КАЛИНОВ МОСТ

Игорь снова высунулся в окошко.

– Ну что, не оценили ребятки прозрачность намека. Дай-ка еще одну бутылочку.

Вторая бутылка повторила путь первой с небольшой погрешностью и упала уже совсем рядом с любителями «русского шансона». На этот раз результат не заставил себя ждать. Музыка стихла. Не просто стала играть потише, а умолкла вовсе. Движение за зеленью наоборот нарастило темп. Через несколько секунд на дорожке ведущей со двора к подъездам появился парень лет двадцати с небольшим. Довольно крепкий, оценил Игорь, но доза, которую в себя влил, явно покрепче будет.

– Эй! – парень задрал голову высоко вверх и посмотрел на окна. – Какой урод бутылку кинул?

Он обвел взглядом фасад и продолжил тираду. Причем на этот раз текст был не слишком цензурным. Человек воспитанный покраснел бы даже от союзов и междометий, которые перебивали поток отборного мата.

Олег дернулся к окну. Игорь выставил руку, останавливая.

– Дай-ка я с ним поговорю, – попытался прорваться к подоконнику Олег.

– Не надо, – бородатый отстранил его и прикрыл окошко. – Пусть покричит. Это из него злоба выходит. Сейчас оторвется и станет мягким и пушистым. А начнешь с ним препираться опять дракой кончится.

Игорь сел обратно на диванчик, взял со столика бутылку пива и, свернув пробку, сделал пару жадных глотков.

– Ты пойми. Тот кто орет и в морду бьет – это конкретная сила. Действие, на которое требуется противодействие. А бутылку из окна мог кто угодно кинуть: старик семидесятилетний, ребенок, женщина беременная. Да хоть господь бог. И с кем ему воевать? Вот сейчас он ждет, что появится враг. А враг не появится. И ему придется либо забыть, либо задуматься.

– Такие думать не умеют, – огрызнулся Олег. – И ничего им не объяснишь.

– Ой ли. Ты послушай, музыки то больше не слышно.

Игорь снова присосался к горлышку и долго со смаком заглатывал холодное пиво. Наконец оторвался, оставив в бутылке меньше половины и довольно крякнул.

– Пить молодежь не умеет. Хочет, а не может. Слаба физически. И заняться ей нечем. Потому как слаба морально. Вот и получается то, что получается. Это не плохо и не хорошо. Это данность. В этом даже есть некая система, равновесие. Есть мирные жители, которые терпят все это безобразие, есть уроды, которые это безобразие устраивают. И есть отморозки, которые кидают в уродов бутылкой. Главное не переступать грань и не превращаться из отморозков в ублюдков. Кстати, потом на улицу пойдем, бутылки надо будет подобрать, в урну выкинуть.

Сознание возвращалось постепенно. Сначала Люда почувствовала, что может что-то чувствовать. Потом поняла, что сидит. Позже стало ясно, что сидит на стуле со связанными за спиной руками.

– Проснулась, – сообщил поскрипывающий женский голос. – Слышь, зверь, очухалась краса твоя.

Где-то рядом послышались легкие шаги.

– Да ладно, – фыркнул мужской голос. – Где она прочухалась? В отключке.

– Ты со мной еще препираться будешь? – проворчала старуха.

Мужской голос показался смутно знакомым. Где она его слышала? Смутность развеялась и в голове возникло воспоминание. Люда вздрогнула.

– Смотри-ка, и вправду очнулась. Придуривается.

Люда молча открыла глаза. Напротив нее на табуреточке сидела ветхая бабка. Сколько ей лет Люда не смогла бы сказать точно. Но явно много. Рядом с ней стоял мужичок в камуфляже.

– Отпустите меня, – попросила Люда. – Зачем я вам?

– Для дела, – пояснила старуха.

Мужичок ухватил крепкими пальцами за подбородок и повернул ее лицом к себе. От его взгляда стало страшно. Люда почувствовала себя маленькой девочкой в темном лесу, полном зверья. Огромного и зубастого.

– Как ты здесь оказалась? – спросил мужик.

– Вы ж меня сюда и приволокли, разве нет? – Люда почувствовала, что еще мгновение и разревется.

Деваться было некуда. Если мужика она еще могла попробовать охмурить чисто по-женски и попытаться выкрутиться, то присутствие старухи неопределенного возраста убивала такую возможность на корню. Бабке, напротив, можно было бы надавить на материнские чувства, но здесь мешал мужик. Круг замыкался.

– Дурочку не валяй, – покачал головой мужик. – Я не про квартиру, а про этот мир. Кто тебя сюда вытащил.

Люда не выдержала и все-таки заплакала.

– Я не понимаю о чем вы.

Мужик разжал пальцы. Подбородок саднило.

– Нет, – повернулся он к старухе. – Ничего она не помнит.

– Без тебя вижу, – проворчала старуха. – Оттащи ее с ковра.

Мужичок взялся за две ножки стул, поднял вместе с ней. Люда взвизгнула.

– Не ори, дура, – фыркнул мужик в лицо.

Стул опустился на другом конце комнаты. Теперь вся она была как на ладони. Люда со страхом и непониманием смотрела, как старуха сматывает в рулон ковер, что лежал на полу. Под ковром, прямо по центру был начертан круг. Края его были не сплошными, а состояли из какой-то древней вязи. Зацикленный на фашистах и третьем рейхе Колян показывал ей как-то книжку, в которой были похожие значки.

Мужик присвистнул.

– Ого, старая, а ты я смотрю во всеоружии. Когда намалевать успела?

– Давно готовилась, – сообщила та. – Я вообще предусмотрительная, если не заметил. Раздень ее лучше.

– Вот еще, – снова фыркнул мужик. Фыркал он часто и как-то по-кошачьи. – Что б мне потом с Милонегом разбираться, когда он в память вернется? Сама и раздевай.

Старуха уже сидела на коленях на полу перед кругом у двери комнаты.

– Не сбивай настрой, – посоветовала она. – Делай, что сказано.

Мужик с сомнением подошел к девушке, рванул ворот блузки. Люда извернулась и тяпнула его за палец.

– Я не дамся, – завизжала из последних сил. – Я кричать стану.

Воплотить угрозу в жизнь она не успела. Последнее, что почувствовала, прежде чем потерять сознание, были сжатые на шее тиски.

Игорь оказался невероятным знатоком пива. В кухню он бегал раз шесть. Каждый раз приносил что-то новое в количестве трех бутылок. Одну вливал в Олега, две выпивал сам. При этом оставался, как казалось, ни в одном глазу.

Говорить с ним было приятно, причем не только о пиве, про которое бородатый с каждой новой бутылкой рассказывал новую историю, но и вообще за жизнь. После третьего захода Игоря на кухню они перешли на ты. После четвертого открыли окно, благо музыку во дворе больше не врубали. После шестого Олег решил подышать свежим воздухом.

– Слушай, красивый вид у тебя из окна, – отметил он, зависнув с пивом на подоконнике. – Жаль только на одну сторону. И дом этот мешает.

– С крыши лучше видно, – пожал плечами Игорь. – Пошли.

– Куда? – не понял Олег.

Игорь уже поднялся, вышел в коридор и натягивал ботинки.

– Как куда, на крышу. Вид покажу.

– Там небось решетки, заперто все.

Бородатый затянул шнуровку на ботинке, поднялся и поглядел Олегу в глаза.

– Слушай, герой, не гунди. Если что - там перила, прутья подогнем и пролезем.

Но подогнуть прутья не получилось. Та же заботливая рука, что поставила на пути металлическую решетку, заботливо напаяла на перилла вертикальные металлические прутья.

– Я ж говорил, – меланхолично хмыкнул Олег. – Они с террористами борются. Уж сколько лет, как все крыши позапирали.

Игорь сурово посмотрел на Олега.

– Ты серьезно думаешь, что террористов это остановит?

– Нет.

– Тогда от кого эти решетки?

Бородатый глядел испытующе, будто молча требовал ответа. Олег не выдержал и пожал плечами.

– Подержи, – протянул Игорь бутылку с пивом и, не дожидаясь реакции, побежал вниз.

В квартиру влетел молниеносно, вытащил из-под шкафа ящик с инструментами. Выдернул плоскую отвертку, пассатижи и молоток. Щелкнул выключателем и выскочил обратно на лестницу. Внутри появился азарт, какой возникал всегда, когда чувствовал, что поступает правильно, хоть и против общественных устоев. Дверь запирать не стал, прикрыл только. Кто знает, сколько еще туда-обратно бегать. А замки, один черт, от честных людей.

Олег стоял с двумя бутылками пива возле решетки. На инструмент посмотрел с сомнением.

– И что ты с этим сделаешь?

Игорь перехватил, опоясавший решетку металлический хомут, на котором болтался амбарный замок. Замок прихватывал хомут к перилам. Решетку держал не он, а металлическая стяжка на хомуте. Игорь поддел стяжку отверткой. Та поддавалась слабо.

– Не проще было ножовку взять? – подал рационализаторское предложение Олег.

– Зачем портить чужую работу? – Игорь посмотрел с искренним удивлением. – Опять кто-то рассердится, придумает новую решетку, а то вовсе глухую дверь поставит. Сейчас просто хомутик отожмем и войдем, а потом назад привесим, раз им так нужен этот замок.

Он с натугой поддел отверткой стяжку. Металл поддался-таки грубой силе. Через несколько минут хомут вместе с замком безвольно повис на перилах. Игорь распихал инструмент по карманам и потянулся за пивом.

– Никто не имеет отобрать у человека право на крышу, – выдал он назидательно непонятное. – Понимаешь о чем я?

Олег помотал головой.

– Пей, – потребовал Игорь.

Цербером стоял над парнем, пока тот глотал из горлышка. Когда жидкости в бутылке стало заметно меньше, бородатый царским жестом распахнул решетку.

– Лезь.

На крыше было свежо. Ближайший дом теперь казался ниже и светился в ночи окнами чужих жизней, что еще не успели отойти ко сну. С одной стороны дома пейзаж был более темным и урбанистическим, с другой открывалась светящаяся миллионами огней панорама.

Бежали черные в гирляндах фонарей дороги. Светились величественные высотные здания. Ниже подсвечивался спящий город. Пейзаж завораживал. Даже самый большой ненавистник городской жизни вообще и мегаполиса в частности не смог бы не признать, что в этом есть своя неповторимая красота.

– Вон сталинская высотка светится. Это университет. Вон там палку видишь?

Олег проследил за указанным направлением. Кивнул.

– Это стелла на поклонной горе. Вон там дальше, ближе к нам, здание с треугольной крышей – горный институт. У меня отец в нем учился. Вон те светящиеся вдалеке – бизнес центр «Москва сити». Дальше и ближе - белое здание с зеленой эмблемой на крыше – центральный офис Сбербанка. Следующий дом со странной крышей – академия наук. Вон там вдалеке высотка – гостиница «Украина». Вон Белый дом. То самое правительственное здание, по которому в прошлом веке танки шарашили. Следующая высотка – жилое здание на Красной Пресне. А вот еще одна – МИД. А днем здесь еще памятник Гагарину виден.

– А сейчас?

– Сейчас его не подсвечивают. Первый космонавт ушел в космическую тьму. Он же не правительство и не деньгохранилище, чтоб его освещать.

Олег еще раз медленно обвел пейзаж восторженным взглядом.

– Да, – протянул он наконец. – Впечатляет.

– А теперь скажи мне, мой юный друг, – наигранно брюзгливым голосом поинтересовался Игорь. – Кто смеет у тебя это отнять? И по какому праву? И есть ли у него такое право?

Олег задумчиво приложился к бутылке.

– Кажется, я тебя понял.

– Молодец, – улыбнулся Игорь. – Тогда дуй обратно в квартиру, там не заперто, и тащи еще пива. Только на лестнице не топай. Ночь, люди спят.

– Веревки снять не забудь, – звучал где-то далеко в тумане знакомый незнакомый голос. – И скотч убери. Всему, что в круге, память вернется. У вещей она тоже есть, причем покрепче, чем у людей. И кто знает, как вещь отреагирует. Может случиться недоброе, так что лучше ей с веревками не соприкасаться.

– Не гунди, – отозвался второй голос. – Все помню.

– И сам в круге не стой.

Было холодно. Она открыла глаза и стало страшно. Люда лежала на полу в центре круга. На обнаженном теле были начертаны те же символы, что составляли круг. В той части круга, которая была ближе к входной двери, сидела на коленях старуха. Глаза ее теперь были закрыты, а из глотки вырывались странные звуки, напоминавшие то гундосое пение, которым славятся не то чукчи, не то еще какие народы крайнего севера.

Люда дернулась, попыталась сесть, но связанные за спиной руки мешали. Грубая сила подхватила сзади, поставила на ноги. Она дернулась, хотелось кричать, но поняла, что не может разомкнуть губ. Рот был плотно заклеен полоской малярного скотча. На этот раз ее лишили даже возможности говорить.

Господи, уж лучше б этот дикий мужик ее изнасиловал там на пустыре. По щеке побежало что-то мокрое, горячее. Люда поняла, что плачет.

Старуха принялась раскачиваться из стороны в сторону, гундосое нытье налилось силой, притягивало и лишало воли. Люда поймала себя на том, что не может двигаться. Болью рвануло нижнюю часть лица. Кожу жгло нещадно. Она поняла, что имеет возможность говорить, но почему-то не получилось даже крика боли.