Помоги проекту - поделись книгой:
Я полюбовался ее псом, Астро.
– Привет, дружок!.. Да, я люблю животных. – Почесал его за ухом. – Не пойму только, зачем твоя хозяйка мне об этом говорит?
– Зачем? – переспросила она. – Видите ли, тех, кто разговаривает с собаками, легко растормошить. Определенные ситуации – например, беседа с гадалкой или с животными – выводят их за пределы самих себя. Когда говоришь с предсказательницей, можно не напрягаться. Болтать что угодно. А потом все опять встает на свои места, но тебе уже легче.
– Вы подслушивали?
– Да, случайно вышло. Маленькому Астро захотелось в туалет, и я его ждала.
– Гадалка видела, что вы слушаете?
– Ага.
– И вы все равно хотите со мной познакомиться?
У Брендана действительно были рыжие волосы, а Зоуи – левша.
Но я никогда не ездил в Мексику и никогда не поеду.
Бетани (настоящая)
Воробьи!
Воробьи повсюду! В «Макдоналдсе»! На скамейках в парке! На деревьях!
Роджер, только последний недотепа способен забыть дневник в столовой. Полный неудачник. Ведь его же могли найти люди, не говоря уже обо
Я в ужасе от твоей писанины. Настолько в ужасе, что готова настучать боссу, чтобы тебя уволили. Но если я это сделаю, то попаду аккурат под твое описание неудачников. Прямо вижу, как ты царапаешь: «Эта маленькая дрянь настучала на меня, потому что я посмеялся над ее черной помадой». Ты говорил о моем
Абзац про воробья мне сначала понравился, признаю, и я вправду видела, как зевают птицы… а потом меня осенило: да ты на меня пялился! Я в шоке. Кстати, Роджер, раз уж ты видишь меня на остановке, неужели так трудно иногда подбросить до работы?
И что смешного в моих размышлениях о птицах и биологии? Надо же нам в служебке о чем-то болтать. Даррелл, Рахид и Шон вечно жалуются на покупателей, особенно на «нищих» в отделе «Наладонники и КПК». Все покупатели одинаковые. Как дети малые. Я ненавижу детей. Они похожи на недоразвитых взрослых, только не умеют сосредоточиваться и разговаривать. Детей надо отправлять в интернаты до тех пор, пока им не стукнет двадцать один, и они не научатся нормально излагать мысли. А лучше до восьмидесяти четырех. Или вообще навсегда. Ох, как меня бесит этот скулеж! И как посмела Шон рассказать тебе про мой школьный шкафчик!!!
Не думай, будто я не заметила, как в прошлый четверг ты перевелся из отдела «Лазерные принтеры» в «Высокосортную бумагу», чтобы можно было пить прямо на работе. Я как-то сидела в служебке, ела крекеры и случайно глотнула из твоей бутылки. Там была водка. Да ты просто гений, Роджер! Еще я слышала, что ты продал какому-то идиоту компьютерной фигни на пять килобаксов и забыл сказать, что на «Маке» она не пойдет. Крис тогда до ночи просидел на работе, чтобы оформить возврат. Как он тебя проклинал!
Мне жаль, что твои близкие умерли или бросили тебя или что там стряслось. Не буду особо злобствовать на этот счет. Но неужели у тебя действительно двое детей? Роджер, пойми меня правильно: ты едва способен завязать галстук на своей недостиранной рубашке, как же тебе удается их прокормить?
Подло с моей стороны. Извини. Шон говорит, ты живешь один.
А мама? Из твоей писанины выходит, что она прямо медиум какой-то: идет по жизни с песней и старается, чтобы всем вокруг стало хорошо и привольно, как в лесу возле костра. Нет уж! Она с детства надо мной измывалась, и еще она – вечный житель далекой страны Бесполезье. На прошлой неделе нажала не ту кнопку на микроволновке и грела булочку десять часов подряд. Наша квартира потом несколько дней воняла горелой проводкой.
Да, я знаю, о чем ты подумал: Бетани живет с матерью. Вот интересно, почему мужикам можно жить с родителями сколько влезет, а если девушка осталась дома, ее сразу списывают в брак? Знаешь, сколько сейчас стоит жилье? Работу в «Скрепках» трудно назвать высокооплачиваемой. Даже не верится, что государство вообще считает ее за работу. Ведь работа – это призвание, то, чем ты живешь. С работой всегда связаны какие-то надежды. А на что надеяться, раскладывая чистые белые бумажки возле ручек и фломастеров, чтобы покупатели могли проверить, пишут они или нет? И ладно бы рисовали что-нибудь толковое, вроде значка анархии там, или писали «дерьмо». Нет, сплошные каракули. Я до сих пор не верю, что кто-то еще
Ну, по крайней мере твой убогий дневник сгодился, чтобы чем-то занять мои мозги, пока я развешиваю праздничные плакаты к Хэллоуину. (Кстати: какие идиоты покупают черные и оранжевые конфетки, чтобы «отметить» Хэллоуин?! Люди думают, что если я мажу губы черной помадой, то весь год только и жду 31 октября. На самом деле это очень грустный праздник. Надо назвать его Днем Альтер-Эго – каждый может вырядиться в того, кем он всегда мечтал быть. Похоже на твои размышления о побеге из собственной жизни. Я бы надела костюм редкого белоклювого дятла. Только представь: все гадают, не вымер ли ты, и мечтают хоть одним глазком на тебя посмотреть.)
Видел татуировку у Шон на лодыжке? Раньше я думала: наколка = потаскуха, но теперь у меня иное мнение. Татуировка дает твоему парню понять, что ты хочешь запомнить его навсегда, что отныне ты с ним связана – а это скорее моногамия, чем распутство. Впрочем, пусть я и крашу губы черной помадой, наколки не для меня. Люблю чисто белую кожу. Как у Майкла Джексона. Мне нравится, что она выглядит такой уязвимой. Мне нравится, что она похожа на миндальное тесто.
Поверить не могу – я пишу извращенцу. Ха, а ведь это отличный способ убивать время в «Шкряпках».
Вот мои соображения. Когда мы будем встречаться на работе, надо делать вид, будто мы не читали и не писали того, что на самом деле читали и писали. Притворимся врагами, как обычно. Жить сразу станет веселей. Для «Шкряпок» это настоящее испытание. Ох, вот было бы здорово однажды открыть складскую дверь и увидеть, как люди делают там нечто шокирующее.
Что например, Бетани?..
Ну, например, Крис держит в руках огромную мельницу для пряностей и мелет кокаин на анус Шон – ее ноздри так пропитались наркотой, что надо найти новую всасывающую мембрану. Вот это бы меня шокировало. Вот это было бы весело. Или, к примеру, Кайл стал бы использовать в речи сложные слова. Но жеребцам вроде Кайла не нужно красноречие, чтобы преуспеть в жизни – только джинсы в облипку и гель для волос.
Что у нас сегодня в списке дел? Как закончу с плакатами, буду переоформлять идиотскую выставку «Пусть в вашем офисе станет уютно» в отделе офисной мебели, которую наваяла Джеми. Ей всего-то нужно было поставить чашку кофе на стол да прикрепить возле монитора какое-нибудь мерзкое чучело. Так нет же! Она смастерила пугало с головой из чулка, набитого упаковочной пленкой, а морду нарисовала маркером. Оно… оно на меня жуть наводит.
Между прочим, ты мой должник. Я сегодня прошлась по твоему отделу и навела порядок в ручках «Шарпи»: кто-то их перемешал. Должно быть, юный анархист постарался. Еще я спасла тебя от зверской нахлобучки – стерла пыль и отпечатки пальцев со стенда цветных карандашей «Зебра».
Помни: ты ничего такого не читал.
«Шелковый пруд». Начало
– Ты снова пьян.
– Я всегда пьян, старая карга. Заткнись.
– Не затыкай меня, мерзавец! Недоносок!
– По крайней мере я не сплю со слесарем, чтобы тебе отомстить.
– Он хотя бы мужчина.
– В каком смысле, Глория?
– А ты подумай. Я пока налью себе скотча.
Глория со Стивом напились и острили. Запасы дневного света уже иссякли, и город стремительно погружался во тьму. Муж и жена выбрались из своих отдельных мирков в гостиную, чтобы раздобыть алкоголя. Комнату украшали персидские ковры, тонкие, как рисовая бумага, и уютная дубовая мебель, которую в конце девятнадцатого века собирали голодные безграмотные дети Мичигана, страдающие цингой. Отдельные куски домашней пыли покоились там, где Глория в приступе Золушки не удосужилась махнуть тряпкой.
Был год 2007-й. Стиву казалось, что его голова – мятый листок бумаги после шестичасового собрания кафедры. Кровяные тельца Глории рвались во всех направлениях: Леонард, режиссер местного театра-ресторана, внезапно отменил назначенную встречу. Глория должна была играть главную роль в его постановке «Веер леди Виндермир» и теперь очень переживала по этому поводу.
Стив рявкнул:
– Еще скотча! Никак не напьюсь. – Он плеснул себе виски и бросил в него кубик льда.
– Зачем тебе лед? Так дольше не захмелеешь.
– Почему мы постоянно ссоримся? – Стив вздохнул, позвенел кубиком льда в стакане и закашлял.
После тридцати все сильные чувства стали покидать Глорию – они по очереди уходили за сигаретами и не возвращались. Осталась только злость.
– Мы не ссоримся. Мы пьем. У нас все по-другому.
Стив поглядел на время.
– Через полчаса придут гости. Что на ужин?
– Не знаю. Соображу что-нибудь.
– У нас скоро гости, а ты еще ничего не приготовила?
– Нет.
Роджер
Удивительно: даже если ты полный придурок, твоя душа все равно хочет жить только с тобой. По идее, у душ должно быть право уйти, когда их хозяин нарушит определенные рамки поведения. Например, если он станет жульничать в гольфе, украдет больше ста тысяч долларов или вконец озвереет. Представьте: все души мира вышли на дорогу и ищут себе новых хозяев. Они держат в руках плакаты и таблички:
…Я хорошо пою!
…Я классно рассказываю анекдоты.
…Я умею делать шиатсу.
…Я знакома с Кэтрин Хепберн.
Вот я, к примеру, не заслуживаю души, и тем не менее она у меня есть. Да, есть – иногда она болит.
Сегодня утром я был на автомойке и случайно встретил давнего приятеля, Тедди. Он теперь психиатр. Пока бывшие заключенные полировали наши зеркала, крали солнечные очки и мелочь с приборной доски, я задал ему вопрос: пришел ли он к каким-нибудь глобальным выводам относительно человечества?
Тедди не понял.
– В каком смысле?
– Ну, например, что все люди на свете – не только твои пациенты, а вообще все – полные неудачники.
Он оживился.
– Да брось ты! Мы не просто неудачники. Мы – катастрофа.
Его «крайслер 300» выскочил из мойки, и мы распрощались. Впервые за несколько месяцев я почувствовал себя отлично, прямо-таки на все сто. Болеть тем же, чем болеет все человечество – вот что такое здоровье.
Но почему, спросите вы, я трачу заработанные в «Скрепках» гроши на автомойку? Отвечу: потому что мне это в кайф. Потому что сегодня день зарплаты. Потому что машина – единственная вещь в моей жизни, которая работает как надо. «Хундай-соната» никогда не ломается. Да, это ужасно скучно, но она работает! Я тоже так хочу.
Только что выглянул за дверь и увидел Шон в костюме Чудо-женщины. Она страшно гордится своим нарядом. Если бы люди были храбрее, они бы носили маскарадные костюмы каждый день, а не только на Хэллоуин. Жить стало бы куда занятней. И раз уж на то пошло, почему мы этого не делаем? Кто велел нам одеваться в скучные тряпки триста шестьдесят четыре дня в году? Только представьте, как легко станет заводить знакомства. С людьми будет куда проще заговаривать – совсем как с собаками: «О, отличный костюм! Я тоже обожаю вампиров. По пивку?» Маскарад – еще один способ растормошить человека. Как гадание или разговор с чужим псом на улице.
Я? Я бы вырядился в матадора. А что, у меня еще неплохое тело, если есть поменьше сладкого и мучного. Было бы классно всегда носить с собой меч. Я бы постоянно думал о том, каково это – вонзить клинок в грудь большого животного, увидеть кровь на стали. Я бы… Черт, перечитал последние два предложения. Ну не псих?
Нет, мне просто хочется иметь при себе видимое оружие.
Точно, я бы оделся в самые обычные тряпки, только на поясе носил бы кобуру с пистолетом. Я бы стал Парнем, Который В Любую Секунду Может Спятить и Всех Перестрелять.
Все-таки я псих. Нет, я вполне нормален. Сейчас увидел себя в зеркале и немного расстроился: пухлый сорокатрехлетний мужик с желтой кожей; перхоть; красные пятна на голове, где я расчесал себорею. Неудивительно, что люди моложе тридцати меня в упор не видят. Засуньте меня в «хундай», и я превращусь в Невидимку. Могу совершить любое злодеяние, а когда полицейские спросят у свидетелей, кто преступник, те ответят: «Да какой-то тип в машине».
Какой-то тип, наряженный Амурчиком, только что просунул голову в дверь и спросил, где тут продается «Максвелл Хаус» в больших банках. (Вопрос: ну кто покупает кофе в канцелярском магазине?!)
Амурчик отправился в другой отдел, а я сижу и думаю.
О чем?
О стрелах Амура, конечно. Интересно, я еще могу влюбиться?.. Неужели я и правда написал последнее предложение? Что дальше – у меня отрастет грудь? Опять вспомнил ту гадалку с поджатыми губами. Если человек не меняется, то в чем вообще смысл событий его жизни? Зачем они тому, кто всегда остается прежним?
Снова «Шелковый пруд»
– Можно накормить гостей консервированным супом. Тогда надо мной будет смеяться весь английский факультет.
– Они и так смеются. К тому же у нас нет супа.
– Господи, Глория, ты можешь хоть раз не съязвить? Так, а это что?.. – Стив порылся в ящике с фольгой и обнаружил бутылку джина. – Джин?
– Ну да. Я пью его, когда мне лень тащиться к бару.
– Давай хотя бы сварим картошку.
– У нас нет картошки. У нас вообще ничего нет. Мы на мели. Последние деньги я потратила на скотч. Мы даже пиццу заказать не можем!
– Тогда давай напоим гостей до такого состояния, что у них пропадет аппетит.
– Я за, – сказала Глория. – Но надо хотя бы подать закуску.
– В холодильнике есть сыр. Он уже покрылся голубым пушком. Он размножается.
– Соскреби пушок. Кажется, в буфете валялись хлебцы.
– Они валяются там с 11 сентября 2001 года.
– Откуда такая точность?
– Я тогда целый день смотрел Си-эн-эн, и теперь при виде хлебцов меня начинает тошнить – так переживаю за судьбу мира.
Глория погрызла хлебец.
– Они мягкие. Надо их подсушить, чтобы стали хрустящими.
Стив приводил в сознание сыр, а Глория сушила хлебцы. Им было почти весело, но тут Стив порезал палец.
– О черт!
– Ты залил кровью весь сыр.
– Где у нас лейкопластырь?
– В ящике под телефоном.
Стив открыл ящик, нашел там пластырь и коробку шоколадных конфет с ликером.
– Давно они тут лежат?
– Три года. Нам их дарили на Рождество.
Он перевязал палец, снял фольгу с конфет и успел слопать пять штук, прежде чем Глория завизжала:
– Не ешь их!!! Дадим гостям!
– На десерт?
– Именно.
Стив сел и посмотрел на телефон. Он хотел силой мысли заставить его звонить. Однако тот молчал.
Стив часто смотрел из окна на самолеты – ему нравилось думать, что они вот-вот взорвутся от его взгляда. Они никогда не взрывались. Зато это помогало ему высиживать бесконечные собрания кафедры. В ясную погоду Стив упражнялся в пирокинезе, пока мелкие сошки плели интриги и втыкали друг другу ножи в спину. Сам того не зная, он выглядел умудренным и очень привлекательным в «пирокинезной маске». Эта мнимая мудрость и зрелость удерживала его подчиненных от бунта. Стив никогда не замечал, что в ясные дни с ними гораздо легче работать, чем в пасмурные.
– Чертов кран! – закричала Глория.
Стив очнулся.
– Что такое?
– Напора не хватает, чтобы вымыть кровь из дырочек в сыре. Вдобавок он теперь весь размяк.
Стив открыл холодную воду и закрыл горячую.
– Сполосни его быстренько и положи в морозилку. Потом отскребем верхний слой вместе с кровью. – Он принюхался. – Похоже, хлебцы готовы. Сыра у нас маловато.
Глория внезапно испытала нежное глиссандо любви к мужу. Она решила не ругаться с ним хотя бы пять минут.
– Перейду-ка я со скотча на джин.
– Давай, малышка. О, смотри! В холодильнике два маринованных огурца. Вот и овощи нашлись. Богатый стол у нас получается, все пищевые группы.
Бетани
Я в восторге от «Шелкового пруда».
У Стива и Глории очень мелкие жизни. Даже не верится, что можно так измельчать. Я сижу в автобусе, и мой мир потихоньку сжимается до размеров точки в конце этого предложения. А потом – бац! – я пробуждаюсь, будто с меня снимают заклятие, выглядываю в окно и понимаю: пока я бесилась, что мама выбросила всю мою косметику, кто-то изобрел новый микрочип или открыл благотворительный фонд для детей-сирот неведомой страны.
Я хочу посмотреть мир. За всю жизнь я была только в Сиэтле (два раза) и один – в Банфе. В прошлом году я ездила на концерт одной дэт-металлической группы в Викторию, но Виктория не считается. Последнее время я часто мечтаю о Европе. Залезаю в Интернет и придумываю себе туры в Лондон или Париж. Можешь считать меня эскаписткой и ребенком, но я хочу куда-нибудь съездить!
Господи, я докатилась до того, что смотрю на свою тень и вижу в ней гирю, удерживающую меня в этом ужасном магазине на этой ужасной окраине города в этом ужасном новом веке. Вопрос дня: что, если мою тень отделить от тела? Что, если однажды мы разойдемся с ней в разные стороны? Разве не странно: она возьмет и начнет собственную жизнь в другом месте, устроится на другую работу? Может, прибьется к тем душам, что ищут себе новых хозяев. Может, им будет гораздо лучше вместе, чем с прежними владельцами. Мы попытаемся вернуть их через суд, но ничего не выйдет.
У меня есть важная новость: сегодня я сперла пачку отбеливающего «Орбита» и все утро жевала пастилку за пастилкой, приклеивая их к обратной стороне новой биковской экспозиции. Хожу по лезвию бритвы, ага. Давай начистоту: ну разве жвачка в самом деле отбеливает зубы? Раньше у Кайла зубы были желтые. Ты тогда еще не работал в «Шкряпках». А потом все заметили, что они у него стали белые, как бумага, но никто над ним не смеялся. Наоборот, все пошли и тоже отбелились.
Вот придурки.
Ну кто в наше время
Ах да, перед обедом к нам зашли два гея. Они хотели купить ценники для распродажи домашней утвари и выбрали самые дорогие – со шнурками и уплотнительными кольцами вокруг дырочек. Я даже записала их адрес: если они так заботятся о вещах, то и распродают, наверное, что-то стоящее.
Вернемся к тебе.
Кто такая Джоан? И даже если тебя уволили с пятидесяти работ, ты все равно можешь подыскать себе должность получше. Ты писал о какой-то аварии. Кто был в машине? Что случилось? Странно: я могу задать тебе эти вопросы на бумаге, но не лично. Кстати, мне нравится делать вид, будто я ничего про тебя не знаю. А тебе? Не слишком трудно? Давай оставим все как есть. Так жить веселей.
Пять минут спустя: пришла Кайла и задала мне ужасно странный вопрос: правда ли, что помидоры растут ночью. Я очень удивилась, а она сказала, будто помидоры вроде бы принадлежат к семейству ночных растений и растут только по ночам. Тогда я спросила, почему она задала этот вопрос именно мне. Кайла ответила: «Ну, ты одеваешься и красишься так, будто помешалась на смерти, а без солнца все умирает…»
– То есть дело в моей помаде?
– Ну да.
Я посоветовала ей спросить Гугль.
Десять минут спустя: я только что вернулась из отдела «Компьютеры». Не дождалась Кайлы – не давала покоя мысль о том, что кто-то может вырабатывать питательные вещества без солнечного света. Увы, Гугль ничего нового не сказал, зато я твердо решила разбить собственный садик, в котором будут только ночные растения.
В служебке сейчас тихо. Мне нравится бывать здесь одной. Я могу сосредоточиться только в полной тишине, например, в лесной глуши, где совсем нет людей. Раньше я часто уходила поглубже в лес, чтобы не слышать ничего человеческого. Удивительно, как я не стала отшельницей?
Сегодня я думаю о том, что ты говорил в начале нашей переписки – мол, всем людям хочется убежать от самих себя, даже если со стороны их жизни выглядят классно. Однажды я видела в журнале фотографию: во время наводнения какая-то семья забралась на крышу дома и устроила там барбекю. Да, они сидели прямо на крыше, махали спасателям на вертолете и улыбались в камеру. Такое ощущение, будто на эту семейку свалилось нежданное счастье. Они не прогнулись под обстоятельства, а просто иначе на них посмотрели.
Заканчиваю – пришла Блэрище.
Притворись мной еще разок, а?
Роджер
Несколько лет назад я похоронил сына, Брендана. Джоан была совершенно не в себе, и мне пришлось заниматься всем самому, хотя я тоже с трудом держался. Помню, как торчал в похоронном бюро – пытался придумать надгробную надпись и составить список тех, кто будет произносить речь. Ничего не выходило. Тогда директор бюро (совершенно седой, голова – точно камень с шотландского поля) предложил обойтись без речей. Вместо них пусть все собравшиеся прочтут «Отче наш». Практически каждый знает ее наизусть, и получится очень достойно.
Должно быть, директор бюро почуял, как от меня разит текилой, потому что выудил из стола скотч с мощным торфяным привкусом и разлил его в стаканы. Он рассказал, что почти все, кто обращается в его бюро, ни во что не верят: «За годы работы я убедился, что если в добрые времена человека не интересовали высокие материи и духовные практики, он не придет к ним и в горе. По телику и в „Ридерс дайджест“ нам твердят, мол, кризис всегда приводит к крупным переменам в личности, и уже ради одних этих перемен стоит терпеть боль. Но, насколько я могу судить, ничего такого с нами не происходит. Люди просто теряются. Они не знают, что говорить, чувствовать или думать. Они с горечью осознают, что нисколько не изменились, однако от пары-другой затасканных гимнов и молитв им становится немного легче». Этот директор был прямо пастырь какой-то. И почему такие не работают в государственных учреждениях?
Да, авария. Она случилась в начале восьмидесятых. Мы были на двух машинах: Джефф гнал передо мной на отцовском «катлассе», взятом без спросу. С ним были Коррин, Лазло и Хитер. Я ехал следом в «шевроле-монзе».
Я познакомился с Джеффом в муниципальном колледже, где проучился всего месяц. Вот на кого можно было рассчитывать по части выдумок и развлечений, – даже если всё веселье состояло в том, чтобы сбросить с пятого этажа бутылку молока, сидя перед теликом и не глядя в окно. Да, Джефф умел озадачивать. Например, однажды мы наелись галлюциногенных грибов и пошли гулять в Стэнли-парк, где он стал рвать розы и магнолии, а потом прямо под окнами кафе, на глазах у многочисленных семей с детьми выложил из лепестков слово «клизма». В другой раз он пытался перекричать павлина. Ты хоть раз слышала, как орут эти твари?
В тот вечер мы все накурились и устроили разговор по душам на парковке возле отеля «Фрейзер Армс». Потом я предложил, чтобы машину вел Лазло, а не Джефф, и последний тут же рассвирепел. Я вдруг оказался последним лохом и неудачником – пришлось ехать в «монзе» одному и что есть мочи давить на газ, чтобы поспеть за Джеффом. Никто не сказал мне адрес вечеринки. Шел дождь. Они свалились в реку с моста между аэропортом и Ричмондом. Последнее, что я видел: машина стремительно уходит под воду, а Коррин бьется в окно, глядя мне прямо в глаза. Свет в салоне был включен. Потом уже ничего нельзя было разобрать. Везде сплошная вода, словно на заре истории.
