Собрание сочинений, том 9

в 1840 г __ 1 440 592 ф. ст.

«1842» __ 2 068 842»»

«1844» __ 3 271 333»»

«1846» __ 2 707 571»»

«1848» __ 3 626 241»»

«1850» __ 3 762 480»»

«1851» __ 3 548 959»»

Из этих сумм по меньшей мере две трети должны быть отнесены на долю портов Черного моря, включая Константинополь. И вся эта быстро растущая торговля зависит от того, насколько можно доверять державе, владеющей Босфором и Дарданеллами, этими ключами к Черному морю. Кто держит их в своих руках, тот может по произволу открывать и закрывать доступ к этому отдаленному уголку Средиземного моря. И если Россия когда-нибудь завладеет Константинополем, можно ли ожидать, что она станет держать открытыми те самые ворота, через которые Англия ворвалась в сферу русской торговли?

Так обстоит дело с торговым значением Турции и, в частности, Дарданелл. Ясно, что от полной свободы провоза торговых грузов через эти ворота в Черное море зависит судьба не только весьма обширной торговли, но и основных связей между Европой и Средней Азией, а следовательно, и основного средства восстановления цивилизации в этой обширной области.

Рассмотрим теперь вопрос с военной точки зрения. Торговое значение Дарданелл и Босфора делает их одновременно также первоклассными военными позициями, то есть такими позициями, которые будут иметь решающее значение в каждой войне. Аналогичными пунктами являются Гибралтар, а также Хельсингёр на Зунде. Но Дарданеллы даже важнее этих пунктов вследствие своего географического положения. Орудия Гибралтара или Хельсингёра не могут господствовать над всем пространством тех проливов, у которых они расположены, и нуждаются еще в поддержке флота для того, чтобы совершенно закрыть их. В то же время проливы Дарданеллы и Босфор так узки, что небольшое число укреплений, построенных в надлежащих местах и хорошо вооруженных, — как это немедленно же сделает Россия в случае овладения проливами, — может образовать непреодолимую преграду для соединенных флотов всего мира при попытке их пройти через проливы. Черное море стало бы в этом случае в большей степени русским озером, чем даже Ладожское озеро, которое расположено в самом сердце России. Силы сопротивления кавказцев сразу бы иссякли. Трапезунд стал бы русским портом, а Дунай — русской рекой. Кроме того, потеряв Константинополь, Турецкая империя оказалась бы разрезанной на две части: Азиатская и Европейская Турция не имели бы никакой возможности сообщаться между собой или взаимно поддерживать друг друга, и главные силы турецкой армии, отброшенные в Азию, оказались бы совершенно обезвреженными. Покорение Македонии, Фессалии, Албании не представляло бы для завоевателя никаких затруднений, так как эти области были бы обойдены и отрезаны от главных сил; им не оставалось бы ничего другого, как молить о пощаде и просить о присылке армии для поддержания внутреннего порядка.

Но можно ли предположить, что эта столь гигантская и столь разросшаяся держава могла бы остановиться на полдороге, зайдя уже так далеко в своем стремлении превратиться в мировую империю? Если бы даже она этого и пожелала, ей не позволили бы обстоятельства. В результате аннексии Турции и Греции она приобретет превосходные морские порты, между тем как греки доставят ей искусных моряков для военного флота. Приобретя Константинополь, она утвердится в преддверии Средиземного моря; овладев Дураццо и албанским побережьем от Антивари до Арты, она проникнет в самый центр Адриатики, имея в поле зрения британские Ионические острова и находясь в 36 часах плавания на пароходе от Мальты. Окружив австрийские владения с севера, востока и юга, Россия вполне сможет обращаться с Габсбургами как со своими вассалами. И еще кое-что стало бы возможным, даже вероятным. Изломанная и извилистая западная граница империи, не совпадающая с естественными рубежами, потребовала бы исправления; и при этом оказалось бы, что естественная граница России идет от Данцига или Штеттина до Триеста. И поскольку одно завоевание неизбежно влечет за собой другое, а одна аннексия — другую, завоевание Турции Россией явилось бы только прелюдией к аннексии Венгрии, Пруссии, Галиции и к окончательному созданию той славянской империи, о которой мечтали некоторые фанатичные философы панславизма.

Россия — безусловно страна, стремящаяся к завоеваниям, и она была ею в продолжение целого столетия, пока великое движение 1789 г. не породило ее грозного противника, полного могучих жизненных сил. Мы разумеем европейскую революцию, взрывчатую силу демократических идей и врожденного человеку стремления к свободе. Начиная с этого времени на европейском континенте существуют фактически только две силы: с одной стороны Россия и абсолютизм, с другой — революция и демократия. Теперь революция кажется подавленной, но она живет, и ее боятся так же сильно, как боялись всегда. На это указывает ужас, охвативший реакцию при известии о последнем восстании в Милане[23]. Но если Россия овладеет Турцией, ее силы увеличатся почти вдвое, и она окажется сильнее всей остальной Европы, вместе взятой. Такой оборот событий был бы неописуемым несчастьем для дела революции. Сохранение турецкой независимости или пресечение аннексионистских планов России, в случае возможного распада Оттоманской империи, являются делом величайшей важности. В данном случае интересы революционной демократии и Англии идут рука об руку. Ни та, ни другая не могут позволить царю сделать Константинополь одной из своих столиц, и если дело дойдет до крайности, то мы увидим, что обе эти силы окажут царю одинаково решительное противодействие.

Написано Ф. Энгельсом между 23 и 28 марта 1853 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 3740, 12 апреля 1853 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ЛОНДОНСКАЯ ПРЕССА. — ПОЛИТИКА НАПОЛЕОНА В ТУРЕЦКОМ ВОПРОСЕ[24]

Лондон, 25 марта 1853 г.

Вплоть до сегодняшнего утра не поступало никаких новых достоверных известий из Турции. Парижский корреспондент газеты «Morning Herald»[25] сообщает в сегодняшнем номере, что из авторитетных источников ему стало известно о вступлении русских в Бухарест. В газете «Courrier de Marseille» от 20 сего месяца мы читаем:

«Мы можем довести до сведения наших читателей содержание ноты, врученной Высокой Порте г-ном Озеровым сразу же после отъезда графа Лейнингена и до грубой выходки князя Меншикова на заседании Дивана. Главные пункты, которые затрагивает эта дипломатическая нота, сводятся к следующему: граф Нессельроде самым энергичным образом заявляет свою претензию Порте по поводу того, что она, невзирая на свои официальные обещания не нападать на черногорцев, повела против этого народа кровопролитную войну, вызвав этим величайшее недовольство петербургского кабинета. А посему для того, чтобы обеспечить черногорцам надлежащую защиту и предохранить их от новых бедствий, Россия намерена предложить Порте признать независимость Черногории. Нота содержит также протест против блокады албанского побережья и заканчивается требованием к султану уволить в отставку тех министров, действия которых всегда вызывали недоразумения между двумя правительствами. Говорят, что Турция, получив эту ноту, согласилась уступить, хотя и с сожалением, лишь в одном вопросе, касающемся отставки министров, в частности, отставки зятя султана Фуад-эфенди, который в настоящее время уже заменен Рифаат-пашой, сторонником России. Порта, однако, отказалась признать независимость Черногории. Тогда князь Меншиков, не отдав предварительно обычной дани вежливости министру иностранных дел, лично предстал перед Диваном, в нарушение всех дипломатических норм, и в резкой форме потребовал от него принятия предъявленных им требований Это требование привело к тому, что Порта обратилась за покровительством к Англии и Франции».

В Древней Греции об ораторе, молчание которого оплачивалось, говорилось, что у него «бык на языке». Следует заметить, что этим быком была серебряная монета египетского происхождения[26]. О газете «Times»[27] мы могли бы также сказать, что в течение всего периода, когда вновь возродился восточный вопрос, у нее на языке был бык, — если не на том основании, что она хранила молчание, то по крайней мере на основании того, что она писала. Вначале эта изобретательная газета защищала австрийское вмешательство в дела Черногории под тем предлогом. что вопрос касается христианства. Но позднее, когда вмешалась Россия, газета отбросила этот аргумент и стала уверять, что все сводится к спору между православной и католической церквами, не представляющему никакого интереса для «верноподданной паствы» англиканской церкви. Потом она стала распространяться о значении турецкой торговли для Великобритании и, поскольку это значение велико, сделала вывод, что Великобритания может только выиграть, если променяет турецкую свободу торговли на русские запретительные и австрийские покровительственные пошлины. Затем газета «Times» старалась доказать, что Англия в деле обеспечения продовольствием зависит от России и потому должна молчаливо склониться перед географическими воззрениями царя. Сколь приятным комплиментом для превозносимой «Times» торговой системы и сколь привлекательным аргументом звучит утверждение, что ради смягчения зависимости Англии от России Черное море должно стать русским озером, а Дунай — русской рекой! Когда газета «Times» была выбита с этой легко уязвимой позиции, она обратилась к широко распространенному утверждению, что Турецкая империя безнадежно разваливается, а это, по мнению «Times», является решающим аргументом в пользу того, что Россия в настоящее время должна стать душеприказчиком и наследником этой империи. Потом газета «Times» решила, что нужно подчинить жителей Турции «чистому правлению» и цивилизующему влиянию России и Австрии, припомнив древнее изречение, что мудрость приходит с Востока, и позабыв недавно высказанное ею же самой утверждение, что «режим, который Австрия поддерживает в своих собственных провинциях и королевствах, является режимом произвола и администрирования, режимом тирании, не регулируемым никакими законами». В заключение, и это является уж верхом бесстыдства, «Times» поздравляет себя по поводу своих «блестящих» передовиц по восточному вопросу!

Вся лондонская пресса, утренние и вечерние газеты, ежедневные и еженедельные органы, восстали, как один, против этой «ведущей газеты». Газета «Morning Post»[28] насмехается над своими коллегами из «Times», упрекая их в намеренном распространении ложных и нелепых известий. Газета «Morning Herald» называет «Times» «нашим еврейско-австро-русским современником», а газета «Daily News»[29] более кратко характеризует ее как «орган Бруннова». Близнец «Times» — газета «Morning Chronicle»[30] — наносит ей такой удар:

«Журналисты, которые предлагают выдать Турецкую империю России во имя коммерческого благополучия дюжины греческих фирм, могут по праву притязать на монополию в отношении блестящего остроумия!»

Газета «Morning Advertiser»[31] говорит:

«Газета «Times» права, когда уверяет, что она одинока в своей защите русских интересов… Она, правда, печатается на английском языке. Но это — единственное, что есть в ней английского. Там, где вопрос касается России, она насквозь русская».

Без сомнения, русский медведь не уберет своих лап, пока он убежден, что «entente cordiale» {«сердечное согласие». Ред.} между Англией и Францией[32] носит преходящий характер. В этом отношении интересно следующее поразительное стечение обстоятельств. В тот самый день, когда газета «Times» пыталась убедить лордов Абердина и Кларендона в том, что турецкие дела, это — всего лишь мелочная ссора между Францией и Россией, «roi des droles» {«король шутов». Ред.}, как Гизо обычно называл г-на Гранье де Кассаньяка, сделал в «Constitutionnel»[33] открытие, что вся эта история сводится лишь к ссоре между лордом Пальмерстоном и царем. Поистине, читая эти газеты, понимаешь греческих ораторов с македонскими «быками» на языках во времена, когда Демосфен выступал со своими пламенными филиппиками.

Что касается британской аристократии, представленной коалиционным министерством, то она, если бы это потребовалось, пожертвовала бы национальными английскими интересами в угоду своим особым классовым интересам и допустила бы укрепление молодого деспотизма на Востоке в надежде найти поддержку для своей хилой олигархии на Западе. Что касается Луи-Наполеона, то он колеблется. Все его симпатии принадлежат самодержцу, систему правления которого он ввел во Франции, а все его антипатии направлены против Англии, парламентскую систему которой он во Франции уничтожил. Кроме того, если он позволит царю грабить на Востоке, последний, быть может, позволит ему грабить на Западе. С другой стороны, он не совсем уверен в чувствах, которые Священный союз питает к «хану-выскочке». Поэтому он ведет двусмысленную политику, стремясь одурачить великие державы Европы так же, как он в свое время одурачил парламентские партии французского Национального собрания. Демонстративно братаясь с английским послом в Турции, лордом Стратфордом де Редклиффом, он одновременно обхаживает русскую княгиню фон Ливен, давая ей самые льстивые обещания, и посылает ко двору султана г-на Делакура, горячего сторонника австро-французского союза в противовес англо-французскому. Он отдает приказ тулонскому флоту направиться в греческие воды, а на следующий день объявляет в «Moniteur», что это произошло без какого-либо предварительного согласования с Англией. Приказывая одному из своих органов, «Pays»[34], трактовать восточный вопрос как в высшей степени важный для Франции, он одновременно разрешает другому своему органу, «Constitutionnel», утверждать, что в восточном вопросе на карту поставлены русские, австрийские и английские интересы, а интересы Франции затронуты в нем лишь косвенным образом, и потому-де она занимает совершенно независимую позицию. Кто ему предложит больше, Россия или Англия, — вот как стоит для него вопрос.

Написано К. Марксом 25 марта 1853 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 3739, 11 апреля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке полностью публикуется впервые

Ф. ЭНГЕЛЬС

ТУРЕЦКИЙ ВОПРОС

Лишь с недавних пор западноевропейская и американская публика получила возможность составить более или менее правильное суждение о турецких делах. Турция была до греческого восстания[35] во всех отношениях terra incognita {неизвестная земля. Ред.}, и распространенные о ней среди публики банальные представления покоились больше на сказках из «Тысячи и одной ночи», чем на исторических фактах. Правда, официальные дипломатические представители, побывавшие в Турции, хвастались, что они обладают более точными знаниями; но и эти знания были ничтожными, так как никто из этих официальных лиц не потрудился изучить турецкий, южнославянский или новогреческий языки и все они без исключения полагались на тенденциозные сообщения переводчиков-греков и франкских{1} купцов. К тому же эти праздные дипломаты постоянно тратили свое время на всевозможные интриги. Похвальное исключение составляет среди них только Йозеф фон Гаммер, немецкий историк Турции. Эти господа нисколько не интересовались народом, учреждениями и общественным строем страны; они занимались только двором и, в особенности, греческими фанариотами[36], хитрыми посредниками между двумя сторонами, из которых каждая была одинаково не осведомлена относительно действительного состояния сил и ресурсов другой. Все действия западной дипломатии по отношению к Турции долгое время покоились и, как это ни странно, даже в настоящее время в значительной мере покоятся на традиционных представлениях и суждениях, основанных на столь жалкой информации.

Но в то время как Англия, Франция и в течение длительного времени даже Австрия бродили в потемках, пытаясь определить свою восточную политику, их всех перехитрила другая держава. В России, — которая сама является страной с полуазиатскими общественными условиями, обычаями, традициями и учреждениями, — нашлось достаточно людей, способных понять истинное положение и характер Турции. В России та же религия, которую исповедуют девять десятых населения Европейской Турции; русский язык почти не отличается от языка семи миллионов турецких подданных; а хорошо известная легкость, с какой русские обучаются говорить на иностранных языках, даже не вполне владея ими, дала возможность агентам России, щедро оплачиваемым за свою службу, без особого труда полностью освоиться с турецкими делами. И русское правительство с давних пор использовало свое чрезвычайно благоприятное положение в Юго-Восточной Европе. Сотни русских агентов разъезжали по Турции, внушая христианам греко-православного вероисповедания, что православный император является главой, естественным покровителем и избавителем угнетенной восточной церкви, призванным в конце концов освободить ее; южным славянам они особенно внушали мысль о нем как о всемогущем царе, который рано или поздно объединит? под одним скипетром все ветви великой славянской расы и сделает ее господствующей расой Европы. Духовенство греческой церкви уже давно составило обширный заговор для распространения этих идей. Русское золото и русское влияние в большей или меньшей степени непосредственно содействовало вспышке сербского восстания 1804 г.[37] и восстанию греков в 1821 году. Где бы ни поднимали турецкие паши знамя мятежа против центральной власти, в русских интригах и в русских деньгах никогда не было недостатка. И когда таким образом вопрос о внутреннем положении Турции окончательно ставил в тупик западных дипломатов, знавших о действительном положении дел не больше, чем о людях на луне, объявлялась война, русские армии двигались на Балканы, и от расчленяемой Оттоманской империи отрывался один кусок за другим.

Правда, за последние тридцать лет было много сделано для осведомления широкой публики о положении Турции. Немецкие филологи и критики познакомили нас с ее историей и литературой; английские резиденты и английские торговцы собрали много данных об общественном строе империи. Но дипломатические мудрецы, по-видимому, высокомерно относятся ко всему этому и с предельным упрямством цепляются за традиции, порожденные знакомством с восточными сказками и усиленные не менее удивительными россказнями клики греческих торгашей, наиболее продажной из всех, когда-либо существовавших.

Каков же естественный результат? Он заключается в том, что вследствие невежества, тупости, постоянных колебаний и трусости западноевропейских правительств Россия неуклонно и последовательно достигала своих целей во всех существенных вопросах. Начиная с бит-вы при Наварине[38] и кончая теперешним восточным кризисом, выступления западных держав либо расстраивались из-за взаимных распрей, которые возникали большей частью на почве их общего незнания восточных дел и на почве мелочной зависти, совершенно, должно быть, непонятной для восточных людей, либо же каждое их выступление прямо служило непосредственно интересам России. И не только греки, — живущие как в Греции, так и в Турции, — а также славяне видят в России свою естественную покровительницу; больше того, даже само константинопольское правительство, которое все больше теряет надежду на то, что послы западных держав, кичащиеся своей полной неспособностью составить самостоятельное суждение о турецких делах, поймут, наконец, его неотложные нужды и его действительное положение, — само это турецкое правительство каждый раз вынуждено обращаться к милости России и искать покровительства у той державы, которая открыто заявляет о своем твердом намерении прогнать всех турок за Босфор и водрузить крест святого Андрея на минаретах Айя-Софии.

Вопреки дипломатической традиции эти постоянные и успешные посягательства России вызвали, наконец, в кабинетах западноевропейских держав глухое и смутное предчувствие приближающейся опасности. Предчувствие это и привело к выдвижению, в качестве великого дипломатического патентованного средства, принципа, согласно которому поддержание status quo в Турции является непременным условием для мира во всем мире. Прикрывающие высокопарными фразами свою бездарность, некоторые современные государственные мужи ни в чем не могли столь ясно обнаружить присущее им невежество и беспомощность, как в этой аксиоме, которая, оставаясь все время мертвой буквой, за последние двадцать лет стала священной традицией, столь же почтенной и неоспоримой, как Magna Charta короля Иоанна[39]. Поддержание status quo! О, конечно! Только для того, чтобы поддержать status quo, Россия вызвала восстание в Сербии, сделала Грецию независимой, присвоила себе протекторат над Молдавией и Валахией и удержала за собой часть Армении. Англия и Франция и пальцем не пошевелили, когда все это совершалось. Только один раз они подали признаки жизни: это было в 1849 г., когда им пришлось защищать не Турцию, а венгерских эмигрантов[40]. По мнению европейской дипломатии и даже европейской прессы весь восточный вопрос сводится к следующей дилемме: либо русские в Константинополе, либо — поддержание status quo. Ничего другого, кроме этой альтернативы, им никогда не приходило на ум.

Для иллюстрации обратимся к лондонской прессе. Мы видим, что «Times» выступает за расчленение Турции и объявляет турецкую расу неспособной больше управлять этим прекрасным уголком Европы. Со своим обычным искусством «Times» дерзко обрушивается на старую дипломатическую традицию поддержания status quo и заявляет, что дальнейшее сохранение status quo невозможно. Газета употребляет весь свой талант, чтобы доказать эту невозможность с самых различных точек зрения и засвидетельствовать симпатии Англии к новому крестовому походу против последних потомков сарацин. Никто не станет отрицать, что такое бесцеремонное нападение на обветшалую и бессмысленную фразу, которая еще два месяца тому назад была священной и для «Times», является заслугой. Но кто знает эту газету, тот знает также, что эта необычная смелость направлена непосредственно на обслуживание интересов России и Австрии. Выдвигаемые на столбцах «Times» правильные постулаты о полной невозможности сохранить Турцию в ее теперешнем состоянии служат только для того, чтобы подготовить английскую публику и весь мир к наступлению такого момента, когда важнейший пункт в завещании Петра Великого[41] — завоевание Босфора — станет совершившимся фактом.

Противоположную точку зрения представляет «Daily News», орган либералов. «Times», по крайней мере, постигает новую и верную сторону этого вопроса, правда, чтобы затем исказить ее в корыстных целях. На столбцах же либерального органа, наоборот, царит полнейшая ясность, но она является не более чем выражением обывательского духа. В самом деле, «Daily News» не видит дальше порога своего собственного дома. Эта газета ясно отдает себе отчет в том, что расчленение Турции при теперешних обстоятельствах должно привести русских в Константинополь, что это было бы большим несчастьем для Англии, что миру во всем мире угрожала бы в этом случае опасность, а торговля на Черном море была бы подорвана и что возникла бы необходимость дальнейшего вооружения английских баз и усиления английского флота в Средиземном море. По этой причине «Daily News» стремится вызвать среди английской публики возмущение и страх. Разве раздел Турции не был бы таким же преступлением, как раздел Польши? Разве христиане не пользуются в Турции большей религиозной свободой, чем в Австрии и России? Разве турецкое правительство не является умеренным, отеческим правительством, позволяющим различным нациям, вероисповеданиям и местным корпорациям самим улаживать свои собственные дела? Разве Турция не рай по сравнению с Австрией и Россией? Разве жизнь и собственность там не гарантированы? И не является ли английская торговля с Турцией более значительной, чем с Россией и Австрией, вместе взятыми, и разве не растет она из года в год? И далее следует составленный в стиле сплошных дифирамбов, — поскольку «Daily News» вообще способна к дифирамбам, — апофеоз Турции, турок и всего турецкого, что должно казаться совершенно непостижимым большинству читателей этой газеты.

Ключ к этому странному энтузиазму по отношению к туркам можно найти в произведениях Давида Уркарта, эсквайра, члена парламента. Этот джентльмен, шотландец по происхождению, полный распространенных на его родине средневековых и патриархальных представлений, но получивший современное образование цивилизованного англичанина, попал, — провоевав три года с турками в Греции, — в Турцию и оказался первым из страстных почитателей турок. Романтический шотландский горец почувствовал себя вновь как дома, находясь в ущельях Пинда и Балкан. Его работы о Турции, хотя они и содержат много ценных сведений, можно свести к трем следующим парадоксам, которые звучат буквально так: 1) если бы г-н Уркарт не был британским подданным, он решительно предпочел бы быть турком; 2) если бы он не был пресвитерианским кальвинистом, он не желал бы принадлежать ни к какой иной религии, кроме ислама, и 3) Англия и Турция — единственные две страны на свете, которые пользуются самоуправлением, а также религиозной и гражданской свободой. Этот самый Уркарт стал с тех пор большим авторитетом в восточном вопросе для всех английских либералов, выступающих против Пальмерстона, и именно он снабжает газету «Daily News» материалами для ее панегириков в честь Турции.

Единственный заслуживающий известного внимания аргумент сторонников такого подхода к вопросу состоит в следующем: «Утверждают, что Турция — в состоянии упадка. Но где он, этот упадок? Разве в Турции не происходит быстрого распространения цивилизации и расширения торговли? Там, где вы не видите ничего, кроме упадка, наши статистики доказывают только прогресс». Но было бы большой ошибкой приписывать все увеличивающуюся торговлю на Черном море одной только Турции, а между тем в данном случае так именно и поступают. Это все равно, как если бы мы захотели судить о способности к торговому и промышленному развитию Голландии — страны, являющейся проезжей дорогой к большей части Германии, — по ее огромным экспорту и импорту, представляющим собой на девять десятых только транзит. И вот то, что в отношении Голландии любой статистик сразу же признал бы грубой фальсификацией, вся английская либеральная пресса, включая ученый журнал «Economist», пытается навязать легковерной публике в отношении Турции. И, далее, кто ведет торговлю в Турции? Во всяком случае не турки. Когда они еще пребывали в своем первобытном кочевом состоянии, их метод ведения торговли заключался в ограблении караванов; теперь, когда они стали несколько более цивилизованными, он состоит во всевозможных произвольных и насильственных поборах. Греки, армяне, славяне и западно-европейцы, обосновавшиеся в больших морских портах, держат в своих руках всю торговлю, и у них нет решительно никаких оснований благодарить турецких беев и пашей за возможность ею заниматься. Удалите всех турок из Европы, торговля от этого ничуть не пострадает. А что касается прогресса цивилизации вообще, то кто же является носителем его во всех частях Европейской Турции? Во всяком случае не турки, так как количество их незначительно и они рассеяны по стране; едва ли можно утверждать, что они где-либо прочно осели, кроме Константинополя и двух-трех небольших сельских округов. Именно славянская и греческая буржуазия во всех городах и торговых пунктах является подлинной опорой всякого рода цивилизации, какая только действительно проникает в страну. Эта часть населения становится все богаче и влиятельнее, а турки все более и более оттесняются на задний план. Если бы они не имели монополии на гражданские и военные должности, они скоро совершенно исчезли бы. Но эта монополия станет невозможной в будущем, и сила турок превратится в бессилие, сохраняясь лишь как препятствие на пути к прогрессу. Факт остается фактом — от турок следует освободиться. Тем не менее утверждать, что это можно сделать лишь путем замены турок русскими или австрийцами, значит одновременно утверждать, что теперешнее политическое состояние Европы будет продолжаться вечно. Но кто решится отстаивать такого рода утверждение?

Написано Ф. Энгельсом в конце марта 1853 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 3746, 19 апреля 1853 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

БЕРЛИНСКИЙ ЗАГОВОР

Лондон, пятница, 1 апреля 1853 г.

Наконец-то пятой из «великих держав», Пруссии, представился счастливый случай внести свой вклад в великие разоблачения «демагогических происков» революционеров, сделанные австрийской полицией[42].

«Правительство», — как уверяют нас его официальные органы, — «получив доказательство, что вожди демократической партии постоянно имели отношение к революционной пропаганде, приказало произвести 29 марта в Берлине домашние обыски, при этом удалось арестовать 40 человек, среди которых были Штрекфус и бывшие депутаты прусского Национального собрания — Берендс, Вальдек и другие. Обыски были произведены в домах 80 лиц, заподозренных в участии в заговоре. Были найдены оружие и боевые припасы».

Не удовлетворившись опубликованием этих «потрясающих фактов» в своих официальных органах, прусское правительство сочло уместным передать их по телеграфу английскому министерству иностранных дел.

Для того чтобы разоблачить тайну этого нового полицейского фарса, необходимо вернуться несколько назад. Спустя два месяца после coup d'etat {государственного переворота. Ред.} Бонапарта полицейпрезидент Берлина г-н Хинкельдей и его подчиненный, полицейский советник г-н Штибер, сговорились между собой: первому стать прусским Мопа, второму — прусским Пьетри. Прославленное всемогущество французской полиции, по-видимому, не давало им покоя. Хинкельдей обратился к г-ну фон Вестфалену, министру внутренних дел, сделав этому недалекому и фанатичному реакционеру (г-н фон Вестфален является моим шурином, и я имел полную возможность познакомиться с его умственными способностями) лживое представление, доказывая необходимость сосредоточения всех полицейских сил прусского государства в руках полицейпрезидента Берлина. Он утверждал, что, для того чтобы сделать действия полиции более оперативными, она должна быть независимой от министра внутренних дел и доверена исключительно ему, Хинкельдею. Министр фон Вестфален представляет наиболее заскорузлые круги прусской аристократии, тогда как министр-президент г-н фон Мантёйфель представляет старую бюрократию. Оба они являются соперниками, и первый усмотрел в предложении Хинкельдея, несмотря на то что оно явно сужало сферу деятельности его собственного департамента, средство для нанесения удара своему сопернику, брат которого, г-н фон Мантёйфель, занимал пост директора в министерстве внутренних дел и ему специально был вверен контроль над всей полицией. Г-н фон Вестфален представил поэтому предложение Хинкельдея на рассмотрение Государственного совета, заседавшего под председательством самого короля {Фридриха-Вильгельма IV. Ред.}.

Прения носили весьма ожесточенный характер. Мантёйфель, поддержанный принцем Прусским, возражал против предложения об учреждении независимого министерства полиции. Король склонялся к предложению г-на фон Вестфалена и в заключение предложил соломоново решение, заявив, что он последует примеру Бонапарта и создаст министерство полиции, «если необходимость подобного шага будет доказана ему фактами». Тогда для того, чтобы доставить такие факты, Хинкельдей и Штибер избрали дело кёльнских коммунистов. Вам уже известны их героические подвиги на кёльнском процессе[43]. После его окончания прусское правительство решило возвысить явного клятвопреступника Штибера. человека, которого освистывали при каждом его появлении на улицах Кёльна, возведя его в должность полицейдиректора Кёльна. Но вмешались г-н Бетман-Гольвег и другие благонамеренные консервативные депутаты Рейнской Пруссии, предупреждая министров, что подобное открытое оскорбление общественного мнения этой провинции может иметь весьма угрожающие последствия в момент, когда Бонапарт домогается естественных границ Франции[44]. Правительство уступило, удовольствовавшись назначением Штибера полицейдиректором Берлина в награду за клятвопреступления, совершенные им в Кёльне, и кражи, совершенные в Лондоне. На этом. однако, дело приостановилось. Выполнить желание г-на Хинкельдея — создать для него независимое министерство полиции — на основе кёльнского процесса оказалось невозможным. Хинкельдей и Штибер выжидали благоприятного случая. К счастью, подоспело восстание в Милане. Штибер тотчас же произвел двадцать арестов в Берлине. Но затея была слишком смехотворной, чтобы начать судебное преследование. Однако затем последовало покушение Либени, и теперь король оказался вполне готовым принять решение. Охваченный ужасными опасениями, он тотчас признал необходимым иметь независимое министерство полиции, и Хинкельдей увидел свои мечты осуществленными. Королевский указ сделал его прусским Мопа, в то время как брат г-на фон Мантёйфеля подал в отставку. Самая поразительная часть комедии, однако, была еще впереди. Едва г-н Хинкельдей был возведен в новое звание, как немедленно был раскрыт «большой берлинский заговор». Этот заговор, следовательно, был устроен со специальной целью доказать необходимость г-на Хинкельдея. Это был подарок г-на Хинкельдея слабоумному королю в обмен на только что приобретенную полицейскую самодержавную власть. Помощник Хинкельдея, изобретательный Штибер, сделавший в Кёльне открытие, что все письма, оканчивающиеся словами «привет» и «братство», несомненно свидетельствуют о наличии коммунистического заговора, теперь сделал открытие, что в Берлине с некоторых пор появилось угрожающее количество «калабрийских шляп» и что калабрийская шляпа является, несомненно, «условным знаком» революционеров. Опираясь на это важное открытие, Штибер произвел 18 марта несколько арестов, главным образом среди рабочих и иностранцев, которых обвинили в ношении калабрийских шляп. 23-го того же месяца был произведен обыск в доме купца Карла Делиуса в Магдебурге, брата депутата второй палаты; он также имел роковое пристрастие к калабрийским шляпам. Наконец, как я сообщил в начале этой статьи, 29-го истекшего месяца в Берлине был произведен великий coup d'etat, направленный против калабрийских шляп. Все, кто сколько-нибудь знаком с мелкотравчатой оппозицией Вальдека, Берендса и других, весело посмеются по поводу «оружия и боевых припасов», обнаруженных у этих самых что ни на есть безобидных Брутов.

Но какой бы бессмысленной ни казалась эта полицейская комедия, разыгранная, так сказать, по чисто личным мотивам гг. Хинкельдея и Штибера, она не лишена значения. Прусское правительство раздражено пассивным сопротивлением, которое оно встречает повсюду. Оно ощущает дыхание революции в атмосфере кажущейся апатии. Оно приходит в отчаяние, не находя этого призрака в осязаемой форме, и испытывает нечто вроде избавления от кошмара всякий раз, когда полиция доставляет ему реальное воплощение этого вездесущего, но невидимого врага. Правительство наступает, оно будет наступать и впредь, и оно преуспеет в деле превращения пассивного сопротивления народа в активное.

Написано К. Марксом 1 апреля 1853 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 3745, 18 апреля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

Ф. ЭНГЕЛЬС

ЧТО БУДЕТ С ЕВРОПЕЙСКОЙ ТУРЦИЕЙ?

Мы видели, как государственные мужи Европы из-за упрямого невежества, традиционной рутины и унаследованной лености мысли избегают даже попытки дать ответ на этот вопрос. Абердин и Пальмерстон, Меттерних и Гизо, не говоря уже об их республиканских и конституционных преемниках периода 1848–1852 гг., имена которых никогда не будут упомянуты потомством, — все отчаялись найти какое-либо решение этого вопроса.

А тем временем медленно, но неуклонно, шаг за шагом подбирается к Константинополю Россия, невзирая на все дипломатические ноты, интриги и маневры Франции и Англии.

И хотя все партии во всех странах Европы признают этот факт постоянного продвижения России, тем не менее ни один из официальных государственных деятелей не сумел его объяснить. Они видят влияние этого факта, видят даже его конечные последствия, но причина все же остается для них скрытой, несмотря на то, что все объясняется очень просто.

Могущественным стимулом, толкающим Россию к овладению Константинополем, является не что иное, как то самое средство, при помощи которого имелось в виду удержать ее от этого, то есть пустая и никогда на деле не проводившаяся теория сохранения status quo.

В чем состоит status quo? Для христианских подданных Порты это означает просто увековечение их угнетения Турцией. И пока они остаются под игом турецкого владычества, они будут видеть в главе греко-православной церкви, в повелителе шестидесяти миллионов православных, кем бы он ни был в других отношениях, своего естественного освободителя и покровителя. Таким образом, та самая дипломатическая система, которая изобретена для предотвращения русских захватов в Турции, вынуждает десять миллионов православных христиан в Европейской Турции обращаться за помощью к России.

Рассмотрим факты, известные нам из истории. Еще до царствования Екатерины II Россия не упускала ни одного случая, чтобы добиться для себя преимуществ в Молдавии и Валахии. В конце концов при заключении Адрианопольского договора (1829 г.)[45] ей удалось получить такие широкие привилегии, что вышеупомянутые княжества в настоящее время в большей мере подчинены России, чем Турции. Когда в 1804 г. вспыхнула сербская революция, Россия немедленно взяла под свою защиту восставших «райя» и, поддержав их в двух войнах, гарантировала им в двух договорах независимость их страны во внутренних делах[46]. А кто решил исход борьбы во время греческого восстания? Не янинский паша Али со всеми его заговорами и мятежами, не битва при Наварине, не французская армия в Морее, не лондонские конференции и протоколы, а русская армия Дибича, перешедшая Балканы и вступившая в долину Марицы[47]. И вот в то время как Россия безбоязненно совершала дело расчленения Турции, западные дипломаты продолжали гарантировать и поддерживать как некую святыню status quo и неприкосновенность территории Оттоманской империи!

До тех пор пока традиционная политика сохранения любой ценой status quo и самостоятельности Турции в ее нынешнем состоянии будет руководящим принципом западной дипломатии, девять десятых населения Европейской Турции будет видеть в России свою единственную опору, свою освободительницу, своего мессию.

Теперь предположим на миг, что с турецким владычеством на грекославянском полуострове покончено и что там существует форма правления, более отвечающая интересам народа. Каково было бы в этом случае положение России? Известно, что в каждом государстве, которое возникало на турецкой территории и достигало полной или частичной независимости, образовывалась сильная антирусская партия. И если это имело место тогда, когда русская помощь являлась единственным прибежищем от турецкого гнета, чего же мы можем ожидать, когда страх перед этим гнетом исчезнет?

Но если власть турок будет оттеснена за Босфор, если различные национальности, населяющие Балканский полуостров, обретут свободу и им будет предоставлена свобода вероисповедания, если откроются настежь двери для планов и махинаций, противоречивых стремлений и интересов всех великих держав Европы, — разве не вызовет это всеобщую войну? Такой вопрос задает дипломатия трусости и рутины.

Нельзя, конечно, ожидать, чтобы Пальмерстоны, Абердины, Кларендоны, различные министры иностранных дел на континенте оказались способными на что-либо подобное. Они не могут и подумать об этом без содрогания. Но тот, кто, изучая историю, научился воздавать должное вечным переменам в человеческих судьбах, в которых нет ничего постоянного, кроме самого непостоянства, ничего неизменного, кроме самого изменения; кто следит за неумолимым ходом истории, колесница которой безжалостно катится по развалинам империй, без малейшего сострадания сокрушая целые поколения; словом, кто не закрывает глаза на то, что никакие демагогические воззвания и мятежные прокламации не могут действовать так революционно, как простые и очевидные исторические факты — тот, кто только понял и оценил необычайно революционный характер нашей эпохи, в которой совместное действие пара и ветра, электричества и печатного станка, артиллерии и золотых россыпей производит в течение одного года больше изменений и революций, чем раньше происходило их на протяжении целого столетия, тот, наверное, не испугается постановки этого исторического вопроса только потому, что его надлежащее разрешение может повлечь за собой европейскую войну.

Нет, дипломатия и правительства, действующие на старый лад, никогда не разрешат этого затруднения. Решение турецкой проблемы, как и других великих проблем, выпадет на долю европейской революции. И вовсе не является самонадеянностью причислять этот на первый взгляд посторонний вопрос к тому, что законно входит в сферу этого великого движения. Начиная с 1789 г., границы революции неизменно передвигаются все дальше. Ее последними рубежами были Варшава, Дебрецен, Бухарест; аванпостами ближайшей революции должны быть Петербург и Константинополь. Это два наиболее уязвимых пункта, в которых должен быть атакован русский антиреволюционный колосс.

Было бы пустой игрой фантазии пытаться набросать подробный план возможного раздела территории Европейской Турции. Можно придумать, по крайней мере, двадцать таких проектов, любой из которых выглядел бы столь же пригодным, как и все остальные. То, что мы намерены предпринять, это не сочинять фантастические программы, а сделать общие выводы из бесспорных фактов. А с этой точки зрения рассматриваемый вопрос имеет две стороны.

Во-первых, нельзя опровергнуть тот факт, что полуостров, называемый обычно Европейской Турцией, является естественным, унаследованным от предков достоянием южнославянской расы. Из двенадцати миллионов населения семь принадлежат к ней. Она владеет страной в продолжение двенадцати столетий. Не считая редкого населения, происходящего от славянского корня, но перенявшего греческий язык, соперниками славян являются только турецкие или арнаутские варвары, давно уже вызвавшие осуждение как самые закоренелые противники всякого прогресса. Наоборот, южные славяне являются единственными носителями цивилизации во внутренних частях страны. Они еще, правда, не образовали нации, но в Сербии они уже имеют сильное и сравнительно просвещенное национальное ядро. У сербов есть своя собственная история и своя собственная литература. Своей теперешней внутренней самостоятельностью они обязаны одиннадцатилетней отважной борьбе с противником, значительно превосходящим их численностью. За последние двадцать лет они добились быстрого роста культуры и средств цивилизации. Христиане в Болгарии, Фракии, Македонии и Боснии смотрят на Сербию как на центр, вокруг которого они все должны объединиться в будущей борьбе за независимость и национальное существование. И действительно, можно утверждать, что чем больше консолидируется Сербия и сербская национальность, тем больше оттесняется на задний план непосредственное влияние России на турецких славян. Ибо Сербия, для того чтобы занимать соответствующее положение как христианское государство, должна была заимствовать у Западной Европы свои политические учреждения, свои школы, свою науку, свою промышленную организацию. Этим объясняется та аномалия, что Сербия, несмотря на покровительство России, является конституционной монархией, притом с самого момента своего освобождения.

Как бы ни связывала русских и турецких славян их родственная близость и общность религии, все же их интересы начнут решительно расходиться с того дня, когда последние обретут свободу. Торговые потребности, вытекающие из географического положения обеих стран, делают это понятным. В России, компактной континентальной стране, преобладает производство сельскохозяйственных продуктов и когда-нибудь, возможно, разовьется и промышленное производство. Греко-славянский полуостров, занимающий незначительное пространство по сравнению с огромной протяженностью его береговой линии, омываемой тремя морями, над одним из которых он господствует, является в настоящее время по преимуществу страной транзитной торговли, хотя и обладает превосходными ресурсами для развития собственной промышленности. Россия заинтересована в монополии, а южные славяне — в расширении рынка. Кроме того, они — конкуренты в Средней Азии, причем в то время как насущные интересы России требуют не допускать проникновения туда каких-либо других товаров, кроме своих собственных, южные славяне уже и сейчас весьма заинтересованы в ввозе западноевропейских товаров на восточные рынки. Как может при таких условиях установиться между обеими нациями взаимное согласие? И в самом деле, турецкие южные славяне и греки даже теперь имеют больше общих интересов с Западной Европой, чем с Россией. А когда железнодорожные линии, идущие ныне от Остенде, Гавра и Гамбурга к Пешту, будут продолжены до Белграда и Константинополя (как это сейчас проектируется), влияние западной цивилизации и западной торговли на юго-востоке Европы станет постоянным.

С другой стороны, славяне в Турции особенно сильно страдают от гнета военных оккупантов-мусульман, которых они должны содержать. Этот класс военных оккупантов объединяет в своих руках все государственные функции: военные, гражданские и судебные. Но разве русская правительственная система — повсюду, где она не переплетена с феодальными учреждениями, — не то же самое, что военная оккупация, при которой гражданская власть и судебная иерархия организованы по военному образцу и которую должен целиком оплачивать народ? А тот, кто полагает, что подобного рода система может прельстить южных славян, тот пусть ознакомится с историей Сербии, начиная с 1804 года. Кара-Георгий, основатель сербской независимости, был покинут народом, Милош Обренович, восстановивший эту независимость, был с позором изгнан из страны — и оба за то, что сделали попытку ввести русскую самодержавную систему с неотделимыми от нее коррупцией, полувоенной бюрократией и вымогательствами, наподобие тех, которые практикуются турецкими пашами.

Итак, вот каково простое и окончательное решение вопроса. История и современные факты в одинаковой мере указывают на необходимость основания в Европе на развалинах мусульманской империи свободного, независимого христианского государства. Уже ближайший революционный толчок по всей вероятности сделает это событие неизбежным, ибо в этом случае вряд ли дело обойдется без давно назревающего конфликта между русским абсолютизмом и европейской демократией. Англия должна будет принять участие в этом конфликте, какое бы правительство ни стояло в этот момент у власти. Эта страна никогда не сможет согласиться с тем, чтобы Россия овладела Константинополем. Она должна будет выступить на стороне врагов царя и способствовать образованию независимого славянского правительства на месте одряхлевшей и обессилевшей Высокой Порты[48].

Написано Ф. Энгельсом в начале апреля 1853 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 3748, 21 апреля 1853 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

БЕРЛИНСКИЙ ЗАГОВОР. — ЛОНДОНСКАЯ ПОЛИЦИЯ. МАДЗИНИ. — РАДЕЦКИЙ

Лондон, пятница, 8 апреля 1853 г.

В то время, когда я писал свою последнюю статью о большом заговоре, раскрытом г-ном Штибером {См. настоящий том, стр. 27–30. Ред.}, я еще не мог знать, что мой взгляд на это дело будет более или менее подтвержден двумя консервативными берлинскими газетами. Газета «Preusisches Wochenblatt»[49], орган консервативной фракции, возглавляемой г-ном Бетман-Гольвегом, была 2 апреля конфискована за то, что рекомендовала своим читателям «не слишком доверять сказкам полиции по поводу последних арестов». Но гораздо большее значение имеет статья, появившаяся в «Zeit»[50] — полуофициальной газете той группы в прусском правительстве, которую возглавляет г-н фон Мантёйфель. «Zeit» вынуждена сделать следующее признание:

«Кто не поражен слепотой, тот не может не видеть, что многочисленные и неразрешимые осложнения в общем положении Европы должны рано или поздно привести к страшному взрыву. Искренние старания европейских великих держав могут на время отсрочить этот взрыв, но они совершенно не в состоянии вообще предотвратить его, хотя бы они сделали все, что в силах человеческих… Мы считаем своим долгом не скрывать дальше, что недовольство распространяется все шире; оно тем опаснее и тем больше заслуживает серьезного внимания, что оно не показывается на поверхности, а все глубже и глубже укореняется в умах людей. Следует сказать без обиняков, что это недовольство вызывается попытками осуществить в Пруссии контрреволюцию — попытками, которые недавно с невероятным etourderie {легкомыслием. Ред.} выставлялись напоказ».

«Zeit» допускает ошибку только в своем заключении. Прусской контрреволюции отнюдь не кладется сейчас начало, наоборот, она близка к своему завершению. Это — не новое явление, оно началось еще 20 марта 1848 г. и с этого дня неуклонно усиливалось. В настоящий момент прусское правительство вынашивает два крайне опасных проекта. Один из них ограничивает свободу раздела недвижимого имущества, а другой отдает народное образование под опеку церкви. Трудно было бы придумать две другие меры, более способные оттолкнуть крестьянство Рейнской Пруссии и буржуазию всего королевства. Отмечу еще в качестве курьеза принудительный роспуск Берлинского гигиенического общества (Союза взаимопомощи больных) в связи с «раскрытием большого заговора». Общество это насчитывало около 10000 членов, принадлежавших к рабочему классу. Правительство убеждено, по-видимому, что существующая конституция прусского государства несовместима с «гигиеной».

Лондонская пресса, не подозревавшая до сих пор о действиях лондонской полиции, была удивлена сообщением венской «Presse»[51] и ведущей реакционной газеты Бельгии «Emancipation»[52] о том, что лондонская полиция составила списки всех проживающих в Лондоне политических эмигрантов с различными подробностями, касающимися их личных дел и поведения.

«Раз подобная система допускается в отношении иностранцев», — восклицает газета «Morning Advertiser», — «она будет применяться для ознакомления с подробностями личной жизни и наших соотечественников всякий раз, когда правительство или любой из его членов сочтут это целесообразным… Не прискорбно ли, что лондонские полицейские будут призваны исполнять ту же позорную роль, для которой предназначены их коллеги на континенте?»

Кроме упомянутых сообщений бельгийской и других газет, в лондонской прессе сегодня помещено телеграфное сообщение из Вены о том, что

«вопрос об эмигрантах разрешен: британское правительство обещало тщательно следить за эмигрантами и карать их по всей строгости законов всякий раз, когда они будут уличены в участии в каких-либо революционных интригах».

«Morning Advertiser» замечает по этому поводу:

«Никогда еще Англия не выглядела столь униженной, как сейчас, когда она пала ниц перед Австрией. Ничто не может сравниться с этим унижением. Дойти до него было суждено коалиционному кабинету».

Мне стало известно из весьма достоверного источника, что судебные чиновники короны собираются возбудить преследование против Мадзини, как только будет подтверждено его пребывание в Лондоне. С другой стороны, я слышал, что в палате общин будет сделан запрос министрам относительно их скандальной сделки с Австрией и вообще относительно их намерений в вопросе об эмигрантах.

Я писал в одной из своих предыдущих статей, что Радецкий был рад воспользоваться миланским восстанием в качестве повода, «для того, чтобы под фальшивыми предлогами заполучить деньги»[53]. Эта точка зрения была вскоре подтверждена самым недвусмысленным образом. В одной из своих последних прокламаций Радецкий объявил аннулированными и недействительными все долговые обязательства и закладные, выданные с 1847 г. под имения ломбардских эмигрантов, на которые был наложен секвестр. Эта конфискация не может быть оправдана ничем иным, кроме horror vacui {боязни пустоты. Ред.}, испытываемой австрийской казной. Сентиментальная буржуазия всюду принесла революцию в жертву своему богу, именуемому Собственностью. Теперь контрреволюция отрекается от этого бога.

По подводному кабелю сегодня получено сообщение, что князь Меншиков заключил соглашение с Портой, что русские войска получили приказ отойти от турецких границ и что восточный вопрос на этот раз опять улажен.

Написано К. Марксом 8 апреля 1853 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 3748, 21 апреля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс

Печатается по тексту газеты