Чайная книга

— Эй, — окликает Роза в спину уходящую Мири, — спасибо тебе.

— Не за что, — оборачивается Мири от дверей, — спокойной ночи. Ты опять всю ночь тут будешь сидеть или к себе пойдешь?

— Температура упадет — пойду, — обещает Роза. — Всю ночь сидеть не буду, не тот у меня возраст — ночами сидеть.

Мири выходит, прикрыв дверь. Роза гладит худую руку Менаше, лежащую на простыне.

— Никуда я не уйду, не бойся, — говорит она. — Утренняя смена придет, тогда пойду. С тобой Дита посидит. Я же не досказала тебе. Когда Рахель выходила замуж, она должна была в этом ее странном белом платье, совершенно нескромном, спуститься прямо к жениху со ступенек магазина своего отца. Так? А Нехама — она же была двоюродной сестрой отца невесты. И что ей, по-твоему, было делать? Если на этой улице, значит, погиб ее сын и она по ней, разумеется, никогда не ходит — но по этой же улице пойдет под хупу ее племянница, и куда ей деться? Так Нехама вот что придумала. Она всегда была ненормальная, поэтому и придумывала выход из любого положения, ты же понимаешь. Она сказала — «не пойду по улице», и она по ней не пошла. Она пошла по ковру! Пришла к своему брату, Рыжему Элиэзеру, и говорит: «Дай мне два ковра!» Он сначала не понял, он всей семье регулярно дарил ковры, ты что, спрашивает, хочешь их сменить? А она ему отвечает — нет, я на свадьбу твоей дочери пойду по твоим коврам… Так и шла. Она шла, а двое ее детей от второго брака, Амир и Рони, перетаскивали эти ковры один за другим, чтобы хромая Нехама могла не ступать на землю. И все бы ничего, Менаше, но вот ты мне скажи: как она могла после всего этого спокойно забрать те ковры к себе домой и постелить в салон?

* * *

Ночь почти прошла. Скоро придет утренняя смена.

Мири зевает и тянется к расписанию — проверить, кто их меняет. Ага, Иланит и Нили. Иланит — это хорошо. А Нили молоденькая слишком.

— Я ее прошу вчера, — говорит Мири, продолжая изучать расписание, — подойди к этой парочке, Розе с Менаше, дай Розе попить, жарко. Так она меня спрашивает, представляешь: а разве Роза относится к нашему отделению? Она же вроде к ортопедии приписана, может, там и попьет?

Седая Полина, напарница Мири, качает головой.

— Бедная Роза, — говорит она. — Так и сидит с ним целыми днями, а?

— Сидит, — кивает Мири. — Спускается с утра на лифте из своего отделения и сидит. Разговаривает.

— Да, поговорить она мастер, — Полина ладонью массирует себе виски и трет глаза, — будто не видит, что он не понимает ничего.

Мири собирает в сумку мобильный телефон, зеркальце и губную номаду.

— А кто знает, понимает, не понимает? Он же не говорит. Кто его разберет.

— Когда я еще работала в России, — говорит Полина, не отрывая ладони от лица, — у нас была одна старая врач. Так она по выражению глаз полностью парализованного человека могла понять, что он чувствует.

— Я со своим сыном так могу. — Мири достает из сумки расческу и причесывается перед небольшим зеркалом, висящим на стене. — Он спит, а я из соседней комнаты знаю, что у него заболело что-нибудь. Ладно, полседьмого. Пойдем меняться. Пора.

* * *

Солнечный коридор еще пустой. Это «шахматный коридор»: пол в нем выложен черно-белой плиткой. По коридору туда-сюда, перешагивая длинными ногами через три-четыре клетки, ходит и кашляет Исайя.

— Реб Шае! — Из-за угла коридора появляется тощий Меир. — Молиться пойдешь?

— Нет, — не оборачиваясь, отвечает Исайя, продолжая измерять шагами коридор.

— Реб Шае, нехорошо! — укоряет Меир, осторожно переступая по клеткам. — Десятый нужен, миньяна нет.

— Доктора попросите.

— Доктор в вечернюю смену. С утра сегодня бабы.

Исайя закашливается, Меир пережидает. Как только наступает тишина, вступает снова:

— Реб Шае, пойдем молиться. Тебе же хорошо будет потом, доброе дело сделаешь — и себе, и нам. День без молитвы — что это за день? То ли жил, то ли нет. Мы ведь не дикие звери, без молитвы жить.

— Не витийствуй попусту, — надменно говорит Исайя. — Я занят.

Меир бросает быстрый взгляд в сторону лестницы.

— А я тебе скажу кое-что, — он понижает голос. — Ты пообещаешь пойти со мной молиться, а я тебе скажу кое-что.

— Что? — останавливается Исайя. — Ты ее видел, да? Ты видел Шейлу?

— Да, — кивает Меир, вставая на цыпочки, чтобы Исайя его лучше слышал. — Да, я ее видел.

— Когда?

— Вчера. И она сказала…

Меир прикрывает ладонью рот и смеется.

— Вот пообещаешь пойти с нами помолиться, тогда скажу.

— Так не могу я уйти-то, — почти миролюбиво объясняет Исайя, — я же ее пропущу.

