Помоги проекту - поделись книгой:
Роджер, держись подальше от моей дочери. Она сказала, вы переписываетесь или что-то в этом духе. Немедленно прекрати! Возможно, Бетани единственная, кого не постигло семейное проклятие неудачников, и я не позволю тебе вернуть ее на путь поражений! У нее было трудное детство (в основном по моей вине), но каким-то чудом она выдержала. Бетани живет со мной, и только благодаря этому я еще не свихнулась. Если она меня бросит, если уйдет из дома, я тоже уйду. Моя душа уйдет, а тело останется в дрянной квартире и будет удивляться, кто это только что ушел из дома вместе с Бетани.
Она была тихим ребенком, и я считала, что это признак большого ума, что ее прекрасные идеи просто нельзя выразить словами. Но теперь я понимаю: она молчала, потому что не хотела принимать участие в моей грязной жизни.
Если она уйдет, у меня будет слишком много свободного времени, и мне придется признать, что я уже никогда не влюблюсь. Впервые я осознала это несколько лет назад.
Да, я хорошо помню тот день. Точнее, вечер «У Дэнни», наше с тобой свидание. Я будто увидела себя глазами человека за соседним столиком. Вот мне шестьдесят восемь, я завтракаю одна в дешевой забегаловке. Потом показываю дисконтную карточку, расплачиваюсь и иду домой, где жду следующего приема пищи.
Словом, я не то чтобы забыла о тебе после той встречи. Просто вместе с мыслью о тебе я вспоминаю Пустоту. Поражение. Ты этого не заслужил, понимаю. Но ты очень похож на меня: того же возраста, с тем же списком неправильных решений. Повторяю, держись подальше от Бетани. У нее еще может быть здоровое будущее (Кайл?), не мешай ей. Живи по возрасту. Напейся, что ли. Но оставь мою дочку в покое.
ДД
«Шелковый пруд»
Глория улыбнулась гостям.
– Кайл Фалконкрест! Какая честь видеть вас в нашем уютном, гостеприимном доме!
– Спасибо. Знакомьтесь, это моя жена Британи.
– Здравствуйте!
– Я рад, что вы нашли время посетить наш скромный университет, – проговорил Стив. – Принести вам выпить?
Молодые переглянулись. Британи спросила:
– А у вас найдется белое вино?
– Только скотч. Хотите? А, вспомнил! Есть еще джин.
Глория злобно вытаращила глаза на мужа: это был ее личный запас.
Стив опомнился:
– Нет, только скотч.
Кайл любезно ответил:
– С удовольствием выпью скотча. Со льдом, если можно.
– Лед у нас кончился.
– Ясно.
Стив ушел за выпивкой, а Глория пригласила Кайла и Британи в гостиную.
– Кайл, ваша книга великолепна.
– Спасибо.
– Я прочитала ее дважды. Она заслуживает самых лестных похвал, а солидный гонорар, полагаю, делает вашу жизнь еще прекрасней.
Кайл смутился. Британи ответила за него:
– Сегодня он подписал контракт на второй роман.
– Надо же, второй роман! – восхищенно взвизгнула Глория, отчасти для гостей, отчасти для мужа, который еще был на кухне. – Замечательно! А сколько денег вы за него получите – боюсь даже представить!
– Завтра об этом напишут в газетах, так что можно и рассказать. Десять миллионов долларов, – сообщила Британи.
Глория чуть в обморок не упала от удовольствия.
– Десять миллионов?! – Она обратилась к Стиву: – Юный Кайл получит за вторую книгу десять миллионов долларов!
– Правда? – Стиву оставалось только разбить стакан и перерезать себе горло. – За это и выпьем!
Он подал гостям скотч, и Глория тут же произнесла тост:
– За ваш десятимиллионный контракт с издательством!
Они чокнулись и выпили – Стив был вынужден присоединиться.
– Так о чем ваша новая книга? – спросила Глория.
– Ну, это современная история любви. Не совсем обычная.
– Необычная? Как интересно!
– Она про людей, которые работают в офисном супермаркете.
– В офисном супермаркете? – смутилась Глория.
Тоном, каким взрослые обычно дают молодняку понять, что знают современные рок-группы, Стив произнес:
– Я сегодня как раз был в таком. «Скрепки» называется.
– Ты не говорил… – Глория почувствовала себя преданной.
Британи вызвалась объяснить:
– Ну, это такие громадные магазины канцелярских товаров. Их обычно строят на шоссе. «Скрепки», «Офис-Депо». Слышали?
Глория выглядела так, словно только что пришла на вечеринку и пытается вспомнить имена гостей.
– Я…
– Ну что ты, Глория, все знают, что такое офисный супермаркет! – пристыдил ее муж.
– Я покупаю канцтовары в магазине неподалеку. Мне и в голову не приходило ехать за ними в офисный…
– Там можно здорово сэкономить, – сказала Британи. – Стикеры и простая белая бумага в два раза дешевле, чем в обычных магазинах. Проходы широкие. Можно делать покупки с удобством и достоинством. У них даже есть отдел, целиком посвященный шариковым ручкам.
Глории было не по себе.
– Завтра же съезжу в такой магазин!
Стив упивался своей маленькой победой, однако ухмылка на лице Кайла испортила ему удовольствие.
– Как вам скотч? – спросил он.
– Мне нельзя увлекаться спиртным, если хочу написать книгу в срок.
– Наверно, это чудесно – быть таким молодым, привлекательным, богатым и талантливым, – замурлыкала Глория. – У вас красавица-жена, перед вами открыты все дороги… Верно, Стив?
Вместо ответа он подлил себе еще скотча.
– А вы над чем работаете? – спросил его Кайл.
– Над новой книгой.
– Вот как?
– У нее пока нет названия.
Глория добавила:
– Да и самой книги пока нет.
– Неправда, – возразил Стив. – Я написал уже довольно много.
– И о чем же она?
– Как ни странно, ее действие тоже разворачивается в офисном супермаркете.
– Вот совпадение! – воскликнула Британи.
Глория хихикнула.
– Неужели? – смутился Кайл. – В супермаркете? И много вы написали?
– Ну, несколько глав.
– Я бы… – начал Кайл, но его перебила Глория:
– Милый, отчего ты не прочтешь нам немного?
– Не могу, она еще сырая. Ее рано показывать миру.
– Ясно.
Британи спросила:
– А вы часто ходите в офисные супермаркеты, Стив? Кстати, должна признать, я большая поклонница вашего творчества. Книга «Цветы, конфеты и щипцы» меня очень тронула. После нее я стала по-иному воспринимать литературу. – Она залилась румянцем. – Даже не верится, что я могу называть своего кумира просто Стив. Да еще и в его собственном доме!
– А я, между прочим, актриса! – выпалила Глория.
– О-о! – удивилась Британи.
– Скоро буду играть леди Виндермир в новой постановке «Веер леди Виндермир».
– Замечательно, – сказал Кайл.
– Видите ли, я очень люблю театр и свое дело. Играю, играю, играю…
Стив быстренько вернул беседу в прежнее русло:
– Я постоянно хожу в офисные супермаркеты. Мне там нравится большой выбор товаров и приемлемые цены. И это такое… популярное явление! Для меня очень важно не отставать от жизни.
Кайл глотнул скотча. Неужели Стив и правда пишет книгу об офисном супермаркете? Разве все прочие его романы не застыли в трех неделях от изобретения телефона?
Стив спросил:
– У меня столько дел в университете, что совсем нет времени на чтение. Как назывался ваш первый роман?
– «Двадцать лет впустую».
– Хорошее название.
– Спасибо.
– И о чем она? Я понимаю, что вопрос избитый, но ведь для литературы только это и имеет значение.
– Ну, раз уж вы спросили… Она об одном человеке. Ему за сорок, раньше у него была жена, двое детей, а потом его сына сбила машина. У жены нашли рак селезенки. Сначала болезнь очень их сблизила; увы – ненадолго. На целый год их жизнь окутал туман смерти. Потом жена поправилась, но они оба очень устали. К тому же, пока туман еще висел, главный герой сильно напортачил, и жена его бросила. Ребенка забрала с собой.
Герой вынес все эти несчастья, тем не менее нисколько не изменился, не стал лучше. Наоборот, опустился. Его тело уже не помещалось в старую одежду, а как найти новую, он не знал. Вот-вот у его жизни должна была появиться некая мораль, однако этого не случалось. Время шло, и впереди он видел лишь долгие годы никчемного существования. Зачем вообще жить? Ему нравились перемены, вот только как и что менять? Во всем, что предлагал ему мир, он искал подвох. Апокалипсиса не будет; беззаветно верить или подвергать все сомнениям – одинаково глупо; правители – жулики. Так он думал.
Пытался найти работу и понял, что слишком ленив. Подумывал стать бродягой и жить в ночлежках, однако не смог себя заставить (хотя был близок и к этому). Начал искать причины своих неурядиц в детстве, но нет, воспитывали его правильно – судя по всему, из него не должен был вырасти моральный урод и беспомощный неудачник. Семья у него была не слишком дружная, и он догадывался: когда изредка они собирались вместе, о нем говорили без малейшей ласки или сочувствия. Все купоны на доброту и любовь семейного департамента он израсходовал еще в юности. Пожалуй, не только семейного. Ему вообще никто не был рад. Он казался себе разбитым и никчемным, причем понимал, что падать до самого дна еще долго. Странно, мысль об этом его обнадеживала. Каждое утро он с любопытством ожидал, каким чудовищным нападкам подвергнет его жизнь, какую новую злую шутку с ним сыграет. Стоит ли ждать перемен?
После слов Кайла наступила многозначительная тишина. Стив воспользовался случаем, чтобы получше вспомнить сегодняшний магазин канцтоваров, нелепый ангар, доверху набитый китайским барахлом и маленькими детьми, продавцы которого любезны, как багажная лента в аэропорту.
Стив опомнился: уж очень долго они молчали (ах да, мы обсуждаем идиотский роман этого идиота), и украдкой посмотрел на жену: пальцы в бриллиантовых кольцах сцеплены на груди, глаза влажные от слез.
– Какая потрясающая… глубина! – воскликнула Глория, бросив на Стива насмешливый взгляд. – Так просто и одновременно так жизненно! Прямо чувствуешь, как в этой книге бьется кровь. И ведь проданы уже миллионы экземпляров, верно?
– Десять миллионов, – ответил Кайл и посмотрел на книжный шкаф. – Стив, это ведь ваши романы – те, что в кожаных переплетах?
Бетани
Я должна бы сердиться на мать за то, что она тебе написала, но я не сержусь – потому что именно такими удручающими глупостями она занимается всю жизнь. Не просто пишет обычные письма (в компьютерный-то век!), но и отправляет их по почте. С маркой.
Послушать мою маму, так жизнь ее уничтожена, словно родная планета Супермена. А ведь у нее есть друзья, работа, и даже если я начну жить одна, то все равно буду рядом.
Моя мечта – съездить в Европу. Не пойму, что в ней особенного? Почему люди едут туда и возвращаются обновленными? Все их проблемы решены, да в придачу сами они становятся изысканными и остроумными.
Прямо не терпится узнать, в чем же там дело.
Ну да, на мою зарплату?! Ха!
Итак… Кайл. После нашего с ним разговора о смерти у меня внутри что-то щелкнуло. Да, он мне нравится. Пусть он тупой, как утюг, зато сегодня он подарил мне диск с песнями, в которых есть слово «луна». Кайл симпатичный и не считает меня уродкой, он не голубой – так почему бы не рискнуть? Мама, видно, решила, что мы будем вместе на веки вечные.
А ты…
Не знаю, как начать разговор о твоей жизни, Роджер, но меня заинтересовал образ Кайла Фалконкреста. Особенно то, что он не верит в Апокалипсис. Напрасно не верит. Как можно, живя на Земле, имея мозг, пару ушей и пару глаз, не замечать, что скоро всем нам придет конец? Это чувствуется даже во вкусе воды. Пульсирует в воздухе всякий раз, когда на сотовом Блэр звучит гнусный ретро-рингтон 80-х, «Холидэй» Мадонны.
Миру скоро конец.
Я постоянно думаю о том, как это случится. Все будет очень необычно. Вот так: стоит воскресный вечер, и я на барбекю у каких-нибудь знакомых. Меня достали солнце и толпа народу, поэтому я обхожу дом и сажусь на складной стул, мечтая, чтобы была ночь. Я наблюдаю за полетом мухи. Она меня не бесит, не достает, просто я слежу за траекторией ее полета, словно ей к лапке привязали нитку.
Внезапно муха замирает в воздухе и падает.
Замолкает весь мир: больше не слышно ни голосов с заднего двора, ни ударов мяча – только жарятся на решетке булочки для гамбургеров. Соседская газонокосилка тоже стихла.
Я сразу понимаю, что случилось – каждое живое существо на нашей планете умерло. Люди, чайки, червяки, бактерии и растения. Я смотрю на деревья, кусты и думаю: «Они еще не гниют, потому что умерли секунду назад, но это больше не деревья и не кусты. Теперь они больше похожи на срезанные цветы в вазе. Через семь дней они сгниют, как и все остальное».
Гости возле барбекю просто остановились. Замерли на месте. Это не омерзительно, не противно. У них открыты глаза.
Потом из города доносятся взрывы и глухие удары: бьются машины, падают самолеты, взрываются кремационные печи и горны. Затем наступает тишина, и я вижу, как в небо тут и там поднимаются шнурки дыма; они будто бы связывают планету со Вселенной, так их много.
Я опускаю глаза и вижу у ног мертвую ласточку. Весь внутренний двор усыпан дохлыми шмелями. Я иду в дом и поднимаю телефонную трубку – молчит. На столе замечаю вазу с георгинами. Это кажется мне забавным.
И тут мне становится дурно. Почему? Все организмы внутри меня тоже умерли: полезные бактерии, добрые вирусы и плохие, амебы всякие… Они сдохли. Наше тело ведь не просто тело, верно, а экосистема. И мой организм не выдерживает такого количества падали внутри.
Я выхожу во двор, сажусь на шезлонг и гляжу на солнце. Мне тепло, и я рада присоединиться ко всем остальным, куда бы они ни подевались. Никто не помнит о приятной стороне смерти, а ведь умирать вовсе не страшно, если знаешь, что скоро встретишься с друзьями!
На чем я остановилась? Ах да. Сижу на шезлонге, смотрю на солнце и постепенно слабею. И хоть я терпеть не могу эту желтую хрень и ее бесконечный веселый свет, через несколько минут я в него вхожу.
«Шелковый пруд»: Кайл
Кайл Фалконкрест помнил свой первый день в офисном супермаркете, эту судьбоносную работу, благодаря которой ему и пришла в голову мысль поместить сюда действие второй книги. Ему было почти тридцать, и по ночам он уже видел кошмары о том, как до конца жизни продает канцтовары.
Кайл не знал, где выход. Поначалу он думал, что работа в книжном или канцелярском магазине приблизит его к пульсу современной литературы. Творчество представлялось ему полем для экспериментов – лабораторией, художественной галереей, где безостановочно рождаются новые удивительные идеи.
Кайл помнил свой первый рабочий день и первый отдел: клейкая лента, зажимы для бумаг, корректоры, ручки, карандаши и маркеры. Через год за хорошую службу ему дали бы еще один: кисти и краски, школьные принадлежности, ножницы и пробковые доски.
Он так и не привык к офисному супермаркету. Здесь было светло и чисто, но, глядя на все эти бесконечные тонны картриджей, и флешек, и линеек, и лазерных принтеров, он представлял, как все они либо кончат на мусорной свалке, либо их пепел развеют над радиационным поясом Ван-Аллена, что ускорит процесс таяния полярных льдов. Магазин воплощал собой медленный конец света. Надо было только окинуть взглядом торговые залы, сощуриться и представить, что смотришь покадровую съемку, где камера делает одну фотографию в месяц. Сменяются времена года, зимы становятся теплее, землю мало-помалу покрывает сажа. Все меньше животных и птиц пересекают автостоянку. Трава и кусты возле входа усыхают; дорогу, уходящую на запад, съедает поднявшийся океан. А люди по-прежнему покупают обложки для портфолио, удлинители, картонные коробки и – неожиданно для самих себя – жевательную резинку.
Он думал об этом, глядя на Стива, который разглагольствовал о «квинтете дверных пружин» – так называл Кайл его романы. Они не были актуальными или устаревшими, модными или вечными; книги Стива существовали в параллельном временном потоке, где само время отсутствовало. Найти такую книгу у букиниста – все равно что прочитать заметку о ребенке, задушенном родителями-наркоманами.
Кайл посмотрел на Глорию, у которой было приятное отсутствующее выражение лица – так обычно выглядят жены президентов, когда их мужья произносят речь. Она поглаживала свою селезенку.
– Когда будем ужинать? – спросил он.
«Шелковый пруд»: Глория
Когда Кайл Фалконкрест задал невежливый вопрос об ужине, Глория думала о помаде. О том, какая нужна промышленная база, чтобы она могла купить себе «Рубиновый вторник» в единственном городском магазине, еще не превратившемся в «Уолмарт» (мрачная груда кирпичей, обреченная на скорую гибель). Производителям помады приходилось тайно, пока «Гринпис» не смотрит, убивать тысячи китов, обдирать с них жир и отвозить в цинковых канистрах на косметические фабрики. Там из жира делали стерильную мерзость, в которую добавляли тучу красителей и стабилизаторов. Потом крашеная дрянь затвердевала и отправлялась в пластмассовые футляры, которые позже укладывали в толстенные слои пенопласта и развозили по сложной системе шоссе и железных дорог по всему миру, а тот узнавал об их прибытии благодаря громадным рекламным щитам и Интернет-баннерам, так что миллионам глорий не терпелось их купить.
А если бы все люди на Земле внезапно отупели? Если бы они больше не могли делать помаду и вообще что-либо? Наступил бы конец света. Представьте: у всех в мире IQ внезапно опустился ниже пятидесяти. Поначалу никто бы ничего не заметил, но потом…
Потребуются считанные часы, чтобы планета «треснула, как яйцо» – эти слова Глория запомнила из старой версии «Планеты обезьян».
Она сама придумала последние строчки и проговорила их про себя, будто стояла на сцене. Сразу вспомнилась невыученная роль леди Виндермир, из-за которой все актеры труппы чуть не устроили мятеж.
Леонард пригрозил ей увольнением: «Моя милая игривая шницелька, чтобы до следующего понедельника ты выучила все слова. Да, мне нравится тебя трахать – как, впрочем, и всех остальных, – но больше я не могу тебя прикрывать. Так что прими витамин „Б“, запрись в номере какого-нибудь отеля и вызубри эти строчки, мать твою!»
Жалкий обыватель.
Она лениво погладила левый бок.
Проще всего было не услышать вопрос Кайла.
«Шелковый пруд»: Стив
Пока Стив в мельчайших подробностях описывал Британи родовые муки, которых ему стоили пять книг, часть его мозга размышляла над вопросом: дурак ли он в глазах Кайла? Этому молодому писателю было присуще нечто, что Стив порой замечал в самых дерзких и талантливых студентах, доставлявших ему массу неприятностей. Гораздо больше Стив любил учеников, которые приходили на лекции и, будто овощи, сидели за партами до конца семестра. Фалконкресты ничего хорошего не сулили. Юный Кайл слушал разглагольствования Стива без должного внимания и уважения, наблюдая, как Глория массирует левый бок.
У Стива забурчало в животе.
Но его упоенно слушала Британи, накручивая прядь волос на палец, поэтому он не замолкал. Поговорил о водных метафорах в «Цветах, конфетах и щипцах» и хотел было взяться за «Меньше, чем ничего», как вдруг у него по спине побежали мурашки. Ему представился конец света: все люди вдруг превратились в гениев.
Только вообразите жизнь в мире, где все пассажиры стали «штурманами» и указывают тебе, как вести машину, где каждый знает ответ на любой вопрос и хочет использовать новые возможности себе во благо. Внезапно все городские жители найдут короткую дорогу домой, и на улицах мгновенно образуются заторы. В магазинах новоиспеченные пищевые эксперты станут отбирать самые свежие и вкусные продукты, повергнув мировую экономику в глубокий кризис. Люди начнут играть на бирже и зарабатывать миллионы долларов, что приведет к обвалу мировых валют. Банки закроются. Шахтеры, сборщики бананов и рабочие на конвейере откажутся от унизительной работы и выйдут на улицы в поисках знаний. Поскольку гении не готовят, начнется массовое голодание. Толпы исключительно умного народа начнут сметать все на своем пути, быстро уничтожая запасы консервов и пищи для космонавтов.
Среди этого хаоса миллиарды людей захотят читать книги. Между приступами голода они откроют даже какой-нибудь роман Стива и сочтут его слабеньким. Первым камень бросит именно Кайл Фалконкрест – переводчик Чосера на мандаринский диалект китайского и разработчик вечного двигателя.
И он еще хочет, чтобы Стив накормил его ужином!!!
Роджер
Ди-Ди, я не маньяк и не собираюсь конфетами заманивать твою дочку в машину или вроде того, так что успокойся, ладно? Она уже взрослая и сама может принимать решения. Кстати, спасибо, что считаешь меня Вселенским Неудачником. Очень приятно.
С каких пор ты стала такой озлобленной, а? В школе ты была милым ребенком – не задавалась, ничего такого. Я помню, как расцвело твое тело, очень быстро. Поверь, мальчишки такое замечают. Все в нашем классе заметили. Ты была просто чудо. Как же мне хотелось погладить твои щечки, умереть можно! Ты сидела у окна, и весной на последних уроках твое лицо светилось солнечным ореолом. Казалось, оно сделано из чего-то несусветно нежного, вроде пушка одуванчиков, и любое дуновение ветра тебя убьет.
Помнишь школу? Я нет. Порой она мне снится: я открываю свой шкафчик или опаздываю на важную контрольную – короче, всякая символическая мура. Но не могу припомнить ни одного конкретного дня, как ни стараюсь.
А помнишь свои семнадцать лет? Я – не очень-то. Кажется, я был довольно общительный малый, и с девушками мне везло. Но… представь, что ты прилетела с другой планеты, и тебе показали бабочку и гусеницу. Поймешь ли ты, что это одно и то же? Вот так и со мной.
Наверное, воспоминания – как караоке. Когда ты уже на сцене, на экране высвечиваются слова и все тебе хлопают, ты вдруг понимаешь, что не знал и половины слов любимой песни. Только потом, когда у микрофона унижается кто-нибудь другой, ему аплодируют и громко смеются, до тебя доходит: ты так любил эту песню как раз потому, что не понимал ее смысла и видел в ней больше, чем оно есть. Тогда лучше и вовсе не знать слов своей жизни.
Ты когда-нибудь задумывалась, какой тебя помнят одноклассники? Я уверен на сто процентов, что больше всего им запомнился случай, когда во время школьной ярмарки тебя окунули в бак с водой, и у тебя лопнула бретелька от купальника. Ты покраснела, как вишневый сироп от кашля – очень смешно и нисколько не сексуально, твой сосок и все прочее.
У Бетани впереди много боли и обид. Да и у тебя тоже. Мы все ведем себя по-разному. Сходим с ума. Предаем близких. Замыкаемся в своих мирках или просто сдаемся. Ах да – еще мы умираем.
Ди-Ди, отрежь и мне кусочек пирога. Я не ничтожество и не монстр. Бетани – моя муза. Раньше я думал, что музы – идиотское понятие из далекого прошлого. Ничего подобного. Твоя дочь меня вдохновляет, сам не пойму как. Благодаря ей я начал писать свою первую книгу, и у меня все получается. Как знать, может, роман будет хорошо продаваться, и я наконец выберусь из этой дыры. Обязательно покажу его тебе – только попозже, сейчас он еще сыроват. Очень трудно подобрать нужное слово или фразу. Не хочется, чтобы книга получилась претенциозная или надуманная.
Успокойся, Ди-Ди.
Твой новоиспеченный писатель,
Р.
Бетани
Эй, Роджер, сегодня утром я видела, как ты играешь в мяч с Вэйном. Я ехала мимо на автобусе, а ты гулял в парке возле Комариного ручья. Шел дождь, но тебе он нисколько не мешал – ты выглядел даже счастливым. Словом, я решила попросить у тебя взаймы немного счастья. Оно мне очень нужно. Сегодня – Как Раз Такой День.
Утром у нас один парень покупал офисное кресло – милый такой парень, вежливый. На его карточке «Виза» стерлась подпись, поэтому я попросила удостоверение личности или водительские права. Тут он взбеленился и стал кричать, мол, я ему не доверяю, и вообще никто никому не доверяет. Я сказала, что не хочу потерять работу из-за полоски глянцевого пластика шириной в одну восьмую дюйма, с которой через два дня стирается любая надпись. Хотя на моей стороне был закон – и директор магазина в придачу, – я все равно задумалась о доверии.
Когда мне исполнилось шестнадцать, мама сказала: «Бетани, между тесными и близкими отношениями есть разница». Я спросила какая, и она ответила (перефразирую): «Если ты напьешься в баре аэропорта с незнакомым мужчиной и расскажешь ему все самое сокровенное, это еще не сделает его твоим близким. Верно, Бетани?» В общем, из того разговора я сделала вывод, что ля Ди-Ди часто напивается в барах аэропортов.
Жаль, у меня нет собаки по кличке Вэйн. Жаль, что я высмеиваю все подряд. Жаль, что у Северной Кореи нет ядерного оружия. Они просто спятили. В такие дни, как сегодня, я часто думаю о конце света. Я оглядываюсь в прошлое, к примеру в 90-е, и понимаю, как все было наивно и глупо, зато я была счастлива – ну, знаешь, немного счастья перед полосой неудач.
Мир, который я себе представляла, совершенно не похож на мир, в котором я оказалась. Наверное, все в моем возрасте это понимают и понимали еще на заре человечества. Я никак не могла ожидать, что он будет полон реактивных самолетов, клиник искусственного оплодотворения, всяких вирусов и – черт! – Гугль говорит, что есть даже свиньи, светящиеся в темноте. Наша планета обречена на вымирание: исчезают животные и возможность чуда. Оставшиеся живые твари – пусть они чирикают, блеют или мяукают – уже не живые. Это голоса мертвых, которые пытаются нас предостеречь. Согласно статистическим данным, я должна умереть примерно в 2062 году, но я не могу представить себе даже 2032-й.
Сменим тему.
Вэйн умеет улыбаться. И ему приятно носить тебе вещи. Я делю всех собак на две категории: те, что смотрят на брошенную палку как на камень, и те, что даже камень принесут обратно. По-моему, Вэйн ради тебя прыгнет в пропасть.
Черт, теперь я захотела собаку.
Пять минут спустя:
Кайл подарил мне папку, полную ореховой смеси (миндаля в ней больше всего), и мы снова поговорили о его мертвой бабушке. Мне даже стало жутко. Выходит, я теперь знаток в этих вопросах. Но Кайл нуждается во мне. Похоже, он раньше вообще ни с кем нормально не разговаривал.
Больше всего его напугала больница. Бабушка лежала в одноместной палате повышенной комфортности. Отец Кайла – идиот-недомерок с коллекцией трофейных жен, и по большей части Кайл сидел в этой палате один. Бабушка была в полной отключке, ей то и дело кололи морфий, и бедняга пытался как-нибудь отвлечься: смотрел на горы, уже присыпанные снегом, и – ты не поверишь! – пытался силой мысли взорвать самолет, прямо как Стив.
Опять меняю тему.
Блэр уволили за воровство. Скрытая камера записала, как она стырила жвачку.
Ненавижу будущее.
P.S. Вопрос: что у Ди-Ди было на завтрак?
Ответ: Несколько сигарет.
«Шелковый пруд»: Стив
Прошел час, а Стив все читал гостям лекцию о своих книгах.
– Знаете, как «Бостон глоуб» назвал мой пятый роман? «Пятилеткой по миниатюризации».
– Здорово!
Тут Стив наконец понял, что пора бы и гостям дать возможность высказаться.
– Скажите, Кайл… Должно быть, читать вы любите не меньше, чем писать. Какие книги произвели на вас самое сильное впечатление?
Кайл изумленно уставился на хозяина дома.
– Неужто вы задали кому-то вопрос? Поразительно.
– Чепуха. Вы ведь у меня в гостях, и, кроме того, вы писатель. А писатели всегда поддерживают друг друга. Ни о какой зависти между ними и речи быть не может. Вы даже не представляете, как я радуюсь успехам других литераторов! И мне очень интересно слушать их рассказы о своем творчестве. Так что не стесняйтесь, Кайл, откройте секрет: какие книги больше всего повлияли на вашу жизнь?
– Ну…
Кайл заговорил, и Стив честно пытался делать вид, что слушает. Сам он вспоминал вечера, когда ему приходилось задавать писателям этот же вопрос. Они обязательно упоминали жалкого выскочку Сэлинджера – напрочь лишенного фантазии писаку, у которого все произведения строились на телефонных разговорах.
Какие еще книги нравятся пишущей братии? Ах да, порнографическая жижа этого пидораса… как его? Небулов? Нунавут? Набоков? Да, Набоков с его «Лолитой». Рассуждения онаниста, увековечившего свои грязные похотливые мыслишки.
Пока Кайл говорил, Стив вспомнил один случай с этой «Лолитой». Лет десять назад группка воинствующих лесбиянок, изголодавшихся по любви, устроила семинар: они хотели убрать «Лолиту» из школьной программы. Стив, прячась от одного профессора, случайно забрел в их аудиторию, и зачинщица бунта спросила, что он думает о «Лолите». Стив ответил, что это чистой воды разврат.
– Вы читали ее сразу после публикации или недавно?
– Что вы! Я и вовсе ее не читал.
– Постойте, – сказала женщина. – То есть вы сейчас прилюдно оговариваете книгу, которую в глаза не видели?
Стив пролепетал что-то о делах и был таков.
…Щелк!
Он очнулся от короткого забытья и вновь оказался в гостиной.
Кайл говорил:
– …надо сказать, что я не очень-то верю в будущее, а прошлое и вовсе вгоняет меня в краску. И в целом я не верю людям. Они того не стоят. Лишь несколько авторов вызывают у меня доверие. Они тоже считают жизнь скоротечной, страшной и беспощадной. В «Услышанных молитвах» Трумен Капоте доносит до нас эту мысль, описывая давно исчезнувшее, почти мифическое высшее общество. Я не устаю восхищаться «Белым альбомом» и «Ковыляя в Бетлехем» Джоан Дидион; практически всем, что написал Курт Воннегут. Их произведения напоминают нам, как мрачна жизнь, и лишь редкий луч солнца порой делает ее ярче.
Фалконкрест не унимался:
– Мне нравятся книги о внезапных кризисах в современной культуре. Например, в «Уайнсберг, Огайо» Шервуда Андерсона рассказывается о столкновении сельского хозяйства и индустрии в начале двадцатого века. В «Ниже нуля» Брет Эллис описывает, как в Калифорнии доцифровой эпохи вдруг расцвели материальные ценности. «Бойцовский клуб» Паланика – мощный удар по потребительской культуре, а сочинения Балларда заставляют нас задуматься, куда катится этот мир – особенно «Сошедшие с ума». Эта книга снова и снова приводит меня к мысли, что единственная надежда человечества – дети, которые однажды мутируют и будут так отличаться от нас самих, что наши механизмы выживания покажутся им старомодными и бессмысленными.
Стив мысленно планировал следующую неделю: дюжина встреч; возможно, письмо издателю о новой книге, которую он пытается начать уже – сколько? пятнадцать? двадцать лет? Закупка спиртного и, если повезет, доставка черно-белого журнала с фотографиями из Сан-Бернардино, наглядно рассказывающего о пользе принятия солнечных ванн нагишом.
Стив вновь прислушался.
– …Если честно, я читаю все подряд, даже предупреждения на упаковках лекарств. Мне нравится смотреть на строчки и делать вид, будто я что-то смыслю в штрих-кодах.
– В штрих-кодах? – смутилась Глория.
Кайл продолжал:
– Думается, у каждого читателя есть список любимых книг, и эти списки уникальны, как отпечатки пальцев. Я подозрительно отношусь к молодым, которые считают своим любимым писателем Генри Джеймса или еще какого-нибудь покойника. Представьте, что спрашиваете юную девушку о любимом музыканте, а она в ответ называет Вивальди. Поверите вы ей? С возрастом начинаешь больше ценить классику, но эти книги не так обнадеживают, как любимые.
Стив скользнул взглядом по столу и заметил комара на горлышке бутылки.
– И вообще, – подытожил Кайл, – мне бы очень хотелось, чтобы на вопрос о любимых книгах все отвечали только правду. Увы, начитанные люди редко бывают честны в этом смысле. Итак, я спрашиваю: какие книги изменили вашу жизнь?
Британи посмотрела на Стива.
– Мой муж уже в двадцатый раз произносит эту речь, – сказала она.
– Я действительно так считаю, – улыбнулся Кайл.
– Можно по крайней мере не делать вид, что говоришь об этом впервые!
– На что ты намекаешь?
– Кайл, за последний год ты двадцать раз повторил одно и то же. А сколько будет через двадцать лет? Тысячу? Разве мысль об этом не сводит тебя с ума заранее… ну, что рано или поздно ты превратишься в говорящего робота?
– Как мило! – воскликнула Глория. – Муж и жена поцапались! Только взгляни на них, Стив, совсем как мы с тобой в молодости.
Роджер
Я люблю выпить.
Под действием спиртного я чувствую себя, как дитя в утробе матери. Но если эмбрион не получает алкоголя, то почему люди считают утробу чуть ли не первоклассным курортом? Должно быть, существует некий эмбриоголь. Представьте, что переживает новорожденный, которого вытаскивают из матки и лишают эмбриоголя. Его нервная система сию секунду начинает бить тревогу: «Эй! Теперь ты – часть этого мира!» Жестоко.
Мне кажется, все ученые мира должны начать поиски формулы эмбриоголя. Представьте, что вы приняли дозу «Э»: вам сразу стало тепло, уютно и приятно, даже если минуту назад вы вытаскивали тележку из канавы возле индейской резервации или собачились с клиентом, который хотел получить скидку по просроченному купону.
Однако тут не обошлось бы и без подвоха. Не забывайте о святой Терезе Авильской, покровительнице всех молящихся. Если вы в самом деле станете эмбрионом, то превратитесь в зомби, аутиста – словом, так отгородитесь от окружающих, что они примут вас за овощ. Ваш мозг станет мозгом эмбриона. Причем не в результате травмы – он сотрется сам, точно диск или кассета, как будто вы и не рождались вовсе.
Почему я все это говорю? Из-за моей матери.
Однажды, много лет назад, я приехал в гости к родителям. Отец был внизу, а мама наверху. Я поздоровался с папой, и тот прокричал: «Милая, твой любимый сын приехал!» Радостная мама, точно девочка, прискакала в гостиную, напевая: «А я как раз испекла печенье с изюмом и арахисовым маслом…» Тут она завидела меня, и ее настроение упало ниже плинтуса.
– О. Здрасьте.
Нет, я, конечно, здорово насолил родителям и вполне заслужил такой холодный прием, но здесь было что-то неладно. Мама словно испугалась меня, и через несколько секунд я осознал, что дело не в моем плохом поведении. Она попросту меня не узнала.
Болезнь Альцгеймера развивалась у нее быстрее, чем это бывает у других. Первые симптомы проявились уже в пятьдесят с лишним – очень рано, хотя такие случаи известны. Как-то раз она потеряла ключи от машины. Месяц спустя отцу позвонили из полиции и сказали, что его жена сидит, скрючившись, в чьей-то ванне и не может назвать свое имя.
Когда мама начала ходить под себя и все такое, папа нанял сиделку. Долорес была из Мексики и обращалась с больной, как с ребенком, что устраивало ее куда больше, чем если бы с ней обращались как с взрослой. Шесть лет спустя отец развелся с мамой и женился на Долорес, а сразу после рождения Зоуи мамы не стало. Она умерла от воспаления легких. Я постоянно спрашиваю себя: зачем мы помогали ей жить? Разве не жестоко было продлевать ее мучения? Становилось ли ей легче? Страдала ли она – особенно в те ночи, когда визжала и кричала, а мы не могли понять, в чем дело? И неужели мир стал для нее лучше после всех этих мучений?
Особенность болезни Альцгеймера заключается в том, что и больной, и его родные прекрасно знают, что происходит – это как ходить по яичным скорлупкам. Даже из-за забытого телефонного номера между близкими возникает напряжение, точно вот-вот разразится буря. Ругани и слез не миновать. Странно, но облегчение приходит лишь тогда, когда болезнь берет свое. Больной уже не помнит, кто он и где он. Какие сны он видит? Те же, что снятся ребенку в утробе матери? Получает ли он эмбриоголь?
Бетани
Роджер, самое смешное, что могло произойти со мной в этой дыре, случилось сегодня, и ты все пропустил. У одного типа напрочь снесло крышу. Кайл был на кассе и… ну, сам понимаешь, Господь не хотел, чтобы Кайл работал кассиром, Он придумал для него другую профессию. В общем, подходит этот тип, лет ему сорок пять. Джинсы. Дурацкая спортивная рубашка в темно-зеленую клетку и с короткими рукавами – такую напялил бы какой-нибудь политик с левацким уклоном на игру в гольф. Постояв немного в очереди, тип начинает орать:
– Жалкие неумехи! Раз у вас руки из жопы растут, увольняйтесь! Почему я должен платить за ваше убожество?! Я не хочу, чтобы на мне учились! Я пришел купить канцтовары, а не смотреть, как вы тут разучиваете артикулы!
Кайл ничуть не смутился – у него душа с тефлоновым покрытием. Он просто перебирал артикулы в компьютере, пока не нашел правильный.
Я как раз снимала праздничные плакаты с окна. Шон прошептала:
– Это мистер Вяк. Он чокнутый. Давно к нам не приходил. Если его завести как следует, можно описаться от смеха.
Ну, я подумала, будь что будет, и спросила мистера Вяка:
– Сэр, раз уж вы начали, может, вам еще что-то не по душе?
И пошло-поехало:
– Картофельная шелуха. Я ее просто ненавижу. Она мерзкая на вид и на вкус. В ней не только нет витаминов и минералов, она еще и содержит кучу пестицидов, фунгицидов, ларвицидов и прочей агрохимической отравы! Повара, которые готовят нечищеный картофель, просто обленились, мать их! И точка. Говорю вам, картофельная шелуха – это лень во плоти. А если вам нужны факты, то посмотрите, как резко увеличилось число раковых заболеваний на острове принца Эдуарда, где выращивают картошку.
Я ответила:
– Очень хорошо вас понимаю. На вкус шелуха ужасная, и люди всегда так и норовят тебя пристыдить, если в закусочной ты не пускаешься в пляс от счастья, когда тебе подают нечищеный картофель.
– Вот! Наконец-то здравомыслящий человек!
– А что еще вас донимает?
– Ну, раз уж вы спросили… Я терпеть не могу людей, которые не покупают себе микроволновку из чувства морального или экологического превосходства. Бросьте, кому вы пудрите мозги? Обычные печи жрут триллионы мегаватт впустую! Микроволновки занимают мало места, они безопасны и экономичны. А благодаря Китаю – почти бесплатны. Как им это удается, я спрашиваю? Как эта страна делает даже дерьмо дешевле, чем оно есть?
– Все в этом магазине произведено в Китае, – сказала я. – У меня аж голова идет кругом, когда я об этом думаю. Что еще?
– Почему в ресторанах еду кладут в горячие тарелки? На каждой кухне обязательно найдется мудак, который засовывает блюда в духовку, и когда тебе приносят еду, она испускает бешеное количество пара и вызывает угри. Официант обязательно скажет: «Осторожно, тарелочка горячая». Приходится ждать минут десять, пока она остынет, и все равно потом ты обожжешь язык и нёбо! Короче, вся эта фигня с горячей едой – жульничество. Люди должны есть пищу не горячее, чем кровь.
– Аминь.
К этому времени мистер Вяк уже был на кассе. Я посмотрела на его покупки и сказала:
– Мне тоже нравятся ручки «Шарпи».
Тогда этот ненормальный обратился к упаковке ручек:
– Как же все остальные без вас обходятся, милые «Шарпи»? Ваши кончики всегда выдают точное количество чернил, чтобы линия получилась заметная, но не слишком жирная. Спасибо вам, рученьки!
Поделиться книгой: