Помоги проекту - поделись книгой:
Свет в казарме выключили, и в ней ненадолго установилась мутная тьма. Глаза постепенно осваивались, и постепенно проявились косые прямоугольники на потолке — это падал свет с улицы, стала видна довольно широкая полоса — лился свет из коридора, от лампы на тумбочке дневального. Чудилось, что в воздухе растворен мягкий теплый свет.
Хотелось спать, но сон не шел к Юре. Закрыть бы глаза, сунуть голову под одеяло, чтоб заснуть побыстрее, но, как только зажмуришь глаза, начинается настоящий цирк: мелькают, кружатся и пересекаются многоцветные пятна. Как после тяжелой и быстрой работы. Наверно, то, чем закончился первый день в полку и началась первая ночь, было тяжелой и нужной работой, но как-то не согласуется это строгое и серьезное слово «работа» с той тренировкой, которую сержант Ромкин затеял перед сном. Он смотрел на секундную стрелку часов, а ребята ложились и вставали. Раздевались и разбирали постели, одевались и заправляли постели. Вскакивали и падали по команде «подъем» и «отбой» в спринтерском темпе. Вернее, обязаны были все проделать в спринтерском темпе; а поскольку это не получалось, повторяли, повторяли, повторяли. Может, сто, а может, и тысячу раз. Всяко пришлось: и горько, и смешно. Устали все как черти. Жора Белей психанул и попробовал назло командиру отделения потянуть резину. Ромкин пообещал: «Я вот прикажу вам отдыхать, а сам заправлю вашу койку». Скулы Жоры залило багровым. «Это, конечно, пустяковина, — сказал Ромкин, — однако, не освоив ее как следует, не соберешься по тревоге. Какой тогда толк от всего остального? Пока будешь копаться с обмундированием, враг тебя упредит». «Сразу — враг», — буркнул Жора, но волынить перестал…
Трудным оказался этот первый день. А что дальше будет?
Спать надо, спать… Небось, это бессонница, стариковская болезнь. Еще такого не хватало. Спать надо, спать, уговаривал себя Юра, а сам все всматривался во тьму, вслушивался в нее.
Командир отделения сержант Ромкин еще не лег — он неслышно двигался по проходу между рядами коек. Когда сержант приблизился, стих шепот, и Юра понял, что шептались Жора Белей и Костя Журихин.
Сержант прошел мимо, Костя спросил:
— Жор, ты спать будешь?
— Самым добросовестным образом…
— А я не могу чего-то…
Ромкин услышал, вернулся:
— Солдаты не спят, а отдыхают. Вы и сейчас служите, выполняете прямые обязанности, — устало проговорил он. — Спите, хлопцы, утром все равно поднимут — спали не спали. Привыкайте сразу засыпать.
Он и сам умаялся, этот двужильный сержант.
Жора с Костей примолкли, и Юра услышал, как на своем языке тоскливо и ласково бормочет Фитцжеральд Сусян. Все «джан» да «джан». Видно, забылся и убаюкивает свою дочку-малютку. Жора иногда всхрапывал, но тут же замолкал. Костя спал беззвучно, словно и не дышал, но порой он вскидывался — шумно и резко переворачивался с боку на бок.
— Юр, ты спишь?
Это Прохор. Юре казалось, что он давно заснул. Даже завидно было: спит, хорошо ему.
— Ты проснулся, что ли? — спросил Юра.
— Не спал я… Как-то горько мне…
— Горько?.. Тебе?..
— Мне… Был бы дома, позвал бы мать: «Ма, дай джамбы…» Это наш калмыцкий чай — джамба. Принесла бы она пиалу остывшего чая. Отхлебнул бы и на боковую. Да нельзя. Хоть лопни, нельзя…
— Так мы в армии, а не где-нибудь. — Юра ощутил, что горечь, которую испытывает Прохор, передается и ему, попробовал воспротивиться ей: — Чего горевать?..
— Объяснять я тоже умный. Я сам понимаю… А все же… Слушай, давай я тебе стихи почитаю! — неожиданно предложил Прохор.
— Давай читай… Только — на своем!
— На своем? — удивился Прохор. — Ты же не поймешь…
— Попробую…
Прохор читал шепотом. Непонятный, непривычный язык звучал таинственно, словно не стихи читал Прохор, а заклинания произносил, звал кого-то, убеждал в чем-то.
Вдруг он замолк.
— Чего ты? — спросил Юра. — Давай еще!
— Понимаешь? — изумился Прохор.
— Мне кажется, что понимаю… Читай дальше…
— Ну, ты даешь! — Прохор улегся поудобнее и снова стал читать.
Прохор напористо произносил фразу за фразой, и Юре хотелось, чтобы эта непривычная и сильная речь звучала долго. А Прохор вдруг остановился и заговорил на русском:
— Я о степи стихи читал. Знал бы ты, что такое наша степь! Я вот столичный житель. Элиста — главный город Калмыкии, но небольшой и со всех сторон открытый — у нас воздуха, как нигде, больше, чем в любой другой столице мира. Но степь для меня дороже всего. Весной она вся в тюльпанах — горит. Летом — знойная, а в небе над ней жаворонки! Осенью степь задумчивая, ветер — будто поет былины. Зимой — суровая, человека испытывает без поблажек.
— Это ты сейчас так расписываешь. А отслужишь — осядешь в своей столице.
— Нет! Вот посмотришь — нет! В зоотехнический пойду. Чабаны, гуртоправы, табунщики все двенадцать месяцев в году — в степи. И я — с ними!..
Послышались шаги, и Прохор замолчал.
Юра оторвал голову от подушки. Кто-то шел вдоль стены. Вот он попал в полосу света, падавшую в окно. Это был командир роты капитан Малиновский. Он заложил руки за спину и оттого чуть сгорбился. Шел медленно, часто останавливался; дойдя до дальней стены, повернул обратно. И обратно шел очень медленно. И часто останавливался.
Юра опустил голову на подушку и на слух ловил шаги капитана — ждал, когда он уйдет. Долго ждал и, наверно, пропустил этот момент. Приподнялся, поискал — нет капитана. Едва слышно позвал Прохора — тот не ответил. Заснул…
Спят солдаты под одной крышей. Разное сводит чужих друг другу людей в одном помещении: детей — отдых в лагере, больных — лечение в одной палате, командированных — короткие часы сна в гостиничном номере. А у солдат — одна на всех спальня, как у братьев в семье. Им жить тут и нести службу. Может, и воздух особенный в этой казарме — братское чувство будто само рождается в душе, хотя сослуживцев своих едва-едва знаешь. Всего-то знакомства — два дня, один в пути и один здесь. А до этого у каждого хоть и короткая, но своя, не похожая на другие жизнь. Свои взгляды на то, чем теперь живут.
Вспомнилось, как спорили в вагоне. На соседних полках сбились бывший агроном Сусян и бывший токарь Белей, бывший строитель Козырьков и бывший рабочий телемеханического завода Журихин. Все недолго побывали там, откуда призваны в армию, а все равно — бывшие! Будущее ждало их, ребята думали о нем, порой причудливо. Всегда худо знаешь то, что кажется общеизвестным. Так и армейская служба.
Костя Журихин, горячий и нетерпеливый парень, раскинул руки, положил их на верхние полки, коршуном навис над Жорой Белеем. Тот еще и служить не начинал, а уже одного желает — на свой завод вернуться, к своим товарищам.
— А тебе и не обязательно любить армейские порядки! — наседает Костя. — С ними не целоваться — их соблюдать надо! Пока не отслужишь свое, ты живешь как бы в подвешенном состоянии…
Жора недовольно сопит:
— Это я — в подвешенном?
— Ты! Не я же!
— Я на заводе работал, у меня свой станок был! Свой!
— Был да сплыл! Чтоб учиться дальше и потом работать, чтоб обосноваться где-то и семью завести, надо отдать армии положенные два года. Это обязательно. Как детство. Как учеба в школе.
Жоре нечего было возразить, он досадливо мотнул головой:
— Сам ты вон — подвешенный!
Костя засмеялся, снял руки с полок, толкнул Жору:
— Подвинься…
Жора потеснился, Костя сел рядом:
— Полгода отработал я на телемеханическом. Отслужу свое — плюс армия, значит. Хорош стаж? Заслуженный стаж. По своей гражданской специальности махну в институт: принимай, аудитория, демобилизованного воина.
— Это тебе хорошо, — вздохнул Сусян. — А у меня жена дома, дочь. И назначение после техникума получил. Только бы работать…
— Ты один у нас такой. Нетипичный ты, — отбился Костя.
А теперь спят ребята, типичные и нетипичные.
Не коснулась их бессонница, стариковская болезнь. Видят они хорошие сны…
— Подъем!
Команда прозвучала оглушительно, словно кричали над ухом.
«Так я спал?» — удивленно подумал Юра.
По казарме, свежий, умытый, шел сержант Ромкин. Он был в майке, брюках и сапогах, но и в этой неполной форме был подтянут и аккуратен.
— Подъем, подъем! — благодушно поторапливал он, будто обещал что-то веселое и приятное.
Потом, после основательной зарядки и плотного завтрака, во время первого занятия по строевой, показалось, что сержант только этого и ждал, только об одном и мечтал — о том, чтобы научить свое отделение стоять.
Он был похож на скульптора, сержант Ромкин. Он лепил. Увлеченно и трудолюбиво лепил из рыхлых ребят настоящих, крепких и стройных, воинов. Порой взор его ускользал куда-то: сержант как бы сверялся с образцом, который жил в его сознании, с идеалом сверялся. На лице его появлялись то досада, то удовлетворение. Удовлетворение — редко, досада — часто: до идеала ребята не дотягивали.
Когда строевая подошла к концу, сержант с сожалением посмотрел на часы и сказал:
— На следующем занятии продолжим. Все равно научимся стоять красиво и удобно. Мобилизованно стоять. Вот я видел снимки в журнале. Турецкого солдата видел. Стоит он — и сразу видно: неграмотный, равнодушный, забитый. Американского видел. Тот сытый, самоуверенный, жадный… А мы с вами — советские солдаты. Стоим — и всем ясно: стоят храбрые и сознательные воины, ответственные за свою страну и мир на земле. Понимаете, что такое строевая стойка?
Учились стоять, а мускулы наработались, вроде позади полный марафон.
Но день только начинался, и впереди было второе занятие — по физподготовке. Проводил его лейтенант Чепелин. Когда пришли в спортгородок, он разрешил снять ремни, расстегнуть воротники.
— Подтягиваться будем. Сегодня у нас тренировка, однако заниматься надо с прицелом на зачет. Шесть раз подтянуться — удовлетворительно. Восемь раз — хорошо. Десять — отлично. Больше — все равно отлично… Показываю…
Он стал под перекладиной, поглядел на нее снизу, слегка подпрыгнул и недвижно повис. Как стальной.
— Обратите внимание на хват. И-и…
Неторопливо, без видимого напряжения он подтянулся раз, другой, третий. Сначала ребята загляделись, потом кинулись считать.
Двадцать раз подтянулся лейтенант! Двадцать! И лишь чуть порозовел и чуть слышнее дышать стал. Соскочив на землю, походил, потер ладонь о ладонь:
— Командиры отделений, приступайте к тренировке!
Жора Белей свободно подтянулся шесть раз и вернулся в строй.
Лейтенант, переходивший от отделения к отделению, в этот момент оказался поблизости.
— Рядовой Белей, к снаряду, — скомандовал лейтенант. Жора вернулся под перекладину, недовольно взглянул на трубу, до блеска вытертую солдатскими руками.
— Выполняйте, — велел лейтенант.
Жора повис, быстро подтянулся восемь раз, словно спешил избавиться от чего-то надоевшего.
Лейтенант остановил его, как только он сделал попытку уйти.
— Я же уже! — буркнул Жора.
— К снаряду!.. Вы можете на отлично сработать.
Жора, видно, рассердился, бросился на перекладину, точно сломать ее намеревался, подтянулся пятнадцать раз подряд.
— Георгий Белей, Советский Союз, — подражая судьям-информаторам, выкрикнул Костя Журихин. — Есть мировой рекорд!
Костя хохмил, но не мог скрыть, что завидует. Сосредоточенный, даже строгий, он быстро прошагал под снаряд, остановился, сжал губы. Ему удалось подтянуться одиннадцать раз.
Перед тем как возвратиться в строй, он обратился к лейтенанту:
— Разрешите повторить упражнение?
Юра смотрел на Костю неодобрительно — пижонит парень: Мол, вот я какой: сразу могу повторить, да похлеще повторить, не то что другие!
Неслышно, невидно появился командир роты капитан Малиновский. Он стоял напротив отделения, сведя руки за спиной и ссутулив плечи.
В этом полку до войны служил его отец, участник гражданской. Батальоном командовал. Сказались давние раны: еще нестарым умер Малиновский-старший. И стал Малиновский-младший сыном полка. Ни на день с той поры не покидал усыновившую его часть. Всю войну был связным на пункте сбора донесений. После войны служил срочную, а потом остался на сверхсрочную. Здесь, в полку, подготовился к офицерскому экзамену.
— Кто следующий? — взгляд капитана обошел строй.
Юра вышел из строя, повис на перекладине. И сорвался на счете «пять».
— Вы можете сказать — почему упражнение не дается вам?
— Слабо́, значит…
— А вы точно знаете, что «слабо»? Вы уверены, что сделали все возможное?
Юра молчал.
— Товарищ капитан, это первая тренировка, — объяснил лейтенант.
— Знаю… Помню…
Капитан подошел к Юре совсем близко — в шаге остановился.
— Вообразите, что враг сбил нас с рубежа. Мы вынуждены быстро отойти на новый. Отойти, закрепиться, дать отпор. А тут неожиданное препятствие. Стена. Я подтянулся, закинул ногу — и на той стороне. А вы не сумели. Враг настиг вас. Что вам остается? Руки вверх тянуть? Или пулю в лоб? — капитан сморщился. — Для того ли в бой идем, чтобы пускать себе пулю в лоб? И из-за чего?
Поделиться книгой: