Философия Зла

Подобный идеализм мы также можем обнаружить и у Рудольфа Гесса - коменданта Освенцима -самого большого из концентрационных лагерей. Гесс называл себя «фанатичным национал-социалистом» и был ярым антисемитом. Когда, спустя год после окончания войны, он утверждал, что массовое уничтожение евреев было неверным шагом, он имел в виду не то, что это зло, или, по меньшей мере, аморально, а то, что, сделав это, Германия навлекла на себя гнев и негодование мирового сообщества и в действительности только способствовала евреям в достижении их цели - мирового господства!

Читая автобиографию Гесса, написанную им в тюрьме сразу после окончания войны, поражаешься изобилию черт, характерных также и для Эйхмана. Очевидно, что Гесс был не столь умен, по сравнению с Эйхманом, однако надо сказать, что в глупости, понимаемой как бездумность, они оба были на равных. Создается впечатление, что, когда спустя год после окончания войны Гесс писал свою биографию - несколько неумелую, но завораживающую прозу, - он не совсем понимал то, что сделал. И, несмотря на то что в тексте нередко встречаются обороты вроде «теперь я понимаю, что...», читатель ясно видит, что это не соответствует действительности. Каким-то непостижимым образом он умудрился представить себя еще более поверхностным человеком, чем Эйхман. Как писал Примо Леви в предисловии к этой биографии, Гесс отнюдь не был чудовищем, однако его автобиография «источает зло». Гесс противопоставлял себя солдатам СС, которые с удовольствием пытали пленных, и в этом он, конечно, прав, однако это показывает, что он не понимал своей собственной роли в происходящем. Этих солдат он воспринимал как зло и в то же время не видел собственного зла. Здесь, как обычно, «зло» преображается в понятие, применимое по отношению к другим, но не к себе. Он обвиняет этих солдат в том, что они не видели в пленных людей, однако в этом виновен и он сам, в противном случае он не выполнил бы свою работу. Он утверждал, что «слишком симпатизировал» пленным, чтобы выполнять подобную работу, что имел «слабость», однако ни эта «симпатия», ни «слабость» никак не помогли пленным и не выглядят правдоподобно. Если бы он признавал, что пленные - люди, и в то же время нес ответственность за все и был в курсе всего происходящего в Освенциме, то он был бы чудовищем. Но как и Леви, я не считаю Гесса чудовищем368.

Подобно тому как Эйхман утверждал, что живет в соответствии с категорическим императивом Канта, Гесс придавал особое значение тому, что он - нравственная личность и делал все возможное, чтобы соблюсти определенные принципы морали, т.е. убивать евреев - правильно, но отдельному солдату нельзя их обворовывать. Эту мораль придумал не Гесс, она продиктована Гиммлером: «Украл марку [25 эре] - и ты покойник. Отдельные, запятнавшие себя, члены СС будут ликвидированы без всякой пощады. У нас есть моральное право уничтожать таких людей. Но мы не имеем права наживаться». Соблюдая этот принцип морали, Ifecc также негодовал по поводу изнасилований и «неоправданной» жестокости. Он подчеркивал, что никогда не обращался с заключенными плохо. Возможно, он имел в виду то, что никогда не бил пленных своими руками, не расстреливал из своего оружия, что лично он никогда не наполнял камеры циклоном Б, однако он был комендантом самого большого концлагеря и знал обо всем, что там происходило. Именно он отдавал приказы. Гесс не был пассивной фигурой, а проявлял рвение во всем, что касалось функционирования лагеря. Он обладал всеми возможностями, чтобы улучшить невыносимые условия жизни заключенных, но предпочел создать максимально «эффективный» лагерь. Он критиковал заключенных за их аморальное поведение по отношению друг к другу, не учитывая того, что именно на нем лежала ответственность за создание таких условий жизни, при которых не было возможности оставаться порядочным человеком. Среди заключенных, так же как и среди охраны, встречались разные люди, кто-то был лучше, кто-то хуже. Ни заключенные, ни охрана не составляли совершенно однородную группу, все члены которой имели бы одинаковые моральные качества. И хотя найдется множество примеров порядочности, которую заключенным удавалось сохранить на протяжении всего срока, проведенного в концлагерях, факт остается фактом - нравственные принципы едва ли царили повсеместно среди заключенных. Критические условия существования в значительной мере подавляли соображения морали. И ясно, что многие заключенные мало-помалу превзошли своих надсмотрщиков в жестокости по отношению к собратьям по несчастью - важно понимать, что быть жертвой вовсе не то же, что быть хорошим человеком, - однако, так или иначе, вне всякого сомнения, Гесс не тот человек, который вправе осуждать, ведь именно он нес ответственность за создание таких условий, при которых эта жестокость и бесчеловечность должны были возникнуть с той или иной долей неизбежности. Осужденный за убийство по политическим мотивам, Ibcc, сидя в тюрьме, подробнейшим образом описывал свою жизнь и четко идентифицировал себя с другими заключенными, критиковал охрану за излишнюю жестокость, однако это ни в коей мере не повлияло на его описание Освенцима - Гесс не был способен взглянуть на лагерь глазами заключенных.

Автобиография полна сетований на нехватку ресурсов, отсутствие квалифицированной рабочей силы, неясные указания, поступающие от командования, - сетования, присущие всякому бюрократу. Нравственная сторона вопроса, напротив, не рассматривается вовсе. Гесс утверждал, что был «одержим» целью добиться наибольшей эффективности в работе Освенцима. Он подчеркивал, что всегда был человеком, скрупулезно исполняющим свои обязанности точка в точку. В этом он совпадает с Эйхманом, но, в отличие от Эйхмана, Гесс ставил себя в один ряд со своим командованием, в том смысле, что он не просил их сделать то, что сам бы не смог. Он считал, что отравление газом, несомненно, предпочтительнее расстрела, поскольку последний был бы тяжким испытанием для эсэсовских солдат, в особенности, если речь шла о расстреле женщин и детей. Так же как и Эйхман, Гесс озабочен тем, какое воздействие все это окажет на немецких солдат, в то время как страдания заключенных вовсе не берутся в расчет. Он утверждал, что просто делал то, чего сам ждал от своих людей, а именно - следовать приказам фюрера, и поэтому должен был вести за собой, не проявлять слабость, быть положительным примером для своих подчиненных. В одном их наиболее шокирующих отрывков своей автобиографии Гесс пишет:

Когда летом 1941 года я получил от него [Гиммлера] приказ оборудовать в Освенциме механизм для массового уничтожения и лично заняться его осуществлением, я даже близко не представлял себе ни его масштаба, ни последствий. Бесспорно, это был из ряда вон выходящий, чудовищный приказ, Но, несмотря на это, основы программы уничтожения евреев казались мне верными. В то время я об этом не задумывался: я получил приказ и должен был его исполнить. Надо уничтожать евреев или нет -я не смел рассуждать об этом самостоятельно, ведь я не мог знать всего.

Это пример банального зла в его крайнем проявлении - бездумность, слабость воли, не позволяющая взять на себя труд задуматься. Он признавал, что этот приказ - «чудовищный», но тем не менее предпочел его выполнить, поскольку приказ должен быть исполнен.

В случае с Францом Штанглем, комендантом Собибора и Треблинки, мы имеем дело с иной личностью, или, точнее, с личностью, обладающей извсстной долей индивидуальности. Тогда как Гесс производил впечатление эмоционально тупого, армейского выскочки без единой собственной мысли в голове, а Эйхман - чиновника Преисподней, Штангль был довольно красноречив и порой обаятелен. По окончании процесса 1970 года Гита Серени много раз беседовала со Штанглем, когда он находился в заключении, и в нижеследующем я опирался на книгу Серени «В ту темноту». Для начала Штангль произносит стандартную тираду, смысл которой заключается в том, что он никогда, ни одному человеку собственноручно не нанес физического вреда, однако иногда его слова выдают определенную работу ума, разрушая образ человека, который не понимает того, что сделал. Кажется, что он вот-вот прозреет, но отступает перед этим знанием. Он признает себя виновным, но не понимает масштаба этой вины. Не понимая сути обвинения, нельзя говорить о признании вины. Масштаб преступлений, совершенных в Треблинке, настолько велик - убитые исчисляются сотнями тысяч, возможно, их количество превышает миллион, - что человек едва ли вообще способен осознать это в полной мере. Признание Штангля, таким образом, являлось не полным, ограниченным - несмотря на то что он и не пытался скрыть то, что фактически имело место, -поскольку он не осознавал степень своей личной ответственности. Парадоксально, что Штангль, будучи не глупым человеком, признает себя виновным и в то же время утверждает, что его совесть чиста.

Штангль говорил, что, прибыв в Треблинку, он увидел Ад Данте. Однако он сделал свой выбор и занял пост коменданта этого места, он не отказался, а это равносильно согласию на исполнение роли дьявола. Мы сталкиваемся с парадоксом, ведь, с одной стороны, Штангль по собственному желанию - пусть и в какой-то степени вынужденно - избрал роль дьявола, с другой стороны, он не обладал «дьявольскими» качествами. Он не был тем, кто испытывал удовольствие при виде страданий других людей. Однако он посвятил себя этой работе с жестокой неукоснительностью. Эта безоглядность едва ли основывалась на ненависти к евреям, скорее ее мотивировала служебная мораль. Служебная мораль была сильнее всяких законов нравственности.

Треблинка была не концентрационным лагерем, а лагерем смерти, и самым крупным. Не все знают, чем отличается лагерь смерти от концентрационного лагеря. Концлагерь - это экстремальный вариант трудового лагеря, концлагерь отличала куда большая бесчеловечность, чем это имело место в простых трудовых лагерях, повсеместно построенных нацистами. Изначально концлагеря являлись механизмом использования рабского труда, но условия жизни систематически ухудшались на протяжении всего периода их существования. Тем не менее стоит подчеркнуть, что, несмотря на то что заключенных подвергали газации, расстреливали, морили голодом, использовали в качестве подопытных в медицинских экспериментах и т.п., в концлагере можно было выжить. Даже в Освенциме, где существовал собственный конвейер смерти (Биркенау), выживал один из пяти евреев - из 950000 евреев, заключенных Освенцима, было убито немногим менее 800000 - и еще большее число людей других национальностей. Для сравнения, из всех заключенных четырех лагерей смерти, расположенных в Польше, в живых осталось лишь 87 человек, среди которых не было детей, - около двух миллионов человек погибло. Другими словами, выжить в лагерях смерти было невозможно. И Франц Штангль являлся комендантом крупнейшего из этих лагерей.

Жертв систематично лишали человеческого достоинства. Их перевозили как скот, в тесном вагоне без санузлов, без еды и питья, а по прибытии в Треблинку делили на три группы - мужчин, женщин и детей, приказывали раздеться донага, в полостях тела искали драгоценности, затем брили наголо и загоняли в газовые камеры. По словам Штангля, эта процедура унижения имела своей целью обесчеловечива-ние пленных, что помогало солдатам привести казнь в исполнение. Это обесчеловечивание подействовало и на Штангля. Он воспринимал евреев не как отдельных личностей, а как «груз», «массу». Он сознательно избегал общения с тем, кто обречен на смерть, вероятно, из опасений увидеть в нем личность, которая должна обладать неприкосновенностью.

