Искатель. 1971. Выпуск №4

Ненавижу я людей, которые любят всех обо всем расспрашивать. Есть профессии, где без этого не обойтись, но, мне думается, продавщицы цветочных магазинов не относятся к людям таких профессий. И что это со мной все разговаривают о мертвых?

— Никто не умер, — сухо сказал я. — С чего вы взяли?

— Я только спросила, — ответила девушка. — Такие цветы покупают чаще всего для похорон…

— Гм… Я не знал, что в цветах есть такое четкое разграничение функций. Мне нужны цветы для молодой дамы. Живой. Живой и здоровой.

— Так бы сразу и говорили, — улыбнулась девушка. — Тогда я сделаю букет из гладиолусов…

— Делайте из чего хотите, — сказал я. — Только чтобы букет был красивым и чтобы я получил его до наступления ночи…

Букет действительно вышел красивый. И большой. Правда, я боялся, что кто-нибудь из коллег может увидеть меня на вокзале с этой флорой, которую я прижимал к груди, как маленького ребенка. Как бы там ни было, но профессиональная ловкость помогла мне проскользнуть в вагон и прибыть в Перник инкогнито. Тут, однако, меня ожидало новое испытание.

— Ее нет, — сказала хозяйка, удивленно разглядывая букет, завернутый в целлофан.

— Где же она?

— Не знаю. Она ничего не говорила. Если ее в школе нет, значит, наверное, поехала в Софию к матери.

— Ладно, — сказал я. — Пойду в школу. А если она тем временем вернется, скажите, что ее хотел видеть Антонов и что он зайдет еще раз. Кстати, где школа?

Хозяйка охотно и толково объяснила мне, как пройти к школе, все еще удивленно разглядывая букет. Можно подумать, что она впервые видит гладиолусы.

Моей знакомой не было и в школе. Повторная проверка показала, что домой она не возвращалась. Самым правильным было бы отправиться в обратный путь. Хорошо, а цветы? Одна мысль, что мне придется опять ехать в поезде и трамваях с этим огромным сентиментальным букетом, приводила меня в ужас. Можно было бы, конечно, швырнуть его в урну. Но это показалось мне проявлением малодушия. Этот букет принадлежал не мне. Он принадлежал ей — в этом вся загвоздка!

Я зашел в кафе, сел у окна и, не отрываясь, смотрел на улицу, ведущую к вокзалу. Молодые люди, сидевшие за столиком напротив, глядели на меня не без злорадства: «Ждет, дуралей, а она не идет». Я встал и вышел из кафе, прошелся еще раз по улицам, делая вид, будто внимательно изучаю город — славный центр героического шахтерского края. Но всю картину портил букет: кто же изучает шахтерский край с букетом гладиолусов в руке?

Настало время обеда, и это несколько облегчило мое положение. Я зашел в ресторан и хотел было сдать цветы в гардероб, но оказалось, что их некуда положить. Итак, букет стоял передо мной на столе. И опять-таки на меня были обращены многозначительные взгляды и полуулыбки, тем более откровенные, что сидел я там порядочно времени. Нужно было снова изменить место моей дислокации. Третья проверка в доме — и третья неудача. После этого снова прогулка по улицам и изучение шахтерского края. Я уверен, что весь город меня запомнил. «Этот, с букетом», — говорили они, наверное, когда речь заходила обо мне. Милиционер на площади не раз провожал меня подозрительным взглядом.

Начало темнеть. Ночь даст прибежище страдальцу! А главное, укроет букет от косых взглядов. Более того, для прогулок туда-сюда я выбрал самую темную улицу в городе. После последней безрезультатной проверки в доме вышеупомянутой особы я решил наконец пойти на вокзал.

Вокзал был ярко освещен. Только что подошел поезд, и люди высыпали на привокзальную площадь. Я поискал глазами укромное местечко, где я мог бы пересидеть до его отправления, как вдруг услышал знакомый голос:

— Боже мой, Петр!

— Да, — подтвердил я. — Это я.

— Бедненький! Ты здесь давно?

— Да нет, с утра.

Тут моя знакомая заметила, что у меня заняты руки.

— Какие красивые цветы… — сказала она, хотя букет походил сейчас скорее на веник.

— Это тебе, — сказал я торжественно.

Знакомая была, очевидно, растрогана, хотя и не показала виду, за что я ей сердечно благодарен. Она никак не могла поверить, что я здесь, рядом с ней, на перникском вокзале. И это было вполне обоснованно: с тех пор как я пообещал ей, что приеду через день-другой, прошло несколько месяцев.

Посовещавшись, мы решили, что можем пообедать в ресторане. Обратный путь был для меня маленьким триумфом. Я уже не избегал освещенных мест и взглядов туземцев. Напротив! Смотрите сколько угодно. Встреча, как видите, состоялась.

Да, встреча состоялась. Удовлетворенно отметив это про себя, я взглянул в окно. Темнеет. А у меня еще столько дел. Я посмотрел на часы, поднялся, надел плащ и натянул на глаза шляпу, чтобы все знали, что меня ждут серьезные намерения, а не сентиментальная экскурсия в прошлое.

Я ступил на другой путь, который именовался «Танев».

ГЛАВА 3

Выбравшись из густой толпы на улицу Георгия Димитрова, я оказался наконец на площади перед мавзолеем. Когда-то здесь была тесная улочка, отделявшая городской парк от дворцового. Потом за крутым поворотом глазам открывался известный бульвар Царя-Освободителя, начинавшийся рестораном «Элита», традиционным блюдом которого был жареный поросенок. Это заведение так и осталось для меня манящей загадкой, поскольку мне никогда не посчастливилось заглянуть за двери с окошечками — они всегда были закрыты белыми занавесками.

Далее шли кафе-кондитерские, витрины которых были открыты для взглядов прохожих. Только благодаря этому кафе имели посетителей, потому что многие приходили сюда для того, чтобы, как говорится, себя показать и других посмотреть. На расстоянии метров двухсот друг от друга находились четыре самые шикарные кондитерские города: «Болгария», потом «Савой», «София» и напротив них — «Царь-Освободитель». За витринами этих заведений, словно в четырех громадных аквариумах, собирались самые богатые жители этого города. Или самые известные. В «Болгарии» перед чашечками с турецким кофе вели свои бесконечные разговоры политиканы и аферисты. Тут же обычно находились и иностранные гости, привносившие определенную экзотику в атмосферу местных сплетен. Гостями чаще всего были некогда известные, а ныне забытые артисты и шпионы всех мастей, путешествующие по Востоку в качестве «лекторов». Когда на входной двери в учительскую кассу[5] появлялось объявление «Вход свободный», юношеское любопытство увлекало меня туда — послушать кого-нибудь из этих «лекторов». Слышал я одного американского «мыслителя», распинавшегося о «Христианской науке, или Пути к спасению». В другой раз отставной полковник Интеллидженс сервис очень увлекательно рассказывал о «Джоне Мильтоне, или Тоске о потерянном рае», имея, наверное, в виду утраченное английское влияние на Востоке.

Публика в «Савое» была еще более пестрой. Сюда ходили преимущественно женщины. Они сидели в небрежно-элегантных позах. Их ноги в блестящих оранжевых чулках были, казалось, вылиты из меди и тщательно отполированы. Вместо лиц у них были белые маски — в то время пудру не экономили. И на этом мучном фоне выделялись кричаще-красные губы, вырисованные непременно в форме сердца, а-ля Марта Эггерт. В следующем аквариуме — в «Софии» — было три этажа. Его завсегдатаями были маменькины сынки и дочки, здесь был оркестр, здесь танцевали.

В «Царе-Освободителе» собирались писатели, художники и другие интеллектуалы, многие из которых с утра занимались добыванием денег на единственную чашечку кофе, которую они потом и смаковали целый день.

На бульваре всегда царило какое-то нервное оживление. Парни и девушки двигались двумя встречными потоками, критически оглядывая друг друга. Слышались отдельные реплики: «Где будете вечером?», «Дай пятерку до завтра», «Подбрось мелочишку». В толпе шмыгали мальчишки — продавцы газет, крича до хрипоты: «Новая победа Роммеля!», «Самоубийство двух влюбленных на Горнобанском шоссе!», «С завтрашнего дня новые цены на масло и сахар!» А мимо мчались «мерседесы» нуворишей и серо-зеленые «опели» немецких офицеров.

Я свернул на улицу Раковского, удивляясь, почему это на меня повеяло прошлым. Причина скорее всего крылась в том, что я шел на встречу с одним из героев этого прошлого — с неким Лазарем Таневым. Я догадывался, что увижу отнюдь не лощеного денди. С ним наверняка произошли такие же перемены, как с заведением, мимо которого я как раз проходил: некогда здесь находился фешенебельный «Максим-бар», а теперь тут, наверное, обыкновенная столовая для служащих.

Сумерки сгущались. Я шел среди молодежи, которой сейчас было не до переменчивой судьбы улиц. К моим воспоминаниям о прошлом прибавились неприятности сегодняшнего дня. На сердце было тяжело, как ученику, который идет в школу, не приготовив урока. Танев, безусловно, хитрая лиса, а я иду к нему, не зная как следует, в чем он сильнее, а где может и поскользнуться. Такие импровизированные встречи обычно не дают желаемых результатов: вместо того чтобы заставить человека раскрыться, ты можешь его преждевременно спугнуть, и он будет увиливать, юлить и маскироваться. Но, на беду, другого выхода у меня сейчас нет. Когда в меню есть одна тушеная фасоль, бессмысленно заказывать индейку с каштанами.

Он жил в старом солидном четырехэтажном доме недалеко от центра и занимал квартиру в бельэтаже. К тому же его окружали женщины, о чем свидетельствовала табличка на двери:

Лазарь Танев — звонить 1 раз

Вера Танева — звонить 2 раза

Мими Петрова — звонить 3 раза.

В соответствии с этим звоню один раз и, ожидая, разглядываю выключатель. Он старомодный, но вполне исправный. Опасности стать жертвой электрического тока нет. Зато есть другая опасность — на лестнице сильно сквозит. Это заставляет меня вторично нажать на кнопку. Ну-ка поторапливайтесь, господин Танев.

Танев, однако, отнюдь не торопился. Странно. Он как будто мне ничего не должен. Разве что объяснить несколько деталей. А вот ведь не открывает.

«Нестрашно, — сказал я себе, — будем действовать по порядку номеров». И снова позвонил, теперь уже два раза. Через несколько секунд послышался четкий стук женских каблуков, щелкнул замок, и на пороге появилась красивая молодая женщина.

— Товарищ Танева?

Женщина кивнула и несколько испуганно оглядела меня. Не потому ли, что свет на лестнице погас и в темноте мое лицо показалось ей подозрительным? Я постарался успокоить ее, показав свое удостоверение.

— Мне нужна маленькая справка…

— А именно?

— Нельзя ли войти в квартиру?

— Почему же? Прошу вас!

Женщина отступила, давая мне пройти, причем лицо ее не выражало особого удовольствия от встречи со мной. Я машинально коснулся своих щек. Борода еще не выросла. Интересно, чем я не понравился этой даме?

Вошли в просторный холл, часть его отгорожена оливково-зеленой портьерой. Помещение было забито дорогой и громоздкой мебелью 30-х годов. Полировка, которая в свое время тоже была оливково-зеленого цвета, теперь стала какой-то неопределенной. Люстра под высоким потолком покрыта густым слоем пыли. В углу под громадным красным абажуром тускло мерцала лампа. На стенах висели два больших альпийских пейзажа с удивительно красными глетчерами. Пошлость и безвкусица одновременно. В конце холла приоткрыта дверь, видно ярко освещенную комнату. Хозяйка проводила меня именно туда. Холл и светлую комнату разделяла только дверь, но, переступив порог, человек попадал из одной климатической зоны в другую. И причина не только в том, что комнату хорошо прогревал электрокамин. Стены выкрашены в приятный светло-зеленый цвет. На одной стене под стеклом репродукции — подсолнухи, которые, если верить подписи под картиной и моим познаниям в изобразительном искусстве, принадлежат кисти Ван-Гога. Низкий шкаф, кровать, маленький письменный стол и четыре табуретки — все из светлого дерева. Здесь чисто, приветливо, свободно дышится.

На письменном столе громадный букет белых хризантем, раскрытые книжки. В пепельнице дымит сигарета.

Я попытался пошутить, чтобы снять напряженность:

— Только сел человек поработать, а тут заявляется какой-то болван и мешает… Не так ли?

Танева слабо улыбнулась, и я почувствовал, что лед начинает таять.

— Да, именно так. Исключая, конечно, сильные эпитеты.

Заметив, что я заинтересованно разглядываю обстановку, она добавила:

— Если вам нравится, могу дать адрес магазина.

— Мне нравится. Кроме табуреток.

— А табуретки нет? Почему? Обивка довольно приятная.

— Про обивку я не говорю. Но что это вообще за штука — табуретка? Нет спинки, не на что опереться…

— Зато занимает меньше места и, самое главное, дешевле.

— Дешевле всего, — сказал я, — сидеть по-турецки на полу.

— Наоборот, это страшно дорого, — снова улыбнулась Танева. — Тогда нужно иметь мягкий ковер. — При этих словах она взяла сигарету из пепельницы и поспешила к двери: — Извините, я на минутку… Поставлю воду…

Оставшись в одиночестве, я подошел к письменному столу, заглянул в раскрытые книги и потом сел на эту жуткую конструкцию, которая именуется табуреткой. Да-а. Читают люди. И не что-нибудь — книги по медицине. Как и я когда-то. Не помню, говорил ли я вам, но после футбола и скрипки медицина была моей третьей страстью, И чуть не стала моей профессией.

— Я хочу изучать медицину, — заявил я, когда мне предложили заниматься криминалистикой..

Тот, кто разговаривал со мной, внимательно взглянул мне в глаза:

— Почему именно медициной?

— Хочу лечить людей… Хочу приносить им пользу…

— В таком случае все в порядке: у нас тоже будете приносить пользу и лечить.

— Вы занимаетесь преступностью, — возразил я неуверенно.

— Да. Как врачи — болезнями. Вы будете лечить не отдельных пациентов, а заботиться о гигиене всего общества. Вы будете оберегать его от опухолей преступности, а если опухоль окажется злокачественной, поможете ее удалить.

Его слова звучали недурно. Но медицина была мне дороже.

— Мне кажется, что вы не лечите, — смущенно проговорил я. — Вы скорее даете санкции.

— Хирург тоже дает санкции, что не мешает ему быть врачом, — улыбнулся тогда мой собеседник. — И в конце концов характер любой профессии зависит в определенной мере от того, кто как к ней относится. У нас еще много того, что оставило нам прошлое. Наши противники вооружены опытом и знаниями, которых не хватает, скажем, вам: они образцовые криминалисты, но буржуазного типа. А нам нужны криминалисты другого типа, не такие, которые занимались бы только тем, что расставляли опасные ловушки для преступников, а люди с новой моралью, пытающиеся «лечить».

Я попытался ему возражать, смутно ощущая, что отступаю.

— А можно будет, изучая медицину заочно, посещать практические занятия? — спросил я под конец, понимая, что мой вопрос равнозначен капитуляции.

— Какие могут быть возражения, — широко улыбнулся мне он. — Если у вас хватит времени и сил на оба дела, мы будем только рады…

Но в его улыбке было недоверие, которое я понял через несколько дней. На прощанье он поднялся из-за стола и сказал, пожимая мне руку:

— Лично я сомневаюсь, что вы станете медиком. Кажется, с этой минуты вопрос о вашей профессии решен. Окончательно и на всю жизнь. Но не забывайте никогда, что вы собирались стать врачом.

С тех пор прошло почти двадцать лет. Мне тогда тоже было почти двадцать. А когда человек слышит что-то важное для себя в таком возрасте, то запоминает надолго.

Итак, с третьей мечтой тоже ничего не вышло. Правда, заноза в сердце сидела очень долго. И до сих пор боль не утихла, нет-нет да и кольнет. Например, когда я вижу у кого-нибудь на столе раскрытые книги по медицине. В конце концов, может быть, все это к лучшему. Могло случиться у меня, как у Сиракова: а вдруг я стал бы посредственным врачом и всю жизнь мучился бы от мысли, что рядом работают гениальные хирурги, пересаживающие сердца и оживляющие мертвых десятки часов спустя после их смерти?

— Извините, — сказала Вера Танева, вернувшись в комнату с подносом в руках, — я приготовила чай. Выпьете стаканчик?

— Чай? — испугался я. — Я что, похож на больного?

Вера осторожно поставила поднос на стол.

— Вы пьете чай, только когда болеете?

— Должен признаться, что и тогда не пью. А впрочем, налейте. Советы врача надо выполнять. Вы врач, правда?

Вера утвердительно кивнула, наливая заварку из фарфорового чайника.

Первое впечатление не обмануло меня: она и впрямь хороша собой. Спокойное, открытое лицо. Ведет себя непринужденно, без кокетства. И все-таки ей далеко до Перника и, в частности, до одной жительницы этого города.

— Сколько сахару вам положить? — спросила Вера, подняв глаза.

Я заколебался. — Положите сколько хотите. Я говорил уже, что не имею в этой области никакого опыта. Куда отправился ваш дядя?

— Он мне не дядя, — ответила Вера, подавая чашку.

— Ну пусть не дядя, а родственник. Словом, Лазарь Танев.

— Полагаю, он в провинции.

Вера села к столу, размешала сахар в чашке и сделала несколько глотков с таким наслаждением, словно чай не только цветом, но и вкусом напоминал коньяк.

— Почему вы так считаете? — спросил я, механически помешивая ложечкой.

— Он говорил, что собирается в провинцию.

— И все-таки вы не уверены, а только полагаете…

Я, наверное, уже хорошо размешал сахар в своей чашке. Теперь я мог ее поставить на поднос и закурить.