что недовольство это вызвано его долгим отсутствием, он успокоился, как только услышал:

Привет, как дела?

Да никак, — честно признался он.

Вот и у меня никак, — ответил ему отец.

— Что-нибудь случилось? Горностаев-старший шумно вздохнул:

— Должны были взять человека на Тверском с информацией о теракте, но опять сорвалось, он не пришел. Испугался, наверное…

Отец редко посвящал Сергея в свои дела, но сегодня вот разоткровенничался. Сергей очень любил отца и сейчас смотрел на него с восхищением и гордостью. Между тем Олег Васильевич, словно очнувшись от невеселых дум, попросил Сергея подробнее рассказать о своем "дежурстве".

— Ты рассказывай, а я разогрею ужин.

Я же вижу, как ты замерз, вон нос какой красный…

А где мама?

Она ждала тебя, а потом я уговорил ее лечь спать и пообещал, что покормлю тебя сам. Иди мой руки и приходи — потолкуем.

Дронов же весь оставшийся вечер названивал на Светин сотовый телефон, и все безрезультатно. Как он теперь понимал Горностаева! Переживая такое положение вещей, он позвонил Никитке Пузыреву:

Пузырек, как дела? Что нового? Как сестра?

Что-то слишком много вопросов ты мне задаешь, — с набитым ртом пробубнил Никита. — Тебя что конкретно интересует: мои дела, моя сестра или что у меня нового?

Меня интересует все.

Тогда приходи, и я расскажу. Вернее, покажу…

И Сашка заявился к Пузыревым. Дверь ему открыл сам Никитка. Он по-прежнему жевал.

— Проходи, Дрон. Родители ушли в гости, а мне в качестве откупного оставили голубцы и пирог с яблоками. Собственно, я заэтим тебя и пригласил — поужинай со мной за компанию.

— А где Маша?

Спит, — таинственно улыбаясь, проговорил он, помогая Дронову снять куртку и ухаживая за ним, как за самым настоящим гостем. — Скоро проснется…

Да что же это она у тебя все спит да спит?

Авитаминоз! — развел Никита руками. — Девочке надо есть побольше витаминов… Хочешь посмотреть, как она спит?

Пузырь, ты что, того? — Сашка, покраснев, покрутил пальцем у виска.

Тут Никитка проворно вытащил из кармана пластмассовый пузырек и сунул его прямо под нос обалдевшему Сашке:

Видал?

Что это?

Масленка! Я нашел ее на обувной полке. Нашел и заинтересовался. Спрашивается, что делать масленке с машинным маслом на обувной полке? Думал-думал, смотрел по сторонам, пока не понял, что самое вероятное место в прихожей, где можно ее использовать, это, как ни странно, дверные петли! Пойдем, я покажу тебе, как они жирно блестят, не говоря уже о том, что, когда открываешь двери, ничего не слышно…

Ну и что? Обычные дела…

В том-то и дело, что необычные, и ты сейчас это поймешь.

Никитка, не дав Дронову опомниться, потащил его за собой в Машкину спальню и приоткрыл дверь. Сашка увидел спящую на диване и укрытую почти полностью Машу.

Ну как тебе наша Маша? — прошептал Никита, толкая Дронова вперед. — Да ты проходи, она все равно ничего не слышит… Крепко спит!

Пузырь, ты точно спятил!

Но в спальне действительно было что-то не так. Только спустя некоторое время до Сашки дошло, что именно его так насторожило: Машка не дышала! И как бы в доказательство Никитка приподнял плед — под ним оказались одни примятые подушки, а вместо Машкиной головы — футбольный мяч, прикрытый париком.

Теперь понял, кто смазывал петли? Машки дома нет! И так каждый вечер…

Вот черт! А что же ты нам-то ничего не рассказал?! Видел Серый мается!

Но ведь она моя сестра, — ответил Никитка. — Она же мне ближе всех. Но как оказалось, мне она тоже не доверяет.

Так где она?

— Вот этого я точно не могу сказать. Она выскальзывает из дома в начале седьмого, а возвращается около десяти или даже позже.

Родители не знают?

Ты что! Конечно, нет!

Дронов чувствовал, что Никита что-то недоговаривает, но и настаивать, чтобы тот рассказал ему о своей сестре абсолютно все, тоже не имел права. И вдруг услышал:

Есть тут, правда, еще кое-что, но если Серый узнает, будет жуткий скандал!

Не понял…

Она деньги из кассы берет, — прошептал Никита и покраснел от мысли, что только что предал сестру.

Из какой кассы?

Ну, — замялся Никита, — из той, которую мы организовали из денег, которые нам присылает мать Соломона из Германии. Я понимаю, конечно, что там есть и ее часть, ведь она тоже участвовала в поисках клада Фаберже и имеет право на свою долю, причем немалую, но уж слишком крупные суммы она оттуда берет…

Горностаев, говоришь, ничего не знает?

Нет, конечно.

А где эти деньги лежат?

Да в штабе, где же еще им быть?! В сейфе, код которого знают все посвященные…

Дронову в свое время сообщили код, если срочно понадобятся для дела деньги, но поскольку главным в их агентстве был все же Горностаев, то и деньги всегда брал из сейфа и распределял именно он.

Я даже забыл код, — задумчиво протянул он.

А вот Машка, разбуди ее хоть среди ночи, скажет его без запинки. Они, девчонки, до денег знаешь какие падкие?

Значит, то, что Горностаев говорил о возможном шантаже может быть правдой?

Может, конечно. Но уж больно довольный у Машки вид, когда она возвращается ОТТУДА.

Откуда?

А я почем знаю? И еще. Она заранее заказывает такси, я так думаю — и туда, и обратно. Потому что заметил желтые машины, отъезжающие со двора как раз за несколько минут до ее появления.

Слушай, Пузырь, и ты, зная все это, молчишь и ничего не рассказываешь Сергею? Да знаешь, кто ты после этого?

В это время за дверью раздался тихий шорох и едва различимый звон ключей. Друзья и не заметили, как маленькая стрелка часов на стене в кухне подошла к десяти. Машке пора было "просыпаться". Пока они говорили, были съедены не только голубцы и пирог, но и вчерашние блины, которые Пузырек выставил на стол, предварительно полив их сгущенным молоком.

— Значит, так, — прошептал Никита, прикладывая указательный палец к губам. — Сиди и пей чай, а она сейчас откроет дверь, проскользнет в свою комнату, там разденется, затем умоется (хотя непонятно, зачем ей так долго мыться!) и лишь после этого в пижаме вплывет на кухню. Эту ее фишку я знаю.

Представляю, как же она удивится, когда увидит тебя!

И действительно все вышло так, как сказал Никита. Машка появилась на кухне спустя четверть часа в белой с желтыми цыплятами пижаме и с распущенными волосами. Самое удивительное, что вид у нее на самом деле был заспанный. Она, замерев на пороге кухни, зевнула, но, увидев сидящего за столом с блином в руке Дронова, так и осталась стоять с открытым ртом. И только несколько капель (следы ее умывания) сверкали в ее распущенных волосах… Очнувшись, Маша кинулась в свою комнату и вернулась уже в халате.

— Никита, ты что, предупредить не мог, что не один? — накинулась она на брата.

Дронов, наблюдая эту картину, вдруг поймал себя на мысли, что видит перед собой не настоящую Машу — веселую и добрую, готовую всегда прийти на помощь и пожертвовать ради друзей и близких чуть ли не своей жизнью, а оборотня. Это была не Маша, а какая-то фурия, злая и непредсказуемая. Прав был Горностаев, подумал он в который уже раз, с ней творится что-то неладное.

— Маша, да ты не кипятись. — Саша встал и, чувствуя себя явно не в своей тарелке, направился к выходу. — Я не знал, что ты не хочешь меня видеть… — Он остановился.

Маша молча смотрела на него блестящими глазами. Она тоже волновалась, вот только причину пока никто не знал…

— Да и вообще, по-моему, ты никого из нас не хочешь видеть. Спокойной ночи. Проводи меня, Никита…

И друзья в молчании удалились в прихожую. Дронов до последнего, пока обувался и надевал куртку, надеялся, что Маша бросится просить у него прощения, но нет, ничего такого не произошло. Она затаилась на кухне и, похоже, не мучилась угрызениями совести. Дронов ушел от Пузыревых с тяжелым сердцем.

Вернувшись домой, он позвонил Свете, хотел спросить ее, что все это значит и почему она отключала телефон, как вдруг она сама, не давая ему произнести ни слова, сказала:

Я нарочно отключила телефон. Завтра приду на репетицию и все тебе расскажу.

Ты что, не можешь разговаривать?

Это не телефонный разговор.

Это как-то связано с Машкой?

Спокойной ночи, Саша.

И все, ни тебе объяснений, ни тепла в голосе. Но он почему-то все равно не злился на Свету.

Дронов бросил трубку и понял, что любовь — страшная сила.

Маша в ту ночь долго не могла уснуть. — Ей казалось, что в комнате она не одна, что рядом в кресле сидит ее любимый Юрий Могилевский и, прижимая букет роз, обращаясь к ней, к Маше, зовет ее не иначе как "птичка моя". Да, ей хотелось сыграть роль главной героини из вчерашнего спектакля, чтобы хотя бы изредка находиться рядом с ним. Чувство, которое она считала настоящей любовью, охватило ее, когда родители взяли ее в театр драмы и комедии именно на эту пьесу. Это случилось почти месяц назад, но с тех пор Маша постоянно думала о Могилевском. Что бы она ни делала, где бы ни находилась, мысли ее были там, на сцене, рядом с ним. Она и без того мечтала быть актрисой, а уж теперь, когда влюбилась в актера, сам Бог, что называется, благословлял ее на сцену.

Но до этого еще так далеко, и что делать, как приблизиться к своей любви, она не знала. У Могилевского было много поклонниц, она об этом читала. У такого красивого, с благородной внешностью, мужчины просто не может не быть поклонниц, но все они, как правило, взрослые, зрелые женщины. А что же делать таким, как она? Страдать потихоньку, не имея права даже написать записку или сделать своему кумиру подарок? Цветы — это, конечно, хорошо. Но они рано или поздно завянут. Да и вообще, у Юрия наверняка есть жена, дети, словом, семья. И Маша умирала от тоски, стоило ей представить, как Могилевский, возвращаясь со спектакля с охапкой цветов в машине, заходит к себе домой, где его встречает жена уже с полным ведром воды, куда небрежно бросает все цветы. Ведь их — полон дом! Куда ни посмотри — всюду одни цветы. Впору открывать цветочный магазин. И вся красота этих роз и гвоздик, орхидей и лилий принадлежит его жене, счастливице. Вот в такие минуты Маша плакала, уткнувшись в свою подушку. А наутро, когда ее комната наполнялась серо-голубым зимним светом, льющимся с улицы в окно, и впереди ее ждал день без спектакля (так она называла дни, когда Могилевский не играл), слезы сами текли из глаз, и ровным счетом ничего не хотелось делать. Она понимала, что Горностаев, ее дружок, с которым она провела свои детские годы, страдает. Но он просто мерк по сравнению с Юрием Могилевским — он не обладал его изысканными манерами, роскошной шевелюрой. Кроме того, Сережа Горностаев был обыкновенным мальчиком, школьником, помешанным на своем детективном агентстве. И что он мог смыслить во взрослой любви, которую испытывала Маша? Правильно говорят, что мальчишки развиваются с опозданием в несколько лет. Когда Горностаев станет таким же взрослым и красивым (а в душе она не сомневалась, что Серега вырастет в красавца мужчину), Маша уже давно будет замужем за Могилевским и даже, может быть, родит ему двоих, а то и троих детей! Но как же долго придется ждать, пока Юрий обратит на нее внимание! От этих невеселых мыслей она и раскисала на глазах своих друзей. Мало того, этими размышлениями она отравляла себе жизнь и не могла сосредоточиться не то что на спектакле, в котором играла главную роль Золушки, но и на учебе. А ведь близился конец полугодия, надо было позаботиться об оценках. Вот встретятся они с Могилевским, а он возьми и спроси ее: как ты учишься, Маша? Хотя нет, лучше так: как ты учишься, моя маленькая щебетунья-птичка? И что ответит ему птичка, у которой двадцать "хвостов" и одни двойки и тройки? Вот где будет по-настоящему стыдно. Но когда произойдет эта встреча? Когда?