— Не пропустишь, — шепчет Меир, сгибаясь так, что высокому Исайе приходится низко нагнуться к нему, — она с утра в парикмахерскую пошла.

Лицо Исайи выражает непонимание.

— В парикмахерскую? Зачем?

Меир хихикает тоненько, и шея его дрожит.

— Ты старый, Шае. Ты совсем старый пень. Зачем женщина ходит в парикмахерскую? Чтобы стать красивой!

— Ей не надо, — уверенно говорит Исайя. — Она и так красивая.

— Ты не только старый, ты еще и глупый. Любая женщина хочет стать красивее, чем она есть на самом деле. Ты что, забыл? У тебя что, жены не было никогда?

— Была, — признается Исайя. — Умерла. Пятнадцать лет назад.

— За пятнадцать лет у тебя высохли остатки мозга. — Меир сокрушенно качает головой, тихонько направляя Исайю в сторону лестницы. — Женщина пошла в парикмахерскую. Женщина хочет стать красивой. Что это означает?

— Что это означает? — Исайя смотрит на Меира сверху вниз и хмурит брови.

— Это означает две вещи. Во-первых, что ближайший час она сюда точно не придет. А во-вторых, что ты ей нравишься, глупый хрен!

— Нравлюсь?

— Нравишься.

— Я?

— Ты.

— А вот это мне абсолютно все равно, — величественно произносит Исайя, разворачиваясь в сторону лестницы. — Бог с тобой, религиозный фанатик. Пошли молиться. Может, вымолим себе чего-нибудь.

* * *

Шейла Майер смотрит в большое зеркало. Жаннин в длинном белом халате укладывает ей волосы феном.

— Не слишком пышно, — просит Шейла. — Я свои волосы знаю. Чуть переборщишь с феном — сразу клубятся, как взбитые сливки. А я делаюсь похожей на продажную женщину.

— Ну что вы, миссис Майер, — с горячностью спорит Жаннин, — вы у нас самая элегантная. И кожа, посмотрите, какая кожа. Почти никаких морщин.

Шейла складывает губы бантиком, посылая сама себе в зеркало воздушный поцелуй. И уточняет:

— На дешевую продажную женщину.

— У вас изумительные волосы, миссис Майер, — говорит Жаннин. — Я бы тоже хотела такие.

— У тебя не хуже. А если будешь делать два раза в день гимнастику для лица, то и морщин не будет.

Жаннин отводит руку с феном и с тревогой всматривается в свое отражение.

— У меня вроде пока и нет морщин.

— Ой, извини, ради бога, — смеется Шейла. — Я хотела сказать — в моем возрасте.

Жаннин причесывает ее маленькой расческой.

— Брови подправь, — напоминает Шейла.

— У вас сегодня что, свидание? — интересуется Жаннин.

— Посмотрим. — Шейла загадочно улыбается. — Если повезет, то да.

— А если не повезет?

— Значит, повезет завтра.

Жаннин заканчивает работу и под конец опрыскивает Шейлу духами.

— Вот и всё, можете идти на свое свидание.

— Кто же ходит на свидания с утра. Я вечером пойду.

Жаннин ахает:

— А режим?

Шейла смеется:

— А режим не пойдет.

Она идет по коридору, напевая про себя.

— Как вы легко ступаете, миссис Майер, — говорит ей проходящая мимо Иланит. — Как балерина.

— Я была большим начальником, — отвечает Шейла. — Начальники должны легко ступать. Иначе все будут думать, что у них нечистая совесть.

Отдалившись от Иланит, Шейла заворачивает в коридор мужской половины отделения и проходит мимо комнаты номер двадцать семь. Дверь комнаты закрыта.

Шейла тихонько идет до конца коридора. Разворачивается, идет в обратную сторону, притормаживает напротив двадцать седьмой комнаты и очень осторожно, придерживая себя за спину, садится на пол. И охает во весь голос.

Дверь моментально распахивается, и рядом с Шейлой вырастает Исайя.

— Шейла! Господи, что с тобой?

Она улыбается высокому Исайе снизу вверх:

— Привет. Я тут мимо шла. И, представляешь, упала.

— Ужас какой, — говорит Исайя и сияющими глазами смотрит на нее.

* * *

Кровать Менаше поставлена так, что до полудня солнечные лучи из окна ложатся ему на грудь.

— Он, когда спит, иногда хрипит. А если нет — то дышит настолько тихо, что мне приходится ему к губам зеркало подносить, — негромко говорит Роза вошедшей Дите. Дита крупная, она тяжело ступает, пол под ней скрипит, и Роза смотрит с неодобрением. — Ты шумишь.

— Глупости, — басом отмахивается Дита. — Кому я тут мешаю.

— Нам, — кротко говорит Роза, поглаживая плечо Менаше. — Мы спим.

Дита усаживается на стуле и вынимает вязание.

— Роза, на тебе лица нет. Ты когда спала в последний раз?

— Я каждую ночь сплю! — возмущается Роза.

— Вот я попрошу кого-нибудь тебе давление измерить. — Дита звучит так, будто угрожает, но смотрит она тревожно. — Ты те таблетки пьешь?

— Пью, — моментально отвечает Роза. — Каждый день.

— Сколько раз в день?

— Четыре.