Как мог он пойти на такое? Всякий раз он повторял, что был вынужден выполнять работу, что речь шла о спасении его собственной жизни. Это не так ни один немецкий солдат, ни на одном уровне, не был казнен по причине отказа от участия в массовом уничтожении. По словам Штангля, чтобы не участвовать в этом, он должен был бы покончить собой, однако правильнее будет сказать, что он должен был просто отказаться от участия. Он утверждал, что, узнав о плане массового уничтожения, расценил его как «преступление» по отношению к евреям, однако вместо того, чтобы отказаться от участия в реализации этого плана или активно противостоять совершению этого преступления, он удовольствовался прошением о переводе, которое было отклонено. Тогда он решил стать частью этого преступления. Порой он просто прятался за демагогическими рассуждениями, например утверждая, что в молодости, в школе полицейских его учили, что преступление имеет место тогда, когда соблюдены четыре условия: наличие субъекта, объекта, действия и умысла. Он считал, что невиновен в преступлении, поскольку четвертое условие не соблюдено - вероятно, потому, что лично он не питал особой неприязни по отношению к евреям. Однако он, конечно, кривил душой. Штангль понимал, что виновен в преступлении. Он старался «выделить те поступки - в соответствии с тем, что подсказывает мне совесть, - за которые лично я нес ответственность». Он разбил размышления и действия на два совершенно изолированных элемента, при этом каждый малый элемент мог быть оправдан по-своему, - таким образом, Штангль получал возможность не принимать во внимание общую картину.

Как сказано выше, Штангль не был антисемитом, однако относился к пленным с глубочайшим презрением. Это презрение основывалось не на «расовых» мотивах, а на слабости, бессилии пленных:

Дело было не в ненависти. Они показали такое бессилие; они позволяли делать с ними все, что угодно. Это были люди совсем из другого теста, с которыми не было ни единой точки соприкосновения, с которыми невозможно установить контакт - вот почему возникло презрение. Я никогда не понимал, как можно так легко сдаваться. Недавно я прочел книгу о леммингах, приблизительно раз в 5-6лет они просто заходят в море и умирают; прочитанное напомнило мне о Треблинке.

Таким был Штангль в 1971 году, спустя 27 лет после того, как был уничтожен лагерь Треблинка. Удивительно, как мало человек может понять за столь немалый срок. Что касается заявления о невозможности установить с пленными контакт, то Штангль легко мог бы его опровергнуть, поговорив с ними. Однако, как сказано выше, он сознательно этого избегал. Харальд Офстад считал «презрение к слабости» ключом к пониманию нацизма, и Штангль - прекрасное тому подтверждение. С точки зрения Гитлера, евреи не заслуживают жалости: «Нет причин жалеть о народе, которому гибель уготована судьбой». Ход мыслей таков: сделав евреев слабыми, судьба обрекла их на гибель, и поскольку они слабые, то их истребление вполне правомерно. Слабые не имеют права на жизнь - слабость, а следовательно, и слабые должны быть уничтожены.

Видно, что чем больше становился срок службы, тем порочнее становился Штангль, тем тяжелее ему становилось понять, что именно он является центральной фигурой в совершающемся не имеющем аналогов преступлении. Со временем, по словам Штангля, он привык ко всему369. Эта деформация личности едва ли была ощутима для самого Штангля - отсутствие сил для отказа превратилось в более или менее полную потерю совести370. Привыкание в данном случае сыграло решающую роль371. У каждого человека имеется множество выработанных стереотипов мышления, которые являются неосознаваемыми по той простой причине, что ими не управляет сознание. Эти стереотипы скорее образуют своего рода «задний план» того, что в данный момент занимает сознание -они определяют то, что мы обычно видим за ситуацией определенного типа. С этой позиции стереотипы обуславливают восприятие, но в то же время они ограничивают его область, отбраковывая множество явлений как не относящиеся к делу. Таким образом, привычки приводят к своеобразной слепоте, а в случае Штангля они имели следствием неуклонно прогрессирующую нравственную слепоту.

Поразительно, но в своих «показаниях» Эйхман, Гесс и Штангль делали упор только на самих себя, ни разу не задумавшись о жертвах. Безоглядность, с которой они относились к своей работе, говорит о том, что они действительно видели некое предназначение в том, что делали, вопрос в том, какую ценность вообще можно найти в этой дикости. Для Гитлера «священный долг» заключался в сохранении чистоты расы, и этот долг узаконивал массовое истребление, однако не этим руководствовались Эйхман, Гесс и Штангль. Говоря о Ibcce (это не относится к Эйхману и Штанглю), можно отметить, что антисемитизм сыграл важную роль в обусловливании его поступков, однако вовсе не это было определяющим. Всем троим были свойственны карьерные амбиции, пусть Штанглю и в меньшей степени, чем остальным, но эти амбиции несопоставимы с чудовищностью преступлений. Все они, опять-таки с некоторыми оговорками в отношении Штангля, были всецело преданы Гитлеру и, таким образом, были идеалистами. В особенности это касается Эйхмана и Гесса, ведь они не просто повиновались приказу, а активно включались в реализацию программы. Общим для этих троих, в большей или меньшей степени, является полное отсутствие сознания собственной ответственности, пусть даже ею проблески случались время от времени у Штангля. По словам Гиммлера, отдельный эсэсовец не нес ответственности за происходящее, она полностью лежала на нем самом и Гитлере, однако индивидуальную ответственность нельзя подобным образом просто сбросить со счетов.

Все немецкие солдаты должны были присягать не Конституции Германии, а лично Гитлеру, что равносильно клятве выполнять любой приказ, отданный Гитлером. Принцип фюрера не предполагает оценку правомерности приказа - поскольку приказ правомерен уже потому, что исходит от Вгглера. По этой причине несоответствие приказа высшим ценностям исключено в принципе, ведь ценности выше, чем воля фюрера, просто не существует. В «Майн Кампф» подчеркивается, что для общего блага отдельный человек должен забыть не только о личных интересах, но и о «собственном мнении». Самостоятельное мышление как таковое есть предательство372. Подчинение приказу с юридической точки зрения было единственным узаконенным действием. Однако как указывает Эмерсон: «Честные люди не должны слишком четко следовать закону». Отказаться от исполнения приказа - значит способствовать его дискредитации, Авторитетность приказа зависит от того, исполняется он или нет, отказ от исполнения ставит под сомнение его правомерность. Поэтому отказ от исполнения приказа является потенциально эффективным оружием. Приказ, повторенный дважды, лишается первоначальной силы. Гесс, Штангль и в особенности Эйхман, вероятно, считали исполнение приказа единственно правильным с точки зрения морали поступком. Однако следует допустить, что нравственные принципы этих троих не были ограничены только вышеизложенным, что доказывает их непосредственная реакция на план массового уничтожения373. Тем не менее эти принципы были отброшены, уступив место соображениям другого характера.

Они придерживались норм морали в обычной жизни. Роберт Дж. Лифтон апеллирует к феномену «двойственности» {doubling),т.е. существованию двух полноценных Я - в лагере и за его пределами. Это вполне допустимо, учитывая, что и Штангль и Гесс вне лагеря вели относительно нормальную семейную жизнь. Однако, на мой взгляд, лучше ограничиться одним Я, которое в зависимости от нахождения внутри и вне лагеря по-разному интерпретирует происходящее. Бауман, как мне кажется, увидел суть этой неоднозначности:

Холокост мог произойти лишь при условии нейтрализации влияния основополагающих побуждений нравственности, изоляции конвейера смерти от той сферы нравственности, где формируются и действуют эти побуждения, и их оттеснении на периферию сознания.

Обычные люди и беспредельное зло

Ужасающие поступки могут совершаться людьми, которые просто сосредоточены на решении практической задачи и не руководствуются садистическими мотивами 374. Эйхман, Гесс и Штангль как раз являлись такими людьми. То, что я назвал глупостью, как уже сказано выше, не означает недостаток интеллекта. Например, половина 14 участников Ванзейской конференции были докторами юридических наук, а 6 из 15 Einsatsgruppenfuhrer,т.е. командующих отрядами смерти на востоке, имели докторскую степень. А как насчет врачей, проводивших эксперименты на заключенных?375 Все они понимали разницу между хорошим и плохим, однако никто из них не примерял эти категории на свои собственные поступки, словно эти поступки совершались в некоем вакууме вне морали, где понятия о хорошем и плохом не имеют силы.

Созданию такого вакуума способствовал процесс дегуманизации. Бритье волос, доведение до крайней степени истощения и многое другое скрывало индивидуальность и превращало людей в безликую массу376. В найденном в Освенциме дневнике кого-то из заключенных написано: «Мы уже не люди, но и не животные, мы - просто непостижимый психофизический продукт, произведенный в Германии». В лагере следили за тем, чтобы заключенные не накладывали на себя руки. Это может показаться странным, ведь в итоге их все равно умерщвляли, но тем не менее самоубийство создавало проблему, поскольку этот поступок сам по себе субъективен. Самоубийство утверждает ценность жертвы как человека и таким образом разрушает представление о заключенном как о не-человеке. Результатом процессов дегуманизации являлась демонстрация того, что евреи - не люди в полном смысле этого слова, таким образом, солдатам становилось легче осуществлять их уничтожение. Было важно, чтобы евреи утопали в собственном дерьме - в Берген-Белзене на 30000 женщин приходился только один нужник - таким образом, евреи отождествлялись с дерьмом. Евреев считали врагами, однако могла вмешаться простая человечность, вот почему делалось все возможное, чтобы не дать ей спутать карты. Берель Ланг утверждает, что процесс дегуманизации, которому подвергались евреи перед убийством, показывает, что изначально евреи признавались людьми. Поэтому нацисты, в понимании Ланга, являли собой осознанное зло, поскольку действовали обдуманно. Он идет еще дальше, утверждая, что они поступали так, потому что это было злом. Следовательно, он считает нацистов воплощением демонического зла в его наиболее крайнем проявлении. Однако это не соответствует тому, что мы уже знаем о большинстве преступников.

В книге «Добровольные палачи Гитлера» Даниель Гольдхаген критикует Арендт за то, что она изображает нацистов, в общем нейтрально настроенными по отношению к евреям. Однако Арендт говорила не о всяком участнике массового истребления, а лишь о некоторых из них, она хотела показать, что разные люди, причастные к этому истреблению, являлись воплощением различных форм зла. Гольдхаген, напротив, не видит между ними никакой разницы. Для него главное то, что они были немцами. Как указывают Норман Финкельштейн и Беттина Бирн, в книге Гольдхагена ощущается сильное напряжение между акцентом на немецком антисемитизме на одном полюсе и индивидуальной ответственностью на другом. Гольдхаген так и не прояснил связи между этими двумя моментами. Несостоятельное и тенденциозное описание немецкого антисемитизма, которое делает Гольдхаген, было, надо сказать, опровергнуто Финкельштейном и Бирн.

Из документов ясно видно, что большинство немцев не разделяло антисемитизм нацистов, даже в военные годы. Хотя антисемитизм резко возрос, когда нацисты пришли к власти, он не был широко распространен среди большинства населения Германии, и, например, «хрустальная ночь» не была положительно воспринята простыми немцами. Это доказывает нижеприведенная цитата из официального нацистского рапорта, касающегося «хрустальной ночи»:

Известно, что сторонниками антисемитизма в основном являются члены партии и партийных организаций, и что определенная часть населения не имеет об антисемитизме никакого представления и лишена всякой способности к пониманию.

После «хрустальной ночи эти люди тотчас бросились в лавки к евреям. Главным образом это объясняется тем, что хотя мы, без сомнения, народ и держава антисемитизма, но тем не менее антисемитизм почти не затрагивает систему взаимоотношений между народом и государством... в немецком народе все еще существует прослойка мещан, которые жалеют бедных евреев, не разделяют антисемитскую позицию немецкого народа и при всякой возможности стараются защитить евреев. Наша цель, чтобы антисемитизм как идеологию разделяли не только руководители и члены нашей партии.

Акты физического насилия, направленные против евреев, негативно воспринимались простыми немцами, однако постоянные нарушения гражданских прав евреев не порождали массовых протестов, а увольнения евреев, конфискация имущества и тому подобные меры пользовались относительно широкой поддержкой населения. В данном случае речь шла скорее об апатии и нравственном безразличии, нежели о тотальном юдофобстве немецкого народа. Поэтому широкие обобщения Гольдхагена, такие, как «каждый немец вел следствие, был судьей и палачом», совершенно безосновательны. Гольдхаген демонизирует немецкий народ и пишет об уникальной «немецкой культуре жестокости», об «общей [немецкой] склонности к насилию», о том, что немцы «в общем жестокие и кровожадные» и т.д. Гольдхагену не хватает убедительных примеров, подкрепляющих его заявления об этой специфичной немецкой культуре, поощряющей массовые уничтожения. Следующее слабое звено в этих утверждениях заключается в слишком большой роли, отводимой этой уникальной немецкой культуре полностью сформировавшей воззрения непосредственных участников событий, что никак не согласуется с намерением Гольдхагена постулировать в исследовании Холокоста решающее значение индивидуальной ответственности. Если эти люди были простым продуктом культуры, то о какой индивидуальной ответственности может идти речь? Рассуждения Гольдхагена противоречат его собственным утверждениям, сводятся к единственной причине, все время к пресловутой, чисто немецкой, особенно экстремальной форме антисемитизма. Как следствие коллективная вина вытесняет индивидуальную. Основываясь на том образе Германии, который создает Гольдхаген, нацисты должны были получить скорее 10-процентную поддержку на последних выборах, а не 33%, которые они фактически получили. Тем не менее с Гольдхагеном согласен Джеймс Гласе, который так же однобоко аргументирует массовое уничтожение евреев, ссылаясь на антисемитизм, обусловленный культурой, и подкрепляет это утверждение научными, или, скорее, псевдонаучными выкладками, и приписывая антисемитизм всему немецкому народу. Гласе, как и Гольдхаген, утверждает, что каждый немец был одержим мыслью о полном истреблении еврейского народа.

Немаловажно, что, вопреки утверждениям Гольдхагена, простые немцы, судя по всему, не представляли себе масштабов происходившего уничтожения евреев377. Это говорит скорее об их равнодушии, нежели о ненависти. Как уже было сказано, антисемитизм не был широко распространен в Германии до 1933 года, однако страну охватил кризис, а в критической ситуации люди больше, чем обычно, склонны думать только о самих себе. Межвоенный период был для Германии временем депрессии, инфляции, безработицы, общего повышения уровня насилия и преступности и т.д. Все это привело к тому, что простой немец был в основном сосредоточен на своих личных проблемах. Большинство людей действовало, исходя из того, что Эрвин Штауб называет «эгоистическим балансом». Человек сравнивает собственное, фактическое благосостояние с нормальным, т.е. с тем, которое, по его мнению, должно быть, и тогда, исходя из этой оценки, оказывает или не оказывает помощь другим людям. Если собственное благосостояние оценивается значительно ниже «нормы», то человек в меньшей степени склонен помогать другим людям, даже если они находятся в гораздо более трудном положении. Если же благосостояние, напротив, оценивается как удовлетворительное или лучше, чем удовлетворительное, то человек более отзывчиво относится к проблемам других людей. Это не абсолютное правило, и твердые нравственные принципы способны взять верх над соображениями собственного благосостояния. Если мы теперь проанализируем общую ситуацию, сложившуюся в Германии в межвоенный период, то поймем, что эгоистический баланс диктовал простым немцам заботу о собственном положении, а не о положении евреев.

Вместо того чтобы демонизировать народ целиком, как поступает Гольдхаген, надо приглядеться к тем, кто принимал активное участие в уничтожении евреев, а речь идет о десятках тысяч, возможно о 100000 немцев. В то же время необходимо подчеркнуть, что не все они представляли себе истинного масштаба истребления. Конечно, все железнодорожники, к примеру, должны были отказаться от перевозки заключенных, однако, вероятно, мало кто из них был осведомлен о немыслимых условиях самых ужасных лагерей. Обратимся к тем, кто имел непосредственное отношение к убийствам - 101-й полицейский батальон.

В книгах о Холокосте много говорится о газовых камерах, однако «только» 50-60% убийств было совершено посредством газации. Остальные были убиты другими способами, в основном - расстреляны. Это очень важно, поскольку целый ряд обычных объяснений, таких, как бюрократизация, разделение труда, технологизация и дистанцирование, в этом случае отпадают. Эти жертвы были по-прежнему людьми, которых видели и в которых стреляли, они не были просто «массой», прибывшей в лагерь. В своих исследованиях, касающихся их убийц, я опирался на монографию Кристофера Браунинга о 101-м полицейском батальоне378. В батальон входило около 500 человек, весьма показательно составлявших срез немецкого общества, что было характерно для всех карательных отрядов, посылаемых на восток. Эти полицейские не были обычными солдатами, ушедшими на фронт, - им не грозила опасность, в них никто не стрелял. В период с июля 1942 по ноябрь 1943 года 101-м полицейским батальоном было расстреляно, по меньшей мере, 38000 евреев и депортировано в Треблинку как минимум 45000 евреев, таким образом, эти полицейские были ответственны, по меньшей мере, за 83000 смертей евреев - в среднем на каждого солдата приходилось 76 расстрелянных евреев и 166 смертей евреев. Почти никто из этих людей до этого не принимал участия в боях, поэтому нельзя объяснить дикость их поступков, сославшись на ожесточение человека, видевшего войну. Они были обычными людьми, призванными на службу, отобранными без учета каких-либо специфических критериев пригодности для выполнения «заданий такого рода».

Заставляют задуматься документы, приведенные в монографии Браунинга, которые показывают, что перед первым заданием в Йозефове полицейским было предложено отказаться, если они считали, что не смогут выполнить задание. Лишь немногие отказались, и 1500 евреев в тот день расстались с жизнью на базарной площади Йозефова. Некоторые из полицейских, по-видимому, поняли, на что именно дали свое согласие, только встретившись лицом к лицу с жертвами, и просили об отстранении - их отправили караулить подступы к площади. Другие просили об отстранении, уже расстреляв несколько человек, а кто-то уклонился и спрятался, стараясь как можно дальше держаться от базарной площади. Некоторые все время нарочно промахивались. Однако большинство, выстрелив - попадали, и никто во всем батальоне не выступил против этого и не заикнулся об аморальности этой расправы. По мнению Браунинга, отказывались лишь 10-20% полицейских 101-го батальона, а Даниель Пэльдхаген считает, что эта оценка слишком завышена. Сложно установить точное число отказавшихся, но, полагаясь на материалы, которые приводят Браунинг и Гольдхаген, с большой долей вероятности можно сказать, что их было около 10%. На мой взгляд, точное значение процентного соотношения не столь значимо - гораздо более важным является тот факт, что подавляющее большинство этих людей предпочло участие в расправах, несмотря на возможность отказаться от него без всяких негативных последствий и даже несмотря на то, что им было предложено отстраниться. Не существует подтверждений того, что хотя бы один немецкий солдат был казнен или арестован, потому что отказался убивать евреев. Большинство солдат знали о возможности «нет», однако почти все предпочли ответить «да».

Принимая во внимание все вышесказанное, совершенно необъяснимо, почему большинство полицейских 101-го батальона не отказались от участия в расправах, ведь этот отказ не имел бы негативных последствий, ставящих под угрозу их безопасность или карьеру. Никого насильно не принуждали к участию. И уж совсем непонятно, почему многие из тех, кто поначалу отказывался, в дальнейшем вызывались добровольно. В сущности, члены 101-го батальона не проявляли рвения и не были рады участию в расправах - многие впадали в депрессию. Существует множество примеров и диаметрально противоположных настроений379, но, по сути, от участия в расправах люди получали сильнейший физический и психический стресс. Зачем же они это делали? Браунинг приводит документы, неоспоримо свидетельствующие о том, что не антисемитизм был ведущим мотивом полицейских, и лишь 25-30% людей были членами НС

Большинство людей, впервые совершив убийство, испытывают сильнейший физический и эмоциональный стресс, однако с каждым следующим убийством этот стресс ощущается все меньше и меньше. Многие из 101-го полицейского батальона ужасно чувствовали себя во время и после резни в Йозефове. Это состояние объясняется еще и тем, что они в какой-то мере идентифицировали себя с жертвами. Огромное количество жертв - 1500 в Йозефове, а спустя месяц - 1700 в Ломазах и т.д., - скорее всего, привело к формированию образа однородной массы из жертв, которые больше не воспринимались как личности. Уже на следующей акции в Ломазах полицейские, по-видимому, не испытывают столь же сильных мук. Негативные эмоции быстро забывались большинством полицейских, вероятно, потому, что всякая идентификация с жертвами быстро терялась, -резня как таковая утверждала непреодолимую разницу между «нами» и «ними». Полицейские закостенели в жестокости. Обычно желающих пойти на задание было больше, чем требовалось, и это привело к возникновению соревновательности в «охоте на евреев». Они несколько более активно отказывались убивать еврейских женщин и детей, однако это вовсе не было непреодолимым препятствием. Число «ревностных» убийц увеличивалось с каждым разом, в то время как количество вынужденных становилось все меньше. Тем не менее самую большую категорию составляли люди, которые не рвались на задание и не отказывались от него, они просто-напросто выполняли приказ. Эти люди гораздо больше думали о себе, потому что должны были выполнять подобные задания, а не о жертвах, к которым они с каждым заданием испытывали все большее безразличие. Как бы невероятно это ни звучало, но, по-видимому, они не понимали, что их поступки являются злом. Один из полицейских говорил впоследствии: «В то время мы вообще об этом не задумывались. Только спустя много лет некоторые из нас осознали, что произошло». Эта бездумность обескураживает еще больше, чем в случае Эйхмана, ведь эти полицейские стояли лицом к лицу с жертвами, в то время как Эйхман находился вдали от места, где совершались преступления.

Позже полицейские ссылались на то, что не хотели вести себя как трусы, не хотели выделяться и т.д., но все это - безнадежные и неадекватные оправдания участия в массовом убийстве. Один из полицейских говорил об участии в расстреле как об истинной трусости, и это больше похоже на правду. Проще было идти и расстреливать, чем поставить себя вне большинства. Приоритет отношений с товарищами, принадлежности к группе был для них существенно выше, чем жизнь жертвы. Это объяснимо - но, разумеется, неприемлемо - только если жизнь жертвы изначально ценилась весьма не высоко.

Этого оказалось достаточно для того, чтобы Гольдхаген сделал вывод о ненависти, которую питали к евреем немцы из 101-го батальона, однако так ли это? Лишь о некоторых немногих из них можно сказать что-то подобное. Если проанализировать мотивы воюющих солдат, то станет ясно, что лишь немногие из них испытывают ненависть к врагу, а преданность по отношению к собственной группе, напротив, имеет несравнимо большее значение380. Эта преданность, по-видимому, имела большую значимость для солдат 101-го батальона, нежели ненависть к евреям. Кроме того, многие из них подчеркивают, что получили приказ и он должен был быть выполнен. Гольдхаген считает, что объяснить действия солдат 101 -го батальона можно, только отталкиваясь от специфической немецкой культуры. На мой взгляд, эта позиция ошибочна. В связи с этим можно обратиться к другому примеру из истории массовых убийств, а именно к тому, что произошло в Май-Лай 16 марта 1968 года. Лейтенант Уильям Л. Кэлли был старшим офицером и, следовательно, нес главную ответственность за кровопролитие, продолжавшееся на протяжении полутора часов. Тогда было убито 507 невинных людей, среди которых было 173 ребенка и 76 младенцев. Один только Кэлли убил 102 человека. В официальном рапорте говорится:«128 человек противника убито в бою». Во-первых, убито было не 128, а 507 человек, во-вторых, они были убиты не в бою, а, беззащитные, подверглись нападению, и, в-третьих, они были не противниками в значении «вражеские солдаты», а простыми гражданскими. В глазах самого Кэлли он лишь выполнял приказ и делал то, чего ждут от хорошего солдата, и он не поверил своим ушам, когда услышал обвинение в массовом убийстве:

Я не мог этого понять. Однако я думал. Я думал: Могло ли случиться, что я поступил неправильно?

Я знал, война - это неправильно. Убивать - неправильно, я это понимал. Но я ушел на войну. Я убивал, но я знал, что еще миллион других людей делали то же самое. Я сидел там и не мог найти разгадку. Я видел перед собой людей в My Lai, тела, и это меня не беспокоило. Я обнаружил и уничтожил Viet Kong - в тот день я получил такое задание. Я думал: это не могло быть несправедливостью, иначе я чувствовал бы раскаяние.

Если заменить «Май-Лай» на «Йозефов», а «Вьет конг» на «евреев», мы получим то, что мог бы сказать любой солдат из 101-го батальона. Они также могли бы утверждать, что лишь исполняли приказ, что они «обнаружили и уничтожили» врага, что убивать - неправильно, но, несмотря ни на что, война есть война, и последнее, но немаловажное: немногие из них чувствовали раскаяние, которое подсказало бы им, что они поступали неправильно. Кэлли был далеко не одинок в своем толковании кровопролития в Май-Лай. Большинство из 105 солдат, участвовавших в тот день в расправе над 500 безоружными мирными жителями, заявляли, что просто выполняли приказ. Еще 15 офицерам и 9 рядовым, как и Кэлли, было предъявлено обвинение. Осужден был только Кэлли, и, несмотря на то, что его приговорили к пожизненному заключению за предумышленное убийство, его выпустили через три года под домашний арест. Дальнейшее расследование показало, что ситуация в Май-Лай не была исключительной, а разница между действиями полицейских 101-го батальона и солдат американского подразделения не так уж и велика. Некоторые американские солдаты были рады участию в этой резне, другим это было не по душе, они раскаивались. Один из солдат сказал, что не захотел выполнять задание, когда посмотрел в глаза вьетнамской женщине: «Что-то подсказало мне, что я не должен этого делать... но когда остальные начали стрелять, я тоже начал». Такое случалось ив 101-м полицейском батальоне. В Май-Лай мы видим ту же картину, что и в Йозефове: меньшинство отказывается - некоторые из них даже защищали мирных жителей и спасли немало жизней, - чуть большая часть уклоняется от исполнения приказа, стреляя в животных или сознательно промахиваясь, другие держатся в стороне, однако большинство выполняют задание без малейших возражений. Эти солдаты едва ли испытывали ненависть к вьетнамцам - они делали то, что им приказали. Кэлли утверждал, что в убийствах, совершенных им в Май-Лай, не было ничего личного, он только представлял интересы США. То же могли бы утверждать полицейские, направленные в Польшу, они лишь выполняли волю фюрера, не было ничего личного. Разумеется, они, и Кэлли, и его люди несли личную ответственность за свои действия, но они не чувствовали этой ответственности. Элиас Канетти точно описал это в труде «Власть и масса»:

Мы знаем, что люди, подчиняющиеся приказам, способны на ужаснейшие преступления. Когда источник приказов смолкает и их вынуждают оглянуться назад на все то, что они сделали, они не сознаются. Они говорят: я бы никогда такого не сделал. И они далеко не всегда сознают, что лгут. Когда их виновность подтверждена свидетелями, они колеблются, но продолжают утверждать: я не такой, я не мог этого сделать. Они пытаются найти объяснение внутри самих себя, но не могут. Диву даешься, как безразличны им их же собственные поступки. Их дальнейшая жизнь, действительно совсем иная, совершенно не затронута их преступлениями. Они не чувствуют себя виновными, они ни в чем не раскаиваются. Совершенное не проникло в их души.

Когда их призывают к ответу, они не чувствуют ответственности, скорее считают жертвой самих себя и поэтому не переживают по поводу истинных жертв. Когда ответственность не признает Кэлли - это одно, но когда ее совершенно не признают те, кто знает, что произошло, это непостижимо. Жестокие протесты, вызванные процессом над Кэлли, просто обескураживают. Протестовали не против нарушений, а против того, что солдат был привлечен к ответственности за выполнение своего долга. Когда Кэлли был осужден, в Белый дом за сутки пришло 100000 писем с протестами, а миллион пластинок с синглом «Боевой гимн лейтенанта Кэлли», написанным в поддержку Кэлли, разошелся всего за неделю. В 1970 году Time провела масштабное исследование, показавшее, что две трети опрошенных американцев не были возмущены резней в Май-Лай. Только 10% опрошенных считали, что Кэлли был обвинен справедливо, в то время как 80% опрошенных, считали, что это несправедливо. И все эти американцы были в курсе того, что произошло в Май-Лай, что 500 безоружных людей было убито.

Сколь мало произошедшее в Май-Лай обусловливала непримиримая ненависть к вьетнамцам, столь же мало действия полицейских 101-го батальона были обусловлены непримиримой ненавистью к евреям, на чем настаивает Гольдхаген. Нескрываемая неожиданно положительная общественная оценка действий Кэлли породила целый ряд исследований, в рамках которых как военным, так и гражданским американцам задавался следующий вопрос: если бы вы были военным и получили бы приказ расстрелять группу безоружных гражданских лиц, среди которых находились бы старики, женщины и дети, стали бы вы выполнять этот приказ? Совпадение результатов различных исследований просто поражает: около 30% опрошенных отказались бы стрелять, а 50-60% стреляли бы, поскольку отдан именно такой приказ. Если принять во внимание, что этот вопрос был чисто гипотетическим и что проще сказать, чем по-настоящему отказаться от выполнения приказа, то мы почти вплотную приблизимся к количеству полицейских 101-го батальона, участвовавших в расправах над евреями в Польше.

Приведу еще один пример, на сей раз из истории Израиля, когда 29 октября 1956 года израильские силовики устроили бойню близ Кфар-Кассем. В тот день был введен комендантский час, запрещающий после 17 часов находиться на границе между Израилем и Иорданией, было приказано расстреливать всех нарушителей. Проблема заключалась в том, что множество палестинцев работали вдали от дома, что они возвращались домой после работы позже 17 часов и что никто не проинформировал их о комендантском часе. Майор израильской пограничной полиции Шмуэль Малинки который отдал приказ о комендантском часе, тем не менее настоял на том, что для этих людей не должно делаться исключения, и, вероятно, счел, что несколько смертей только продемонстрируют палестинцам всю серьезность ситуации. Подчиненные Малинки без всяких возражений выполнили этот приказ. Полный женщин грузовик был остановлен, и, несмотря на мольбы этих женщин, их расстреляли; 15 велосипедистам было приказано слезть с велосипеда - их расстреляли и тд. В течение 2 часов они расстреляли и убили 47 безоружных мужчин, женщин и детей, которые были виновны лишь в том, что возвращались с работы домой. Малинки и некоторые его подчиненные предстали перед судом и были приговорены к длительному тюремному заключению, однако мера пресечения была изменена и вскоре они вышли на свободу. Какая же в конечном счете разница между этими израильскими пограничниками, солдатами Кэлли и полицейскими 101-го батальона? Смею утверждать, что она не так уж и велика. Ясно, что их преступления различаются по масштабу, но их мотивация, механизм исполнения и т.д. поражают сходством.

Те же характерные черты мы можем обнаружить при убийствах в бывшей Югославии, когда сербская полиция, отряды военизированного населения и военные шли от поселка к поселку, забирали мужчин и мальчиков, вели их в хлев, убивали и уничтожали трупы. И эти полицейские и солдаты были «обычными людьми». Основное отличие сербских отрядов от полицейских 101 -го батальона состояло в том, что часть сербских солдат были знакомы с некоторыми жертвами. Война, без сомнения, открывает большие возможности садистам и людям, которые, прежде всего, заинтересованы в убийстве ради убийства, поскольку она дает «толчок»; во время войны в Боснии случалось даже, что некоторые мусульмане добровольно вступали в сербские эскадроны смерти. Однако это касается только меньшинства.

Что общего можно найти между всеми этими силовыми формированиями? Почти ничего, кроме того, что в них вошли совершенно обычные люди. Среди преступников времен Гитлера (Сталина, Мао, Пол Пота и т.д.) найдется мало садистов, которых с полным правом можно назвать пособниками демонического зла. Разумеется, существует множество примеров садизма среди охранников концентрационных лагерей - и эти садисты, по-видимому, соревновались, изощряясь в жестокости, - однако они были в меньшинстве, и Гймлер фактически приказал не допускать подобных субъектов до службы. Многие охранники, служившие в концентрационных лагерях и лагерях смерти, попадали на это место просто потому, что не были пригодны к несению обычной военной службы. Критериев для отбора на это место было немного, кроме того чтобы не показывать садистские наклонности. Большинство состояло из карьеристов, идеалистов и, прежде всего, конформистов, которые делали то, что делали другие, не озадачиваясь собственными размышлениями о нравственной стороне происходящего. Проще говоря, это были совершенно обыкновенные люди, которые творят максимально возможное зло. Та же ситуация была с японскими охранниками в лагерях военнопленных во время Второй мировой войны381.

Конформизм - страшная сила. В одном известном психологическом эксперименте группам из шести человек демонстрировали линию и затем просили сравнить ее с другими тремя линиями и выбрать ту, что была по длине равна первой линии. В каждой группе находилось пять человек, проинструктированных выбирать ошибочно, шестым был настоящий испытуемый. Подавляющее большинство испытуемых давали тот же ответ, что и остальные члены группы, несмотря на то что ответ, вне всяких сомнений, был неверный. Однако в этом исследовании не было выявлено, являлся ли этот конформизм - заставляющий человека склонятся к очевидно неверному ответу - чисто внешним, или же он интериоризировался, другими словами, соглашался ли испытуемый с остальными членами группы только на словах, или же испытуемый думал, так же, как и остальные члены группы. Это сложно установить, и, возможно, переход от сказать до подумать в действительности незаметен, т.е. просто повторяя что-либо некоторое количество раз, начинаешь верить в то, о чем говоришь.

В I960 году Стэнли Милграм сформулировал свой знаменитый эксперимент, в котором самые обыкновенные студенты подвергали - или, вернее, думали, что подвергают, - испытуемых (далее называемых «жертвы») воздействию сильного электрического разряда, когда жертвы давали неправильный ответ на вопрос. В последующие годы Милграм много раз повторял эксперимент, всякий раз что-то в нем меняя. Перед началом эксперимента все студенты получали пробный разряд напряжением 45 вольт. Студенты ничего не имели против жертв и могли отказаться безо всяких для себя последствий. Студенты не проходили тренинг, не получали оплаты, угроз, наказания - и тем не менее большинство повиновалось полученным приказам. 60% всех студентов продолжали послушно выполнять инструкции до предельных 450 вольт, несмотря на то что эта отметка имела предупреждение: «Опасно для жизни». Не видя или не слыша жертву, почти все студенты выполняли инструкции. Если же они, напротив, могли видеть и слышать жертву, 40% не прекращали свое участие в эксперименте вплоть до его завершения, а в случае, когда студентов просили лично положить руку «испытуемого» на электропроводящую пластину - 30%. Если команда отдавалась не авторитетной личностью - практически никто не подчинялся. Если не было необходимости включать ток самостоятельно, а просто зачитывать вопросы и оценивать ответы до отметки 450 вольт, продолжало участвовать более 90%, позднее они оправдывали это, утверждая, что ответственность лежала не на них, а на тех, кто нажимал на кнопку. Если они находились в группе, где большинство отказывалось, - почти 90% подстраивались под большинство и тоже отказывались. Различий в результатах экспериментов, проводимых с мужчинами и женщинами, не наблюдалось. Студенты вели себя по-разному. Одни сосредотачивались на отдельных деталях процесса, избегая таким образом обнаружить целостную картину. Другие разговаривали чересчур громко, пытаясь заглушить крики жертвы, третьи отворачивались, чтобы не видеть жертву, некоторые утверждали, что удары на самом деле не такие болезненные, а многие говорили, что жертва так глупа, что получает по заслугам. В заключительной беседе, из которой студенты узнали, что именно они являлись истинными испытуемыми, многие говорили, что не хотели подвергать жертву электрическим ударам, а просто выполняли инструкцию. Они не учли, что фактически они сами решали, следовать инструкции или нет.

В экспериментах Милграма видна одна сторона медали, т.е. никто из тех, кто был убежден в том, что причиняет другому боль, по-видимому, этого не хотел, а просто подчинялся авторитету. А что, если кто-то из них все-таки хотел причинить боль? Этот аспект не был центральным в исследованиях Милграма. В этом смысле эксперимент Роберта А. Барона является более информативным. Испытуемых студентов-мужчин университета познакомили с неким человеком еще до начала эксперимента, этот человек намеренно задирал некоторых из студентов, по отношению к остальным он не проявлял себя никак. По договоренности с исследователями этот человек должен был играть роль «жертвы» в обучающем эксперименте, в котором неправильный ответ наказывался ударом тока. Этот эксперимент отличался от эксперимента Милграма тем, что некоторых испытуемых умышленно озлобляли, и, кроме того, они могли сами регулировать силу электрического разряда - от совсем слабого до весьма сильного. В довершение всего половина испытуемых имела возможность наблюдать по показаниям датчика за интенсивностью боли, претерпеваемой жертвой. В случае, когда информация с датчика не предоставлялась, спровоцированные испытуемые давали разряд немногим сильнее того, что давали нейтрально настроенные. Серьезные различия проявились в ситуации, когда испытуемые видели показания датчика. Нейтрально настроенные, предварительно не подвергшиеся провокации испытуемые понижали силу тока, если видели, что «жертве» больно. Спровоцированные испытуемые, напротив, увеличивали силу тока - они явно хотели причинить боль неприятному типу, и показания датчика, свидетельствующие о том, что им это удалось, усиливали их мотивацию. Надо заметить, что боль, которую они, по их убеждению, причиняли «жертве», не идет ни в какое сравнение с предваряющей эксперимент провокацией. Я не считаю, что стоит делать из этого далеко идущие выводы, но очевидно, что причины, обуславливающие поведение людей в ситуации подчинения авторитету, не столь однозначны, как полагает Милграм. По мнению Милграма, все зависит не столько от качеств конкретного человека, сколько от ситуации, в которой он находится. Однако оба фактора - качества человека и ситуация, в которой он находится, в равной степени влияют на его поведение. Складывается впечатление, что Милграм не принимает во внимание личную ответственность, поскольку он сосредоточен исключительно на ситуации. Человек тем не менее наделен способностью думать и решать для себя, каким ему быть, а эта способность предполагает ответственность.

Если мы все же сосредоточимся исключительно на ситуации, то необходимо рассмотреть пять составляющих, которые могут привести к тому, что люди, которых никак нельзя назвать злодеями в общепринятом толковании, т.е. садистами, поддержат зло:

1. Формирование образа: очень важно, как именно что-либо или кто-либо изображается и преподносится субъекту действия. Разница между тем, чтобы способствовать массовому истреблению невинных людей, и тем, чтобы защитить себя и своих близких от угрозы уничтожения, исходящей от могущественной организации, - огромна. Однако один и тот же поступок -убийство людей, можно преподнести по-разному. Формирование образа играло главную роль в осуществлении расправ над евреями. Евреи не рассматривались просто как нейтральные объекты, а прежде всего как особо опасные отбросы. Когда было сложно сохранять этот образ, в особенности по отношению к маленьким детям, пропаганда могла меняться382.

2. Дистанцирование: создание по возможности большей дистанции между собственными действиями субъекта и людьми, которые страдают в результате осуществления этих действий. Человек принимает решение, сидя где-то в конторе, а последствия этого решения проявляются совсем в ином месте, о существовании которого человек, возможно, знает только понаслышке.

3. Разделение труда: каждый субъект действия выполняет лишь небольшую часть работы и как следствие чувствует лишь малую ответственность за общий результат. Холокост - яркий тому пример - типичное убийство в этом случае выглядит приблизительно таю главари нацистов во время Ванзейской конференции определяют стратегию, которая передается по всем звеньям цепи: полицейский арестовывает еврея, ведомство Эйхмана организует перевозку, железнодорожники и другие службы осуществляют перевозку, заключенные прибывают в лагеря, возглавляемые Лесом, Штанглем или кем-нибудь другим, а в этих лагерях есть солдаты, которые могут «исполнять приказы», заключенные ведут других заключенных в газовые камеры. Никто не чувствует ответственности.

4. Наращивание: не происходит резкого изменения в системе ценностей, она меняется постепенно, по мере того как человек сталкивается с различными проблемами, требующими решения. Таким образом, за относительно короткий срок можно прийти к такой системе ценностей, которая будет кардинально отличаться от той, что была изначально, не обнаружив при этом, что она подвергалась существенным изменениям.

5. Социализация: человек помещается в общество, в котором определенные поступки, обычно осуждаемые, в один миг становятся нормой. Поскольку все члены общества принимают эти нормы, забывается противоположный взгляд на происходящее.

Все эти пять элементов присутствуют в сценариях массовых уничтожений. Несмотря на то что это помогает объяснить, как можно было сделать то, что делали участвующие в массовых уничтожениях, это не является оправданием. Каждый человек на любом уровне имеет свободу выбора - участвовать или не участвовать, и если участвовать, то как именно. Даже в критической ситуации человек имеет возможность выбирать, правда, она чаще всего сводится к выбору между двух зол. Выбирая меньшее из двух зол, берешь на себя ответственность за выбор этого зла, но, по крайней мере, зла меньшего. Так, среди охранников в концентрационных лагерях было много садистов, но было и множество случаев, когда охранники спасали заключенным жизнь, возможно, потому, что видели в них людей. Эта человечность чаще всего проявлялась тайком, поскольку противоречила целям и менталитету, существовавшим в лагере. Случалось, даже отъявленные садисты-охранники спасали заключенных. Примо Леви писал: «Сострадание и жестокость, вопреки всякой логике, одновременно могут уживаться в одном и том же человеке». Были и такие охранники, которые на протяжении всего срока службы в лагере вели себя относительно достойно. Каждый охранник - отдельная личность, обладающая возможностью собственного выбора; кроме того, никто не принуждал их вести себя как можно более беспощадно. Всех охранников можно обвинить в массовых уничтожениях, однако некоторые из них выбрали такую линию поведения, которая позволила им сохранить известную долю порядочности до самого конца войны.

Умение думать как противодействующая сила

Теория Канта о радикальном зле и теория Арендт о банальном зле часто толкуются как противоположности, что вынуждает делать выбор между ними. Я считаю, эти теории скорее взаимодополняемы, нежели противоречат друг другу. Проблема зла проявляется в отношениях между индивидуальным и общим. Она состоит и в выражении собственной индивидуальности за общий счет - что хорошо показано в теории Канта, - и в подчинении индивидуальности общему - об этом пишет Арендт. Индивидуальность приобретает на первый взгляд парадоксальный статус и проблемы и решения. Однако этот парадокс разрешим, если принять во внимание, что и индивидуальное и общее можно сохранить, различая интересы и ответственность. Индивидуальное должно заключаться не в утверждении личных интересов, а в утверждении личной ответственности, в то время как общее должно заключаться не в передаче личной ответственности, а в соблюдении общих интересов. Зло возникает тогда, когда ответственность перекладывается с субъекта на общество и когда соблюдение интересов переходит из сферы общего и возвращается к субъекту. Как в теории Канта, так и в теории Арендт зло возникает тогда, когда отношение между индивидуальным и общим переворачиваются, меняясь приоритетом ответственности и интересов соответственно. Как этому можно противостоять?

Коль скоро это зло происходит из-за бездумности, естественным будет предположить, что противодействующая сила может заключаться в размышлении. Поэтому Арендт поставила перед собой задачу выяснить, существует ли взаимосвязь между способностью думать и способностью отличать хорошее от плохого, и может ли мыслительная деятельности привести к тому, что человек воздержится от дурных поступков. Выше я уже подчеркивал, что Эйхман, строго говоря, не действует, а просто следует приказам, и не говорит, а изливает бесконечный поток клише. Еще раз стоит отметить, что он ни думает, ни оценивает. Как следствие бездумности, Эйхман продемонстрировал, говоря буквально, отсутствие способности к оценке. Как будто она у него вообще не развита. По сути, именно это отсутствие способности оценивать и есть банальное зло. Все эти элементы - действие, речь, размышление и суждение - связаны между собой. Размышление для

Арендт является позитивной «разрушительной» активностью, ломающей стереотипы мышления и выходящей за рамки правил и поэтому запускающей действие. Арендт подчеркивает: «Всякая мыслительная деятельность предполагает то, что можно назвать остановись-и-подумай». Размышление прерывает нашу активность и выхватывает нас из бесперебойного функционирования, которое так типично для повседневной жизни. Это размышление также можно назвать рефлексией, а рефлектируя, мы имеем возможность посмотреть со стороны и на себя, и на то, что мы делаем.

«Материалом для размышления являются абстрактные величины, понятия об отсутствующих предметах; суждение всегда выносится о чем-то более простом и предметах не столь далеких. Однако они взаимосвязаны, как осознание связано с совестью». Размышление должно быть связано с суждением. Размышление реализуется в жизни через суждение, но мы можем выносить суждения, только если они порождаются размышлением. Это и есть цель размышления - вернуться в жизнь, из которой оно возникло, а эта цель предполагает, что размышление должно быть критическим. Мыслить критически значит не что иное, как обратиться к способности делать различия. Цель мышления состоит не в том, чтобы продуцировать абстрактное знание, а в том, чтобы сделать нас способными судить, оценивать, проводить границы, одна из которых есть граница между добром и злом. Если способность отделять правильное от неправильного связана со способностью думать, в пользу чего найдется масса серьезных аргументов, мы должны уметь требовать от людей, чтобы они мыслили, пишет Арендт.

Что значит мыслить? Здесь точка зрения Арендт почти совпадает с мнением Канта, сформулировавшего для мышления три максимы:

/. мыслить самостоятельно;

2. мыслить, ставя себя на место другого;

3. всегда мыслить в согласии с самим собой.

Первая есть максима свободного от предрассудков, вторая - широкого, третья - последовательного мышления. Первая - это максима разума, который никогда не бывает пассивным. Склонность к пассивности разума, тем самым к его гетерономии, называется предрассудком... Что касается второй максимы мышления... этот образ мыслей всегда свидетельствует о широте мышления, если человек способен выйти за пределы субъективных, частных условий суждения - тогда как многие как бы скованы ими - и, исходя из общей точки зрения (которую он может определить, только становясь на точку зрения других), рефлектирует о собственном суждении Третьей максимы, а именно последовательного по своему характеру мышления, достигнуть труднее всего и достигнуть ее можно только путем соединения двух первых максим, после того как в результате частого следования им оно превращается в навык383.

Эйхман, Гесс и Штангль нарушили три из трех пунктов: (1) они не мыслят самостоятельно, а следуют приказу; (2) они не становятся на место другого и совсем не рефлексируют, пытаясь понять, что такое массовые расправы глазами заключенного; (3) они не мыслят последовательно - и эта ошибка вытекает их двух предыдущих - как следствие того, что они не мыслят самостоятельно, не знают общей точки зрения, поскольку не мыслят с позиции другого; весь их мыслительный процесс есть непосредственный результат того, что им велено думать, а распоряжения могут постоянно меняться. Они - все несовершеннолетние по собственной вине. Они отказались от идеала Просвещения Канта:

Просвещение — это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Несовершеннолетие по собственной вине — это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-то другого.Sapere aude!— имей мужество пользоваться собственным умом! — таков, следовательно, девиз Просвещения?384.

Они виновны в том, что не использовали собственный рассудок, в недостатке мужества пользоваться собственным умом, в том, что вместо этого просто выполняли приказы. Они виновны, потому что сделали выбор в пользу подчинения приказам. Эта вина лежит не только на Эйхмане, Гессе и Штангле, но и на полицейских 101 -го батальона, отряде Кэлли и на многих других людях. Мы все потенциально виновны, поэтому этот уже не новый путь Просвещения по-прежнему имеет решающее значение. Для Просвещения зло не являлось независимой воздействующей силой, злом было отсутствие просвещения, и зло побеждалось тогда, когда было побеждено неведение. Это воззрение имеет кое-что общее с учением Сократа и Платона о зле как о незнании. Я принимаю этот путь Просвещения, поскольку не вижу другой альтернативы. По мнению Адорно, единственная действенная сила против принципа, выстроенного в Освенциме, это автономии, «сила рефлексии, самоопределения, не-соглашательства (nicht-Mit-machen)».Эта идея просвещения, пожалуй, единственная сила, способная противодействовать банальному злу. Принцип автономии - это нравственный принцип, требующий от каждого думать, размышлять и повиноваться своей совести, а не только приказам.

Арендт указывает, что между размышлением и совестью или, точнее, между бездумностью и бессовестностью существует важнейшая взаимосвязь. Связь между ними четко прослеживалась в случаях Эйхмана, Гесса и Штангля. Под совестью я понимаю также и способность чувствовать вину. Насколько мне известно, первое упоминание понятия совесть можно найти у Эсхила: «Раскаяние! Я знаю, что я сделал». Вина редко ощущается в процессе действия, однако возникает после того, как сделано что-то, что кажется неправильным. Это чувство вины может в будущем предотвратить подобные поступки385. Способность к раскаянию необходима для того, чтобы распознать собственное зло. Раскаяние выражает нравственное самопознание.

Майкл Гелвен приводит три варианта реакции человека, в ситуации когда он понимает, что стал причиной чего-то плохого

1. Как я мог быть так глуп? Речь здесь идет не о том неведении, когда нажимаешь кнопку лифта, не подозревая, что в шахте играет ребенок, и совсем не о той невнимательности, когда сшибаешь кого-то, вовремя не обернувшись. Человек должен был знать лучше, и виновен в том, что недостаточно обдумывал свои действия.

2. Почему я не сопротивлялся этому злу? В этом случае речь идет не об обычной человеческой слабости, которую мы в какой-то степени принимаем, а о неприемлемой слабости, приведшей к тому, что человек поддался чему-то дурному.

3. В кого я превратился? Это самое серьезное выражение недовольства собой, когда человек разлагается и развращается настолько, что чувствует не просто стыд, а отвращение к самому себе.

Эти реакции - шаги в самопознании. И Эйхман, и Гесс, и Штангль должны были прийти к третьему пункту, однако никто из них этого не сделал. Гесс даже не приблизился к (1), Эйхман остановился на (1), а Штангль, по-видимому, пришел и к (1) и к (2), и кажется, что неоднократно почти достигал (3) - я думаю, что именно по этой причине, Штангль, несмотря ни на что, располагает к себе гораздо больше, чем двое других. Если бы все они достигли третьей ступени самопознания, то осталось бы место для понимания, быть может, даже для прощения, поскольку, осудив себя таким образом, они сделали бы шаг в сторону возврата к нравственности, от которой отказались, участвуя в массовых уничтожениях. Их отвращение к самим себе свидетельствовало бы о том, что, несмотря ни на что, они еще не потеряны. Это не значит, что они не заслуживали бы наказания, но чтобы помочь человеку, чья совесть отягощена такими преступлениями, необходимо, чтобы он сначала сам себе помог. Признание собственной испорченности говорит о том, что человек, несмотря ни на что, сохранил в себе некую духовность, что этот человек все же имеет представление о законах нравственности. Приведу пример из произведения художественной литературы, прототипами героев которого в действительности являлись многие реально жившие люди: Куртц из «Сердца тьмы» Джозефа Конрада. Изначально Куртц хотел сделать из туземцев цивилизованных людей - желание, которое совсем не обязательно должно было превратиться в дурное, однако Куртц все больше и больше развращался и, в конце концов, счел, что всех туземцев надо уничтожать: «Истребляйте всех скотов!»386 Трудно сказать, когда в нем произошла эта перемена, поскольку она не была одномоментной, - скорее всего, имело место постепенное привыкание, потом сдвиг, и зверство превратилось в привычку. Куртц в итоге понял это и его последние слова - «Ужас, Ужас» - можно трактовать как выражение ужаса перед тем, кем он стал. Теперь - перед смертью, Куртц вновь возвращается к нравственности.

Плохой человек

Какой вывод мы можем сделать, рассмотрев различные аспекты человеческого зла? По сути, только тот, что на человека нельзя смотреть как на источник блага или зла, ведь он есть и благо и зло. Александр Солженицын пишет, что линия, разделяющая добро и зло, проходит не между различными группами - «не между государствами, не между классами, не между партиями, - она проходит через каждое человеческое сердце - и черезо все человеческие сердца»387, Зло возможно в каждом из нас, ведь мы - свободные, нравственные создания. Зло - общечеловеческое проявление, но таковым является и благо. Это не значит, что все мы одинаковы, это не так, поскольку, без сомнения, некоторые люди больше склонны к злу, чем другие, но всем нам дана возможность совершать благие или дурные поступки. Главное то, как эта возможность реализуется в действии.

Также очевидно, что у человека может быть множество различных мотивов - или почти никаких - для того, чтобы творить зло. Немотивированное зло - это зло, совершенное просто ради самого зла как такового. Но порой мы совершаем зло вполне осознанно, стараясь таким образом достичь субъективного блага. Несмотря на все мои оговорки по поводу теории

Канта о радикальном зле, я считаю, что он предложил одно из самых убедительных толкований этой формы зла. Тем не менее теория Канта имеет определенные ограничения, поскольку не объясняет то, что я назвал идеалистическим злом и злом глупости, когда мотивом для совершения зла является то, что воспринимается как объективное благо, или когда размышления о благе и зле вообще отсутствуют. Также ясно, что никто из нас в принципе не застрахован от напасти самому совершить зло. Все мы совершали зло, которое можно отнести к одной из рассмотренных выше форм. Масштаб зла, совершенного большинством из нас, невелик, однако все и каждый могли бы причинить гораздо больше зла. Зло - это не «другие», но также и «мы» сами.

Исходя из того, что я собой представляю на сегодняшний день, я почти не сомневаюсь в том, что не поступал бы подобно Эйхману, Гессу, Штанглю или полицейским 101-го батальона, однако понимаю, что мог бы сделать подобное при иных обстоятельствах. В моей «натуре» нет ничего, что исключало бы возможность того, что в схожей ситуации я не повел бы себя так же. Как подчеркивает Одо Марквард, мы, люди, - чаще случай, чем выбор. Представление о человеке как о создании, обладающем абсолютной властью над самим собой, как о хозяине своей судьбы, ошибочно. Во многом то кем я стал, является результатом случайностей, места и времени моего рождения, факторов, оказавших на меня влияние и т.д. Можно сказать, что человеческая жизнь в общем обусловлена, однако человеку дана способность изменить эти условия, так что он и обусловлен и обуславливает. Человек - создание, которое наделено способностью размышлять над тем, кто он и кем он должен быть, а также способностью выбирать. Мы не находимся в жесткой зависимости от среды, несмотря на то что она может существенно нас ограничивать. Человек -свободен, и это значит, что всегда есть возможность поступить по-другому. Именно потому, что есть такая возможность, человека можно обвинять в аморальности или чествовать нравственность его поступков. Все, кто участвовал в массовых уничтожениях, могли бы поступить по-другому - это главное.

Иногда трудно удержаться от взгляда на человека как на основополагающее зло. Стиг Сетербаккен пишет:

Мы все свиньи, когда пахнет жареным. Единственное, что удерживает нас от того, чтобы не стать убийцами и фашистами, так это то, что обстоятельства, к счастью, этому пока не способствуют, Каждый человек при определенных условиях способен подвергнуть мучениям другого. Это реальность, с которой никто из нас не может не считаться. Или, само собой, может, это мы и делаем, все до одного, каждый лицемерит по-своему. Тем не менее это лицемерие необходимо изживать на всех уровнях. И если надо занять честную нравственную позицию, то придется признать, что в критической ситуации мы не будем знать морали.

Даже если каждый человек при определенных обстоятельствах может подвергнуть мучениям другого, это не значит, что всякий человек сделает это. В критической ситуации мораль не будет забыта всеми, ведь мы не приговорены к отступлению от нее. Слишком многие отступают, отступает большинство, однако далеко не все. Не стоит забывать, что и те, кто отступает, и те, кто не отступает, по сути своей, одинаковы. Проблема постулата Сетербаккена в его однозначности. Проблема, которая стоит перед нами, заключается в неопределенности того, что мы сделаем, попав в критическую ситуацию. Мы не узнаем того, как мы поведем себя в критической ситуации, не оказавшись в ней фактически. Если мы все приговорены к отступничеству, тогда нам не к чему стремиться - значит, можно сдаться. Однако мы можем надеяться, что поступили бы правильно, что нашли бы в себе силы противостоять злу. И сама по себе эта надежда - именно надежда, а не то, что мы знаем, - возможно, приведет к тому, что мы решимся поступить правильно.

Человек не безгрешен - он ошибается. Поль Рикёр пишет: «Что значит небезгрешность человека? По сути, следующее: возможность нравственного зла органически присуща человеку». Быть человеком -значит иметь потенциальную возможность совершать зло, однако это лишь возможность, а не необходимость, поэтому органически присущее человеку зло не может служить оправданием, скорее некоторым объяснением. Далее Рикёр пишет, что эта пропасть между возможностью зла и его реализацией соответствует аналогичной пропасти между чисто антропологическим описанием склонности к греху и этикой. Антропология не противоречит этике, но тем не менее одно не вытекает из другого. Антропология предоставляет этике пространство для действия. С точки зрения антропологии все мы можем совершить зло, ошибиться, а этика порицает нас за допущенную ошибку - ведь, несмотря ни на что, мы все-таки имеем возможность удержаться от совершения зла.

Все люди ошибаются. Абсолютная невинность -это погрешимость, не приводящая к ошибке, однако такая невинность - это идеал, который едва ли достижим для человека. Невинным может быть только тот, кто может быть виновным, - поэтому, строго говоря, младенец не может быть невинным, поскольку не совершал нравственных ошибок. Невинность - состояние, относящееся к сфере нравственности, однако в чистом виде не существующее. Абсолютная вина и абсолютная невиновность - это отвлеченные понятия, ведь все мы занимаем место где-то между этими крайностями: мы все виновны и невинны, правда, степень вины-невиновности у каждого своя. Если применить религиозную терминологию, то с определенным правом можно сказать, что все мы - грешники388. Все мы грешники - не потому, что унаследовали грех, но потому, что каждый из нас действительно грешил.

ПРОБЛЕМА ЗЛА

ПРОБЛЕМА ЗЛА

Во взглядах на зло значительно меньше различий, чем в вопросе о том, что есть благо.

Название этой главы, «Проблема зла», не означает возвращение к теодицеям и проблеме происхождения зла. Я считаю, что проблема зла - это проблема жизненной практики. Попытка пресечь зло гораздо важнее задачи объяснить, как оно пришло в мир. Зло - это вызов, брошенный действию, а не только мысли. Проблема зла - это не проблема философии, в том смысле, что ее решением не может быть примирение с существованием зла на основании некоего хитроумного рассуждения. Существование зла - это вызов не столько метафизике, сколько нравственности и политике.

Теория и практика

В философии существует тенденция к отступлению от практики, в мир мысли из мира действий. Это противопоставление появляется у Аристотеля, подчеркивавшего превосходство созерцательной жизни (bios tbeoretikos)над практической или политической жизнью (bios politikos).Возможно, следствием этого стал отказ философии менять мир внешний, поскольку все важнейшие величины - в том числе, и зло - относились к внутреннему миру мысли. Эта позиция четко выражена Марком Аврелием: «В чужом ведущем твоей беды нет, как нет ее, конечно, и в том или ином развороте или изменении внешнего. Но где же? Там, где происходит признание беды. Так вот: пусть не идет оттуда признание, и все у тебя хорошо»389. Этика Марка Аврелия эгоцентрична и призывает сосредотачиваться не на чужой порочности, а на своей собственной. Также он, по-видимому, считает, что зло, совершенное человеком, прежде всего сражает не других, а его самого390.

Этот стоический идеал неоднократно появлялся в истории философии. «Предварительная этика», которую Декарт предлагает в «О методе», содержит следующие четыре пункта: (1) повиноваться законам и обычаям своей страны, (2) быть решительным в своих действиях, (3) стремиться побеждать скорее себя, чем судьбу, и (4) полностью посвятить себя совершенствованию разума и поиску истины. В письме Элизабет, принцессе Богемии, он развивает вышеизложенные постулаты, формулируя три правила лучшей жизни, которые, как он пишет, соответствуют трем[sic] максимам из «О методе»: (1) использовать разум, дабы понять, как должно или как не следует поступать человеку, (2) быть решительным в исполнении веления рассудка и (3) менять себя, если благо находится вне нашей власти. От этих трех правил он переходит к четвертому, т.е. к утверждению, что верное приложение разума ведет к счастью и поэтому нужно посвятить себя учению. Эта этика подтверждает, что лучшая жизнь - созерцательная. Если нельзя изменить мир, то остается только изменить самого себя.

Похожее воззрение можно найти у антикартезианца Витгенштейна. Всякая этика для Витгенштейна направлена на отдельного человека, и здесь стоит привести замечание Пауля Энгельмана:

Витгенштейн, к своему удивлению, нашел во мне человека, который, как и многие представители младшего поколения, остро переживал несоответствие между тем, каким, по его мнению, мир должен быть, и каков мир есть в действительности, пытаясь, однако, найти источник этого несоответствия в себе самом, а не вовне.

Энгельман продолжает: «Человек, убежденный в том, что несоответствие заключено в нем самом, должен отбросить всякую мысль об обязательной необходимости менять внешние условия». В полном согласии с этим, молодой Витгенштейн пишет, что не в его власти изменить происходящее вокруг, - он совершенно беспомощен: «Только отказавшись от попыток повлиять на происходящее вокруг, я могу стать независимым от мира и, таким образом, в некотором смысле подчинить его». Выходом из жизненных перипетий является полнейшая покорность происходящему. «Нравственная награда» такой покорности - счастье, поскольку счастлив тот, кто сумел привести самого себя к согласию с миром. Счастливая жизнь - созерцательная жизнь: «Познавание делает жизнь счастливой, несмотря на все несчастия мира». Созерцательная жизнь, bios tbeoretikos,- лучшая жизнь, представляющая собой уход, бегство от бед, переполняющих мир. Однако это достигается не вдруг. Только отказавшись от практического аспекта, без остатка посвятив себя теоретическому, можно, согласно молодому Витгенштейну, стать счастливым. Витгенштейн лишает философию всякой возможности менять мир, в результате чего философия может менячъ лишь саму себя. В зрелом возрасте, в 1944 году Витгенштейн продолжает эту мысль: «Она - революционер, который может совершить переворот в себе самой». Концепция зрелого Витгенштейна, согласно которой философия «оставляет все так, как оно есть», связана с его философской позицией, выраженной еще в дневниках 1914-1916 годов. Счастье - это bios theoretikos.«Обрести покой в размышлениях. Вот чего жаждет мыслящий». Сами основы отношения к философии, по-видимому, не меняются в течение жизни Витгенштейна, и это отношение не предполагает, что философия способна изменить мир.

Воззрения стоиков близки тому, что некогда четко сформулировал Марк Аврелий, - зло, совершенное другими, должно принимать со снисхождением. Но это легко может привести к бесконечным попустительствам. Это воззрение позволяет злу существовать. В Послании к Римлянам Павел ставит в один ряд тех, кто творит зло, и тех, кто это зло допускает391. Тем не менее может сложиться впечатление, что бороться со злом вовсе не обязательно. Паскаль утверждает, что «зло приходит в противоречие с самим собой и само себя уничтожает». В качестве примера он приводит ложь, которая возможна, только если она подается как правда, и с этой точки зрения во лжи заложено внутреннее противоречие. Однако это внутреннее противоречие не равно самоуничтожению. До тех пор пока функционирует институт истины - другими словами, пока ложь является не правилом, а исключением, - она будет существовать. Исходя из этого, нельзя с полным правом говорить о том, что зло само себя уничтожает. Надо активно бороться со злом, не полагаясь на то, что оно само себя покарает.

От рассуждения ради рассуждения - к практике, -на мой взгляд, именно в этом направлении должна двигаться философская мысль. Кант утверждает, что в конечном счете всякая польза - практическая. Бытие человека, согласно Канту, «воплощение активного существования», и он определяет цель и условия, при которых возможна эта активная деятельность. Кант повторяет, что «всякое использование наших способностей в конечном итоге должно быть направлено на практическое и соединяться в нем как в своей цели»392. Теоретическая философия должна быть подчинена практической393. Но по мнению Канта, это знание касается не только философов. Все люди способны понять, где добро, а где зло, и поступать в соответствии с этим пониманием. Проблема в том, что это понимание может быть не принято в расчет.

Агнес Хеллер, переформулировав категорический императив Канта, утверждает, что следует совершать такие поступки, которые способствовали бы облегчению страданий любого другого. Однако кто-то может подвергаться страданиям прямо у нас на глазах, не вызвав в нас сопереживания. На первый взгляд трудно понять, как это возможно, ведь сопереживание характеризуется непосредственностью. Тем не менее сострадание имеет и дискурсивный аспект - оно зависит от того, кого мы считаем достойным сострадания. Сопереживая, мы отбрасываем расстояние, которое обычно существует между людьми, и становимся в каком-то смысле одним целым с другим человеком, разделяя ту боль, которую он чувствует. Сочувствовать, вставать на место другого значит проникнуть в сферу интимного. Возникает вопрос, хочу ли я ощущения близости к тому, кто подвергается страданию. В этом аспекте предпочтения людей сильно разнятся. Одни сочувствуют всем и всему, включая растения, что выше моего понимания, другие - животным, третьи -людям или только определенному типу людей. Эти категории достойных сопереживания объектов не выстроены согласно иерархии, при которой, к примеру, сочувствующий животным обязательно сочувствовал бы и людям. Нацисты, создавшие первые природные заповедники, могут быть названы родоначальниками современного экологического движения, но, как известно, они не проявляли никакого сочувствия по отношению к множеству разных людей. Очень важно, чтобы объект сопереживания воспринимался нами именно как достойный отклика с нашей стороны. Аристотелю, как и любому гражданину античной Греции, не подобало испытывать сочувствие по отношению к рабу, поскольку раб не имел достоинства, предполагающего такой отклик394. То же можно сказать и об отношении белого мужчины или белой женщины к цветному в каком-либо южном штате Америки во времена рабства. Солдату СС не подобало демонстрировать сочувствие к еврею или цыгану, а одному из «тигров» Аркана к боснийскому мусульманину и т.д. Я не исключаю, что человек обладает «естественной» способностью к сопереживанию, как утверждали многие философы, да и не только философы, начиная с Античности и вплоть до наших дней, однако эта способность может быть с успехом заблокирована свойственной нам категоризацией. Граница между «мы» и «они» способна создать такие преграды, которые не сможет преодолеть никакое сочувствие. Гесс, Штангль и другие, разумеется, понимали, что заключенные испытывают страдания, однако отмахнулись от их страданий, как от помехи, не относящейся к делу. Человеческий облик этих страданий оставлял их равнодушными.

Юм утверждает, что близость во времени и пространстве играет важную роль, и это действительно так - например, в девяностых годах мы гораздо больше сопереживали тем, кто пострадал во время известных событий в Боснии, чем жертвам происходившего в Анголе, даже несмотря на то, что ситуация в Анголе была еще тяжелее - но не всегда. Большинство людей не особенно сочувствуют уличным наркоманам, мимо которых проходят ежедневно. Юм пишет: «Всякое человеческое существо сходно с нами и поэтому обладает преимуществом перед другими объектами при воздействии на наше воображение»395. Подобное воздействие на воображение является условием для возникновения сопереживания, поскольку, чтобы сострадать, необходимо признать схожесть с тем, кто испытывает страдания. Поэтому мы симпатизируем тем людям, которые похожи на нас самих, пишет Юм. Это не совсем так. Выше я уже обращался к понятию «нарциссизм малых различий», введенному Фрейдом. А если, к примеру, говорить об отношениях между протестантами и католиками в Северной Ирландии, которые имеют друг с другом гораздо больше общего, чем с какой-либо другой группой людей на планете, то их схожесть отступает перед принадлежностью к группе, так что между ними нельзя найти и тени сопереживания. Чем же в действительности является гуманизм, если не попыткой преодолеть подобные препятствия на пути к человечности и взаимопониманию? Сопереживание начинается с ключевого момента принятия страданий другого как своих собственных, однако это возможно лишь после отождествления со страждущим.

Несправедливость, от которой сначала страдают уже подвергнутые гонениям группы или группы, обладающие невысоким статусом, с которыми мало кто себя идентифицирует, имеет тенденцию распространяться дальше - на все группы. Если признавать правомерным применение пыток или чего-либо подобного по отношению к нижним слоям общества, то со временем от этого будут страдать уже все социальные слои. Если привести чисто эгоистический довод в пользу протеста, то он будет звучать таю не сноси несправедливость, которая скоро обрушится на тебя самого. Практике пыток свойственно пополняться объектами воздействия396. Изначально, в соответствии с римским правом, пыткам подвергали виновных рабов, однако со временем стали пытать и рабов-свидетелей, затем и свободных граждан, и постепенно применение пыток превратилось в обычное дело, даже если обвинение было не серьезным. То же повторилось в Средневековье - тогда в большинстве европейских стран следовали римскому праву: в то время как приблизительно в 1250 году существовали жесткие ограничения на применение пыток - нельзя было подвергать пыткам свидетелей, детей, стариков, беременных женщин, рыцарей, знать, королей, духовенство и других - два столетия спустя от этих ограничений в общем мало что осталось и практически каждый мог быть подвергнут пыткам. В нашем современном обществе мы имеем тот же сценарий развития, только значительно ускоренный, т.е. то, что допускается по отношению к маргинальным группам, в скором времени может настигнуть и тебя. Зло начинается с малого. Среди виновников самых ужасных преступлений, связанных с геноцидом, большинство начинало с куда менее страшных вещей, однако они не встретили достойного противодействия, что позволило им разрастись до неимоверных масштабов. Нацистские массовые истребления, без сомнения, являются убедительным тому подтверждением. Оглядываясь назад, можно утверждать, что массового уничтожения не произошло бы, если бы немецкий народ активно протестовал против законов, ограничивающих права евреев и принудительной депортации. Несмотря на то что простые немцы, в противоположность заявлениям Гольдхагена, не знали об истреблении евреев, о его размахе, они обязаны были бороться против депортации, которая сама по себе являлась дискриминацией.

Состоялось всего несколько демонстраций, но и они возымели действие. Немецкий народ не всегда соглашался со своими правителями. Информация о первоначальной нацистской программе эвтаназии, направленной на психически и физически неполноценных людей, вызвала среди немецкого населения волну протестов, которые привели к закрытию программы, правда уже забравшей 70000 жизней. Еще один пример, когда немецкие женщины организовали демонстрацию, не прекращавшуюся в течение трех дней, выражая протест против ареста своих мужей-евреев, в результате чего было освобождено 6000 еврейских мужчин. Все это говорит о том, что демонстрации не являлись бесполезным предприятием, однако в Германии не было организовано ни одной массовой демонстраций против депортации евреев. В Болгарии, напротив, многочисленные протесты в обществе привели к значительному сокращению притеснений евреев. Пассивность других стран в вопросе геноцида евреев способствовала укреплению позиции, согласно которой это истребление вовсе не было таким уж злом, а в декабре 1942 года Гиммлер писал, что уверен - англичане и американцы не против уничтожения евреев. Однако фактически в ходе войны союзники уже мало чем могли бы помочь397. Но тем не менее, несмотря на реальные препятствия, делавшие невозможной почти до самого конца войны, к примеру, бомбардировку Освенцима, отвергнутую тогда также и еврейскими организациями, союзники должны были более активно показывать, что они знают о том, что происходит, что это совершенно недопустимо и что виновные будут призваны к ответственности, - возможно, это бы мало что изменило, но, быть может, в этом случае лагеря смерти прекратили бы свое существование раньше, чем это фактически произошло. Население Германии, в отличие от союзников, имело больше шансов повлиять на ситуацию, оказав давление на свое правительство путем массовых демонстраций. Наиболее вероятный ответ на вопрос, почему не было организовано этих демонстраций, заключается в том, что обычные немцы не воспринимали депортации евреев как что-то касающееся лично его или ее и поэтому оставались равнодушны. Это говорит о том, что обычные немцы делали различие между «немцами» и «евреями», однако это не значит, что они, как утверждает Гольдхаген, занимали активно антисемитскую позицию. Тем не менее это показывает, что они проявили неприемлемое с нравственной точки зрения равнодушие к факту депортации.

Очевидцы не должны оставаться в стороне. Пусть к этому не всегда принуждают юридические законы, но с точки зрения нравственности - это долг каждого. Если человек может вмешаться, но воздерживается от этого, то с позиции морали он становится соучастником. Мысль о хлопотах - не о собственной безопасности, а о хлопотах - часто выходит на первый план, и мы жертвуем благополучием или даже жизнью другого. Грех попустительства не самый дурной, но самый распространенный из грехов. Большое количество убийств совершалось при свидетелях, и лишь в редких случаях эти свидетели делали хоть что-нибудь, чтобы предотвратить трагический исход398. Очевидцы имеют массу возможностей повлиять на ситуацию, будь то отдельный акт насилия или преступление, совершаемое на государственном уровне. Примером последнего являются многолетние усилия Эдмунда Дина Мореля, направленные на то, чтобы мир узнал о преступлениях, совершающихся в Бельгийском Конго, и эта его борьба способствовала скорейшему прекращению преступлений. Если вы живете в демократичном обществе, то вы обязаны высказывать свое мнение. Демократия предполагает, что молчание - знак согласия, - тот, кто имеет основания протестовать открыто, но не делает этого, молчаливо соглашается с тем, что для протеста нет никаких оснований. Очевидец может значительно повлиять на ситуацию, активно включившись в нее. Такое участие может заключаться не только в применении физической силы или каких-либо мер и санкций, но и в том, чтобы способствовать определению морального статуса происходящего. Мы можем высказать аргументы, подтверждающие, что известные действия должны пониматься определенным образом и что, исходя из этого, следует остановить эти действия. Очевидцы, становясь непосредственными участниками, могут поколебать устоявшееся мнение и разрушить представление о том, будто бы производимые действия приемлемы с точки зрения нравственности. Активный очевидец может разбудить дремлющее нравственное сознание и вернуть жертвам право быть членами сообщества, где действуют законы морали. Большинство людей чувствует потребность узаконить свои действия, как правило, еще до того, но также и после того, как они произведены399. Именно поэтому борьба с предрассудками и предубеждениями так важна, ведь она ставит под сомнение построенную и держащуюся на этих предубеждениях стратегию мотивирования действий.

Оправданием дурных деяний обычно служит один из двух, а возможно, и оба довода: (1) человек или группа людей представляют для меня или других столь серьезную угрозу, что должны быть обезврежены или уничтожены, или (2) человек или группа людей имеют некое свойство, часто - слабость, предполагающее, что эти люди не заслуживают неприкосновенности. Другими словами, страх и презрение являются основными источниками зла. Будучи очевидцами, мы можем попытаться изменить такое положение дел, доказав необоснованность страха и/или презрения.

Дескриптивное и нормативное, факты и величины - не лишены взаимосвязи. Нормативы влияют на то, как мы истолкуем ситуацию, а то, что мы принимаем как «факты», воздействует на нормативную оценку. Мы редко делаем выводы о неправильности поступка определенного типа, например о том, что неправильно жестоко обращаться с кем-либо. Иметь представление о жестоком обращении - значит знать о том, что это неправильно, однако осознание этого применимо в конкретной ситуации лишь в том случае, если она расценивается как жестокое обращение. Свидетели могут коренным образом изменить ситуацию, повлияв на определение ее статуса. Это относится и к геноциду. США и многие другие страны всячески избегали называть происходящее в Боснии и Руанде «геноцидом», поскольку это бы обнаружило нравственные, политические и юридические обязательства для вмешательства. Интервенция была для многих крайне нежелательным шагом, и страны надо было принудить признать, что имел место геноцид, со всеми вытекающими из этого последствиями в соответствии с Конвенцией о предупреждении преступлений геноцида и наказании за них, принятой в 1948 году. В подобных случаях, чтобы добиться конкретных действий, мы обязаны оказывать давление на власти400.