Вот как быстро все происходит в машинах. Они уничтожают время. Разбивают его вдребезги. Тачка Джеффа утонула за пятнадцать секунд, а для меня это длилось двадцать пять лет.
Гадалка оказалась права: после аварии я в самом деле исправился. Но потом мне стало лень, к тому же произошло много всего другого. И давай больше не будем об этом.
«Шелковый пруд»
Решив протереть пыль, Стив вытащил из ящика для ветоши забавные трусы фирмы «Уай-франт» и баллончик средства «Пледж». Затем отправился в гостиную, где его поиски грязи увенчались успехом.
– Бог мой, Глория, когда ты последний раз смотрела на пианино? Тут столько пыли, что оно стало похоже на бильярдный стол.
– В Африке люди умирают от голода, а ты бесишься из-за какой-то пыли? – парировала Глория. – Ненавижу уборку. Пусть ею занимается средний класс.
– Недавно я видел по телику передачу про пыль. – Стив внимательно разглядывал пианино. – Ее слой – целая экосистема. В нем живут всякие твари и организмы. Они умирают, разлагаются, и это привлекает других тварей. Пыль на девяносто процентов состоит из отмершей кожи.
– Стив, меня сейчас стошнит. Убери тряпку и не расстраивай мою пыль. Она была так счастлива.
– Глория, мы живем в дыре.
– Раньше мы могли позволить себе горничную.
– Ну да, у нас были акции крупной Интернет-компании.
– Сколько можно повторять! Я не стану заниматься уборкой только потому, что pets.com исчезли с лица земли. У меня есть принципы! Сначала я вытру пыль, а потом – бац! – и уже торгую спичками на углу. Лучше сядь и выпей.
– Так и сделаю.
Они стали пить в тишине, которую Стив вскоре нарушил:
– Давай сделаем хлебцы с сыром. Есть охота.
– Мне тоже.
– Только немного. Нам еще гостей кормить.
– Ага.
Через несколько минут от хлебцев с сыром ничего не осталось, и Глория доела маринованные огурцы. Что же теперь подать к столу? Стив вспомнил, что в буфете есть смесь для блинчиков. А разве в ней не завелись жуки? Подумаешь! На сковороде сдохнут.
Роджер
Немного о себе: я Роджер Торп, старший
А что я? Я, по-видимому, принадлежу к третьей, промежуточной расе сорокатрехлетних невидимок.
Мне нравится, что сослуживцы меня в упор не видят.
Черта с два!
Меня это убивает. Выходит, я состарился. Жуть как неприятно стареть в городе, где все так молоды. Старость означает, что никакого секса мне не светит. Никто не хочет со мной флиртовать, а Шон и Келли переглядываются, когда я возвращаюсь из курилки и бросаю в их сторону угрюмое «привет».
Псих!
Мне не хватает секса. Когда-то я мог просто снять рубашку, взять фрисби и пройтись по пляжу: любая девчонка была моя. Тарелка, кстати, отличное подспорье. Играл я хреново, но при виде фрисби у девушек мгновенно возникал образ уравновешенного молодого человека – у него нет поноса или судимостей, зато есть веселый дружелюбный лабрадор, готовый прискакать по первому свистку.
Недавно я придумал, как привлечь к себе внимание моих зеленых коллег, которые говорят и думают, как шимпанзе. Я решил работать без выходных, лизать задницу начальству и в итоге стать Лучшим продавцом месяца. Подумать только, все эти безнадежные неудачники каждый день приходили бы на работу и видели мою фотографию – а вдруг у них появилась бы надежда!
Не знаю, почему я работаю
Гребаный Интернет! Из-за него я не могу поехать туда, где говорят по-английски, в Тасманию, например, или в Южную Африку. Даже там знают, какое я дерьмо.
Поделиться книгой: