Вторая мировая. Перезагрузка

Нам Черчилль долгое время был известен по ленинскому определению: «Злейший ненавистник советской власти». На эти страницы он мог попасть и в другом, где-то даже противоположном качестве, например, как муж орденоносицы (так, кажется?) Клементины. Супруга его, Клементина Черчилль, президент «Фонда помощи России», была награждена орденом Трудового Красного Знамени. (Все силюсь вообразить этот орден с известным зубчатым колесом и красным знаменем на груди леди Клементины). Мог он быть упомянут и как глава государства — первого (с 22 июня 1941 года) союзника СССР по Второй мировой войне. Или как выдающийся историк, лауреат Нобелевской премии по литературе 1953 года.

Но в соответствии с парадоксальными потребностями моего жанра, памфлета, слон Черчилль здесь появится как продолжение и развитие теории, силлогизма микроба — Вовы Буковского.

В «Монументе Человеческой Слепоте», как и в «Ледоколе», (предисловием к которому он является) оба Вовы (Буковский и «предисловлевыемый» им Резун) обвинили Сталина и СССР в приходе Гитлера к власти. Отсутствие подтверждений других, в том числе и западных историков они объяснили, тем что мешает им…

… Да ровно то же, что и их советским коллегам — конформизм. Ведь и здесь, на Западе, существуют могущественные политические силы, которые способны сделать глубоко несчастным любого умника… ну и далее см. предыдущую главу.

И Черчилль (Уинстон Ленард Спенсер, герцог Мальборо, 1874–1965) тоже не считает Сталина и СССР виновниками гитлеризма — ни в малейшей степени. Значит — тоже конформист! Вот с этого места писать сей памфлет стало действительно веселее. Комический эффект бесспорен. Ведь говоря по правде, именно к сэру Уинстону можно приложить и еще одно ленинское определение, заученное всеми школьниками Советского Союза: «Какая глыба! Какой матерый человечище!»

Да, именно Толстого и Черчилля можно назвать, в том числе, и «величайшими нонконформистами XIX–XX веков». Кому-то и сама возможность сопоставления фигур Льва Толстого и Черчилля покажется приколом, безмерным оригинальничанием, но я готов приложить все усилия, что бы указать на реальные точки и линии сходства, и главное — доказать продуктивность, объективную полезность этого сопоставления, подобного парным жизнеописаниям великих греков и римлян у Плутарха.

Черчилль и Толстой

Начнем с пунктира — общих черточек самого внешнего свойства. Оба — представители старинных родов, носители феодальных титулов. Оба рано лишились отцов, но получили хороший запас долголетнего физического здоровья. Оба в 26-летнем возрасте отправились на свои кампании (Крымскую и Бурскую войны) как волонтеры и как литераторы (корреспонденты «Современника» и «Морнинг пост» соответственно).

И необходимо признать, что факт переходов Черчилля в 1904 году из консерваторов в партию либералов, а 1923 году вновь в консерваторы был и для потомка герцога Мальборо, и для политика его уровня так же невероятен, как если бы он и вправду ходил по Даунинг-стрит с сигарой и… босой. Эта полная независимость от своего класса, от диктата своих корпораций (политиков, писателей, историков) и, главное, абсолютная независимость от современных им условностей и мыслительных штампов — вот что объединяет сэра Уинстона и графа Толстого.

И если только вы способны правильно понимать, что есть нонконформизм в данных условиях, вы безусловно признаете величайшим британским нонконформистом сэра Уинстона, выдававшего в том числе такие перлы:

Лучший аргумент против демократии — пятиминутная беседа со средним избирателем.

(Это в стране, где чуть ли не главная гордость — многостолетняя избирательная система.)

У него были все ненавистные мне добродетели и ни одного восхищающего меня порока.

(Тоже не слабо в обществе консервативных и пуританских традиций.)

Фанатик — это человек, который не может изменить взгляды и не может переменить тему.

(Очень может быть.)

И пусть один из них Нобелевскую премию принял, а позицию другого несколько лет «нобелевские комитетчики» зондировали через родственников («Не пошлет ли?» — прогнозируемый отказ знаменитейшего писателя мира мог сильно повредить, как считали, престижу недавно учрежденной премии. Тогда составлялись тонкие интриги по убеждению графа премию все же принять, но безуспешно), главное, что объединяло Толстого и Черчилля, — их свобода и независимость в суждениях и в литературных творениях.

Наделенные огромным запасом витальности, они весьма схоже относились и к медицине. И знаменитое толстовское: «…несмотря на то, что князя NN лечили врачи — он выздоровел». И черчиллевские: «В молодости я взял себе за правило не пить ни капли спиртного до обеда. Теперь, когда я уже немолод, я держусь правила не пить ни капли спиртного до завтрака», «В моем возрасте я уже не могу позволить себе плохо себя чувствовать».

Но что, собственно, нового может сказать автор о столь известных личностях, и где анонсированная продуктивность их сопоставления?

Возьмем самую главную из обсуждаемых тем: причины Второй мировой войны. Черчилль в своей книге «Вторая мировая война» (Churchill W.S. The Second World War. London, 1951) не утомляет нас, читателей, (как не утомлял и себя, писателя), особо развернутыми статистическими или архивными исследованиями. (Представить страшно, какими томами таблиц производства стали, угля, графиков роста безработицы, вооружений, населения, тоннажа линкоров и т. д. можно окружить эту тему.) Ту рутину, которой занимались историки-ремесленники, ее ведь и Лев Толстой презирал необычайно. Помните, как он, Лев Николаевич, выражал суть их (ученых-ремесленников) работы: сначала прилежно переписывают из книг в тетрадки — а потом из этих своих тетрадок составляют свою книгу.

Главное, в чем они находили применение своим способностям — это в поиске того угла зрения, под которым эти терриконы фактов до них еще не рассматривались. В принципе понятно, что творчество оригинального историка Льва Толстого заслонено гениальными творениями Толстого-писателя, но и оригинальность историка-Черчилля тоже зачастую ускользает от нас.

Вот что вносит он в свой список важнейших причин Второй мировой войны:

«Немцам навязали то, что было идеалом, к которому стремились либералы Запада… Предубеждение американцев против монархии ясно показало поверженной империи (Германии в 1918 году), что в качестве республики она может рассчитывать на лучшее обращение со стороны союзников, нежели в качестве монархии. Если бы мы придерживались мудрой политики, то увенчали и укрепили бы Веймарскую республику конституционным монархом в лице малолетнего внука кайзера, поставив над ним регентский совет. Вместо этого в национальной жизни германского народа образовалась зияющая пустота. Все сильные элементы, военные и феодальные, которые могли бы объединиться для поддержки конституционной монархии… оказались выбитыми из колеи. Веймарская республика, со всеми ее достоинствами и идеалами, рассматривалась, как нечто навязанное врагом… не сумела завоевать преданность и захватить воображение германского народа».

Оцените. Это не открытие из архивных или статистических раскопок — это увидено «невооруженным», но и «незашоренным» взглядом. Англия в 1960-х годах была весьма зависима от поддержки США, но Черчиллю это не мешает увидеть (и показать другим, всем читателям своих мемуаров) примитивность и ограниченность американского взгляда на историю и мироустройство. Вот они — корни нынешней американской политкорректиости: в любой стране в любое время, без монарха (или диктатора) будет непременно красивее, приличнее и уютнее, чем с оным.

А если бы та черчиллева мысль посетила, в 2003 году, например, его «коллегу» — британского премьера Тони Блэра? И тот, вдобавок, сумел бы с черчиллевым упрямством донести ее до Джорджа Буша: «Не стоит строить «Веймарскую республику» в Ираке. Англия не будет в этом участвовать». Может, обошлось бы и без лондонских взрывов.

Правда, у американцев всегда к «доброму следователю» найдется в комплект и «плохой следователь». А к принстонскому профессору-идеалисту — суровый реалист, с уже другим, тоже хорошо известным геополитическим постулатом: «о нашем сукином сыне». Но, к несчастью, германский кайзер — не был «их сукиным сыном», а значит: вперед, на авансцену — либералы! «Да здравствует Веймарская республика!» Так и пошло…

И так далее — вся история межвоенной Европы разобрана Черчиллем «пошагово». И что интересно в его подходе — для каждого шага к войне Черчилль определяет главных виновников — из числа великих держав.

— Отказ США от обещанных Франции гарантий неприкосновенности границ.

— Вывод французских войск из Рейнланда.

— Программа американских займов Германии.

— Введение Германией воинской повинности.

— Вхождение вермахта. в оставленный Францией Рейнланд.

— Убийство австрийского канцлера Дольфуса.

— Нападение Муссолини на Эфиопию.

— Аншлюс Австрии.

— Фактически сепаратное военно-морское соглашение Англии и Германии — «Мюнхен».

И всегда вершина этого «хит-парада потворства Германии» выглядит примерно так:

1. США,

2. Англия,

3. Франция;

1. Франция,

2. Англия,

3. США;

1. США,

2. Англия,

3. Франция;

1. Англия,

2. Италия,

3. Франция;

1. Франция,

2. Англия,

3. США;

1. Италия,

2. Англия,

3. Франция;

1. Англия,

2. Франция,

3. Италия;

1. Англия,

2. Франция,

3. Италия.

И так далее. И ни разу — СССР. Наша страна появляется в этом периоде истории вообще очень редко. Очень многим — есть все же у нас, соотечественники, такая черточка — будет, наоборот, неприятно и даже обидно такое наше «неприсутствие» в «грандиозных европейских событиях». Но тут просто надо напомнить себе, что «грандиозными» тогда были только амбиции фашистской Германии, а вся остальная Европа сползала к Второй мировой войне, словно жалкая, дряхлая старушка, неизвестно как оказавшаяся на ледяной горке.

Итак, Советский Союз появляется в предвоенной истории:

1. Первое развернутое упоминание действий СССР встречается у Черчилля только на 87-й странице его книги. Понятно, уважаемые читатели — что это (номер страницы) не бог весь какой показатель, даже если сообщить для сравнения, что вся история от окончания Второй мировой войны до «Мюнхена», в мемуарах Черчилля харвестовского издания — это 170 страниц.

Более надежной привязкой этого первого упоминания СССР будет дата: 2 мая 1935 года. Французское правительство подписало Франко-Советский пакт, и вскоре французский министр Лаваль посетил Москву. Именно тогда прошли те переговоры, фрагмент которых (точнее, бесподобный анекдот) впервые был опубликован как раз в мемуарах Черчилля. См. Глава 1. Сегодня его чаще повторяют в разрезе: «Чувство юмора у И.В. Сталина». А после этого колоритного фрагмента с тем самым сталинским: «А сколько дивизий у папы Римского?» следует продолжение:

Лаваль не собирался связывать Францию какими-либо точно сформулированными обязательствами, на которых Советы имеют обыкновение настаивать. И все же он добился того, что 15 мая (1935 года) было опубликовано заявление Сталина — одобрение политики национальной обороны Франции, с целью поддержания на определенном уровне ее вооруженных сил. Как фактор европейской безопасности, Франко-Советский пакт… имел ограниченное значение. Франция не достигла с Россией настоящего союза. К тому же на обратном пути Лаваль остановился в Кракове. Там на похоронах маршала Пилсудского он встретил Геринга, с которым сердечно беседовал. Высказывания Лаваля, выражавшие недоверие и неприязнь к Советам, через немецкие каналы были своевременно доведены до сведения Москвы.

2. Второй раз, когда СССР предстает действующим лицом, и теперь даже одним из лидеров Европы — это, конечно, война в Испании. Советский Союз настолько смело и действенно противостоит там Германии и Италии, что вслед за ним впервые делает несколько решительных шагов и Франция, рискнув предоставить авиацию испанским республиканцам. Но Англия провозглашает нейтралитет и тут же, в том числе и устами Черчилля, окрикивает Францию, впервые пытающуюся бороться с фашизмом.

3. Чехословакия. Теперь проявления роли СССР пойдут по нарастающей. СССР пробует объединить Европу и спасти Чехословакию. 18 марта мы предложили созвать конференцию по «… путям и способам реализации Франко-Советского пакта в случае угрозы миру со стороны Германии».

Теперь Черчилль — яростный сторонник присоединения Англии к этому Франко-Советскому) пакту, ранее критикуемому за аморфность. Но вот ответ тогдашнего британского премьера Чемберлена:

«План «Великого союза», как его называет сэр Уинстон, приходил мне в голову… мы предлагали этот план на рассмотрение начальников штабов и экспертов министерства иностранных дел. Это очень привлекательная идея, можно много чего сказать в ее защиту, пока не подойдешь к ней с точки зрения ее практической осуществимости. Достаточно только взглянуть на карту, чтобы увидеть, что Франция и мы ничего не можем сделать для спасения Чехословакии от вторжения немцев. Поэтому я отказался от любой идеи предоставлении гарантий Чехословакии или Франции в связи с ее обязательствами перед этой страной». 20 марта 1938 года.

Читатель! Вот к этому письму нужно хорошенько приглядеться, чтобы понять, до каких пределов идиотизма, дуракаваляния можно дойти (и заодно довести всю Европу!), сохраняя при этом вполне выдержанный дипломатический тон. Ведь это только с виду нормальные рассуждения нормального премьер-министра, нормальной страны. Но, вдумайтесь, и: какой же фактически получается театр абсурда.

«Прекрасное предложение. Изучали. Обсуждали с начальниками штабов, а потом, как нечаянно глянули на карту Европы… Ба! Да это, оказывается, невозможно…»

И Черчилль тоже не скрывает сарказма:

Начальникам штабов и экспертам министерства иностранных дел, конечно, не пришлось сильно напрягать свой интеллект, чтобы сказать премьер-министру, что английский флот и французскую армию действительно нельзя развернуть в горах Богемии, как барьер между чехами и гитлеровской армией вторжения. Это действительно было ясно при одном только взгляде на карту…

Но главное, по-моему, в том признании Чемберлена — дата. Еще 20 марта 1938 года он (Чемберлен) фактически принял решение остаться вне игры… и потом полгода, до самой «мюнхенской» встречи 30 сентября, он как-то умудрялся «поддерживать интригу в Европе», обнадеживал чехов, выкручивал им руки, разоружал, обещая другие гарантии взамен за оставление «Судетского рубежа», и в итоге все-таки сдал их, чехов, Гитлеру, уже фактически «голеньких» и морально раздавленных.

СССР пытается через Англию и Францию, через Лигу Наций добиться согласия Польши или хотя бы Румынии (это уже порядочный крюк) разрешения на «военный транзит».

4. Ну и, наконец, «жаркое лето 1939 года», окончившееся знаменитым Пактом Молотова — Риббентропа и войной.

Но вот теперь хочется предварить очередную порцию цитат неким лозунгом, возвращающим сознание к фактам того периода истории.

«Краткий курс истории ВКП(б)» у нас объявлен как бы «одиозной книгой» и используется сейчас очень хитро и очень тупо одновременно. Как самое простое доказательство «от противного». Положим, надо доказать, что: «… в какой-то момент СССР чего-то собирался сделать». Как это доказать проще всего? Открывают «Краткий курс». «Видите, здесь написано, что СССР НЕ собирался этого делать?! — Да! — Но ведь это же тот самый, великий и ужасный — «Краткий курс»! — И значит, можно считать абсолютно доказанным, что СССР — собирался!»

Удивительно другое: сколь важной оказывается роль подобной легковесной болтовни. В итоге в общественном сознании значительной части мира главная противостоявшая Гитлеру страна (СССР) сначала переводится в ассистенты (к тому же не очень умелые) Британии и США, а потом уже и в ассистенты (и тоже не очень ловкие) фашистской Германии. Можно, конечно, и просто посмеиваться над тем известным, очень громким даже фактом, что по результатам опросов чуть ли не треть «дремучих» американцев считают, что во Второй мировой войне СССР сражался на стороне Гитлера. Но ведь есть еще и другая значительная часть аудитории, более образованная, знающая факты и считающая, что Германия и СССР были союзниками, сообщниками, позже, однако, рассорившимися… И сегодня все действия США по (вынужденно) мягкому уничтожению России, от создания Аль Каиды до «санитарных кордонов», — все базируется в том числе и на этом общественном мнении.

И главное, как кажется строителям упрощенных схем («Краткий курс…» со знаком минус), ими «нащупано самое уязвимое место внешней политики СССР» — лето 1939 года, пакт… Тема, конечно, бездонная. И в одной главе можно перекрыть только одну лазейку, правда, протоптанную целым отрядом фальсификаторов.

Так вот, любители простых доказательств: «Краткий курс истории ВКП(б)» и британский премьер-министр и историк Черчилль абсолютно едины в трактовке и оценке событий 1939 года (как впрочем, и всего предвоенного периода), за вычетом оценок коммунизма и внутренней политики СССР, оцениваемых— разумеется, вышеуказанными источниками диаметрально противоположно. Вчитайтесь:

«Английское и французское правительства предприняли новые попытки договориться с Советской Россией. Было решено направить в Москву специального представителя… Вместо Идена эта важнейшая миссия была возложена на Стрэнга… не имевшего никакого влияния. Назначение столь второстепенного лица было фактически оскорбительным шагом…. Переговоры вращались вокруг вопроса о нежелании Польши и Прибалтийских государств быть спасенными Советами от Германии. Дискуссии продолжались в течение всего июля, и наконец советское правительство предложило, чтобы переговоры продолжили военные делегации… Английское правительство направило адмирала Дрэкса… как оказалось, не имевшего письменных полномочий на переговоры. Русскую сторону представлял маршал Ворошилов. Военное совещание вскоре провалилось из-за отказа Польши и Румынии пропустить русские войска… Теперь мы знаем, что одновременно советское правительство дало согласие на приезд в Москву германского представителя. Молотов и его подчиненные проявили изумительные образцы двуличия во всех отношениях с обеими сторонами…

На следующий день (23 августа) в Москву прибыл Риббентроп. Невозможно сказать, кому он (Пакт, как следует из контекста) внушал большее отвращение — Гитлеру или Сталину. Оба сознавали, что это лишь временная мера… Антагонизм между двумя империями был смертельным… В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимым отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий…В их сознании еще не угас огненный след тех катастроф, которые потерпели их армии в 1914 году, бросившись в наступление на немцев, еще не закончив мобилизации. А теперь их границы были значительно восточнее, чем во время первой войны. Им нужно было силой или обманом оккупировать Прибалтийские государства и большую часть Польши, прежде чем на них нападут. Их политикой руководил не только холодный расчет, но и суровые реалии создавшейся ситуации…»

И в других фрагментах своих мемуаров Черчилль возвращается к этим фактам, и, надо признать, не жалеет черных красок, морально оценивая нас примерно так:«…Советы смотрели со злорадством», «… они ненавидели и презирали западные демократии», «… а мы считали их расчетливыми эгоистами». Характерно и название отдельной главы, посвященной этому периоду: «Советы и Немезида». Немезида, богиня мести, вроде как бы отомстила нам за злорадство и расчетливый эгоизм.

О «санитарном кордоне», «санитарах» и упорно выживающем «пациенте»

Но именно эти упреки нашим пропагандистам и контрпропагандистам «надо благодарно принимать». Ведь совсем-совсем другие обвинения реально осложняют политику современной России! Да что там политику! — нашу жизнь пытаются сделать сложнее, тяжелее, и даже реально беднее, выстраивая против нас новый «санитарный кордон», объединяя Польшу, Литву, Финляндию, Латвию, Эстонию, Румынию в противостоянии… «коварной и опасной России, когда-то с помощью пакта Молотова — Риббентропа растоптавшей их суверенитеты», или оккупировавшей их территории (Да-да, и голос Румынии в этом хоре, лишившейся в 1940 году Бессарабии, тоже нельзя забывать).

А экономические последствия «кордонов» хорошо известны всякому экономисту. Любого вида дискриминация страны в конечном итоге еще и дискриминация ее товаров, ее купцов. «Вопрос бабок». А «кордон» — это как бы… половина блокады… И когда осенью 2005 года поднялась памятная кампания против Российско-Германского газопровода (по дну балтийского моря), оставалось только ждать… И точно! Очередной польский политик, а именно — министр обороны Польши Радек Сикорский уподобил-таки это соглашение… «Новому пакту Молотова — Риббентропа». Называлось это и «Газовый пакт Путина — Шредера». Апеллировали, конечно, к США и «ко всем демократиям». (Это при том, что США только что продавили нефтепровод Баку — Тбилиси — Джейхан — в обход России.) То есть эти «гиены-санитары» Восточной Европы стремятся вернуть себе местечко на «санитарно-кордонной службе» не только одной русофобии ради. Жалованье тоже «имеет значение»! А уж каналов его поступления бесчисленное множество. От очередной Нобелевской премии (Леху Валенсе), до прямой государственной помощи прибалтам. А удалось бы им сорвать строительство Балтийского газопровода — тогда сами польские тарифы за перекачку по их территории, приняли бы характер монопольной ренты.

И такую же ренту снимали за обслуживание российского экспорта-импорта в нами же построенных Ново-Таллинском, Вентспилском портах…

В 1990-х годах я опубликовал одну статью в журнале «Новая Россия» (бывший «Советский Союз»), посвященную отчасти и той новой геополитической ситуации, сложившейся после 1991 года. Собирая материалы, беседуя с разными политиками, имевшими отношение к… я запомнил, какие хитрые, многоуровневые интриги шли против самой идеи строительства нового порта в Ручьях (Усть-Луга, Ленинградской области). Санкт-Петербург давно не справляется с обслуживанием товаропотоков, и тогда сложилась целая группировка, лоббировавшая интересы финляндских, эстонских, латвийских, литовских портов, блокировавшая (в том числе и с «природоохранными аргументами»), любые проекты создания новых портов в Ленинградской области. И одновременно спешно строившая новый эстонский порт в Силламяэ.

Я со своей журнальной миссией застал тогда очень интересный момент. Глава Кингисеппского района Владимир Густов уходил на повышение — в правительство Ленинградской области. (Потом он поднимется еще выше — станет министром и вице-премьером в правительстве Примакова). «На районе» оставался Александр Дрозденко. Он мне и рассказал о ходе этого геополитического соревнования, как один бизнесмен, загодя скупивший земли в районе Усть-Луги, успешно задержал начало строительства — то есть выиграл для эстонцев в целых два года… Мне запомнилось это физически явственное ощущение гонки. И еще одна временная параллель. В тридцатых годах, когда у СССР была аналогичная геополитическая ситуация (на Балтике не окно — а маленькая «форточка»), Усть-Луга чуть не стала важнейшей стройкой пятилетки. Лозунг был: «Даешь Второй Кронштадт»! — тогда понимали эту просто уникальную уязвимость единственного порта и военно-морской базы, усоседившихся в известной «маркизовой луже». В 1939 году в районе Усть-Луга— Вистино бешенными темпами бросились возводить «Второй Кронштадт». Присоединение прибалтийских республик, а потом и война — «закрыли тему». И вот в 1990-х годах геополитические условия повторяются — но как сложно геополитика пробивается в полуотравленное сознание россиян! Я помню, как тяжело «пробивался» в 1995 году этот материал об Усть-Луге. Кто? Что? Ощущение было, что несколько одиночек-энтузиастов в Ленинградской области схватились с международным монстром, при полном равнодушии всей страны. Вроде и победили, и отмечены (новый глава района Александр Дрозденко тоже ушел на повышение в Ленинградскую область, а непосредственный руководитель проекта — Владимир Якунин — стал главой российских железных дорог), но по отклику в общественном сознании это было похоже на выигрыш нашими, где-то очень далеко, футбольного матча, права на трансляцию которого вдобавок не были выкуплены.

Понимание приходит с запозданием, и когда уже в 2006 году нужен ответ на действия другого ветерана «санитарно-кордонной службы» — Литвы, отрезавшей сообщение с Калининградской областью, единственный реальный ответ— паромная линия Калининград — Усть-Луга. И сегодня этот порт, наш самый глубоководный на Балтике — это прорыв «санитарного кордона», который вокруг России возводится неустанно и непрерывно.

А для иллюстрации всей исторической глубины вопроса у меня есть и еще одна маленькая, но очень памятная картинка по теме «блокада». В Стокгольме, неподалеку от смотровой вышки Катарина-Хиссен вы найдете улочку двухэтажных домишек. Называется она «Рюсгартен», «Русское подворье». В период до позапрошлой Смуты (XVI века) Россия владела на побережье Балтики отрезком, — как раз от нынешней Усть-Луги до устья Невы. И после той Смуты, когда стали селиться русские купцы. Жили на первых этажах, а на вторых, точнее, на чердачках хранили свой товарец. Ходили по стокгольмским рынкам… почти как офени, как коробейники. А все более-менее серьезные партии классических «льна, пеньки, дегтя, хлеба» закупались в России шведскими купцами «на корню». Вот, во что выродилась внешняя торговля державы. (В соответствующих главах истории вы найдете и термин «неэквивалентный обмен» — о российской торговле 17 века). Это и есть вечный идеал кордоностроителей, и вся «чистая демократия» (и усмешки по поводу нашей «суверенной демократии»), и вся политкорректность, «коротичность», «работа над историческими ошибками», «необходимость покаяния» — все для осуществления этого идеала: «русские подворья» в европейских столицах и русские коробейники с матрешками на улицах…

Вернемся к «нашим пактам»

И вот каков должен быть ответ «гиенам-санитарам» Прибалтики, идеологически опирающихся на критику Пакта Молотова — Риббентропа:

Британский премьер историк и «Краткий курс истории ВКП(б)» свидетельствуют: «США, Британия и Франция виновны в самом факте появления мощной фашистской Германии. А СССР по мере нарастания угрозы войны предпринимал необходимые (хотя, как оказалось, и недостаточные) меры обороны».

Ведь быть наблюдателем (пускай, даже и злорадным) чемберленовского предательства Европы — это совсем не то, что быть его соучастником!

Оцените теперь и последующий фрагмент. Следствия Пакта:

«… а через две недели (боевых действий) польская армия численностью около двух миллионов человек прекратила свое существование. Пришла очередь Советов. 17 сентября русские армии хлынули через почти не защищенную восточную границу и широким фронтом пошли на запад. 18 сентября они встретились со своими германскими партнерами в Брест-Литовске. Здесь в минувшую войну большевики в нарушение своих официальных соглашений с западными союзниками заключили сепаратный мир с кайзеровской Германией и подчинились ее грубым условиям. Сейчас в Брест-Литовске русские коммунисты ухмылялись и обменивались рукопожатиями с представителями гитлеровской Германии…»

Бесспорно, еще одна уникальная ценность черчиллева взгляда — то, что он — ветеран обеих мировых войн. И в его «Истории» эти мимоходные вводные фразочки: «…а в прошлую войну…», «…а в минувшей войне он был…», «…а в прошлой войне для этого потребовалось» — это просто главный рефрен. Это способ мышления умудренного человека, ведущего стратега обеих мировых войн. Вот он упоминает о встрече советских и германских войск 18 сентября 1939 года в Брест-Литовске — и, конечно, вспоминает, что именно здесь же в 1918 году «в минувшую войну» был заключен Брестский договор России с Германией.

Черчилль тут если и не обвиняет, то напоминает об одном безусловно «отягчающем обстоятельстве», как бы концентрирует, конденсирует историю, превращая Брест-Литовск в какое-то «просто заколдованное» место российско-германских «сговоров».

И еще три абзаца — «о роли историка в рабочем строю»

Я, конечно, делился замыслом (и первыми набросками) этой книги с некоторыми солидными нашими книгоиздателями, историками-публицистами. Сказать честно: никакое одобрение, даже «горячая поддержка», даже крики «браво» (случись бы таковые), по поводу некоторых фрагментов не уравновесили того, пусть даже небольшого недоумения (неодобрения) по поводу… в том числе того, о чем сейчас речь пойдет.

Мне кажется, роль истории как поля межнациональных диалогов, споров, соперничества будет только расти. Доказательство — самое элементарное. Общая масса полемики, «разлитой в мире», величина или постоянная, или уж точно неубывающая. Удельная доля «идеологических элит», ведущих (озвучивающих) споры, а также коммуникационные возможности растут. А между тем количество «полемических площадок» сократилось. Ранее, например, диалоги, споры СССР — США сублимировались, вытеснялись в сферу политэкономии. Спор, грубо говоря, шел: кто правее, Маркс или Кейнс?

Вспомните хотя бы, сколько обсуждалась, какую долю общественного внимания занимала та самая… «конвергенция». То была штука сложная, приблизительно ее, конвергенцию, можно было понять (интересно, а кто ее понимал не приблизительно?) как вариант ничейного исхода матча Маркс — Кейнс. А игравшие «на победу» обрушивались на «конвергенцию» с обеих сторон. Согласитесь же, что сегодня громкость этих политэкономических споров значительно прикручена. «Религиозная площадка диспутов» также давно и изрядно опустела. Тоже характерный момент. Сначала шли споры (войны) непосредственно за догматы. Потом войны, как бы сказать…за «массу паствы». (Паства понималась, как некая паста. Чья передавит?). Сейчас допустимы, комильфо, только споры по истории религий.

Знаменитый фукуямовский «Конец истории» можно и так понять, что историю перестанут делать (во избежание «ядерной зимы»), а займутся ее интерпретацией. И если доля «исторических» споров и доля общественного внимания к ним растет, то абсолютно недопустима прежняя тактика угрюмого отпирательства или замалчивания.

С чем я и столкнулся

Нет, не в том смысле, что пробовали «замолчать» меня, не пропустить в печать книгу. В конце концов с доходов от некоторых других публикаций я мог бы издать десять таких книг за свой счет. Но меня «крайне напрягла» тактика восприятия — примерно такая: «Ну, Адольф Гитлер как трастовый управляющий ЗАО «Европа» — это хорошо, правильно. А вот возня с Черчиллем, как известно «злейшим ненавистником» — это зря. Брест-Литовский мир 1918 года — вообще слишком большая трагическая тема. Зачем еще и ее притягивать ко Второй мировой? А русские, ухмылявшиеся и обменивавшиеся рукопожатиями с представителями гитлеровской Германии в том же Бресте — это вообще… в духе опровергаемого тобой Резуна!»

Вот оно. Вот здесь я готов «идти на принцип». Мой подход в следующих тезисах.

1. Черчилль (англичане вообще) имеют право припомнить нам Брестский мир 1918 года. Сколько «исторических сложностей» не приплетай, но это ведь еще и просто сепаратный мир, нарушение союзнических договоров.

2. Сколько бы ни прятали, ни отпирались, но какое-то приложение к Пакту Молотов — Риббентроп о разделительной линии в Польше было. Иначе советские и немецкие войска просто смешались бы в кашу. А они, как известно, сомкнулись весьма аккуратно. В том же Бресте.

3. Вывод. В первую войну мы вели себя… неадекватно. Бросились на Австрию за южных славян! На Германию (не отмобилизовавшись) — спасать Париж! Не то чтобы «слишком благородно», «в рыцарских латах, с турнирным копьем — на танк». А именно — неадекватно. Проиграли. Значит… Победа требует других подготовительных шагов.

4. Советские войска перешли через незащищенную восточную (польскую) границу. Заметьте: на романтическом (или бытовом) уровне не защищенную — звучит трогательно, и как дополнительное осуждение преступившего. В мире же «Реаль политик» — ровно наоборот! Незащищенную — означает, что польских войск на нее оттянуто не было. Значит, СССР ни на волосок не повлиял на ход (и исход) двухнедельной польско-германской войны!

5. Наш же западный союзник в итоге ведь признает: В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимым отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий. Так что русско-германское рукопожатие в Бресте 1939 года — это не капитуляция 1918 года, а как бы приветствие боксеров перед схваткой. А значит, в нем и зерно будущего освобождения Польши.

6. А вот уже после этой холодной калькуляции фактов и факторов можно найти место и для «морально-героического». И тут вспомнить: ведь после тех двух мрачных Брестов (1918 и 1939 гг.) был же и… Третий Брест!

Да-да! Знаменитая героическая Брестская крепость, продержавшаяся дольше, чем вся Польша в 1939-ом! Дольше, чем объединенные Англия — Франция в 1940-м! Месяц там шли бои, по современной военной терминологии, «высокой интенсивности», и еще несколько месяцев, почти до октября 1941 года, шло очаговое сопротивление.

Во Франции времен де Голля была разработана такая стратегия: «Оборона по всем азимутам». Так вот, для бойцов «идеологического фронта»: отпирательство «по всем азимутам», или даже отбрехивание «по всем азимутам» — это просто… неправильная стратегия. И нынешним защитникам идеалов и истории России следует более всего опасаться «подошедших подкреплений» — бывших защитников идеалов социализма.

Возвращаясь к дипломатии

Потому-то так «too much Churchill!» (слишком много Черчилля!) в этой книге. Но, положим, об этом же (о вине Запада в становлении фашистской Германии) говорят и многие другие, не ослепленные русофобией, западные историки («конформисты», по определению Буковского). «Много Черчилля» в этой книге еще и оттого, что его взгляд ценен тем, что это взгляд — изнутри. И речь не только в сорокалетнем депутатском стаже сэра Уинстона, не только в уникальном списке его министерских постов: