Птица-Радость. Рассказы о голубиной охоте.

Старый сеттер Рей положил голову на лапы и смотрит то на меня, то на Александра Андреевича недоумевающими глазами. Охотничий пёс не понимает, почему мы лежим. Лес полон звуков и запахов, они лезут в нос и уши собаке, пьянят её. Но Рею приказано лежать, и он лежит.

— Теперь вспомни, — помолчав, говорит Александр Андреевич, — как летают воробьи, чечётки, ласточки. В их стаях нет никакого порядка. В чём тут дело?

Александр Андреевич замолкает и искоса наблюдает за мной: знаю или не знаю? Не дождавшись ответа, говорит:

— Клин помогает журавлям отдыхать в полёте. Бабушка моя говорила: птицы кладут клювы друг другу на спины и не устают. А вожак обходится без этого. На то он и вожак — самая сильная птица в стае.

Возражать Александру Андреевичу не стоит: он шутит.

— А то ещё говорят, — продолжает мой товарищ, — что с помощью клина журавли быстро и безошибочно достигают цели. Вожак знает дорогу и летит головным.

Опять донеслось курлыканье журавлей — и невысоко в небе вырос живой треугольник. Стая стала снижаться: журавли выбирали место для отдыха. Птицы сломали строй. Лёгкие и грациозные в полёте клином, журавли теперь превратились в неуклюжих увальней. Их кидало во все стороны, будто там, на двадцатиметровой высоте, бушевал ветер.

Но тут вожак увидел нас. Он резко взмыл вверх, за ним, громко курлыкая, устремилась вся стая. Журавли быстро построились в воздухе, и через минуту живой клин легко и плавно понёсся на юг.

Александр Андреевич улыбнулся, раскуривая папиросу:

— Значит, полёт клином как-то помогает журавлям легко двигаться вперёд. Но почему голуби быстро и ровно набирают высоту или летят по прямой без всякого видимого порядка?

— Казни, — сказал я товарищу, — не знаю.

— Неделю назад я и сам этого не знал, — снова улыбнулся Александр Андреевич. — Совершенно случайно познакомился с работами академика Шулейкина. Он не орнитолог*, он физик. Однажды этот учёный, посвятивший жизнь физике моря, увидел, как болтало журавлей, сломавших в полёте клин. И тогда учёный внезапно вспомнил один из сложнейших законов физики — закон о совместном движении двух шаров в жидкости или газе. Вспомнил он этот закон и стал внимательно наблюдать за журавлиным клином. И верно: стороны живого треугольника составляют между собой угол примерно в сто десять градусов. А раз так, значит, каждая сторона клина образует к направлению полёта угол в пятьдесят пять градусов. А это и есть тот самый угол, который по закону о совместном движении шаров позволяет телам двигаться плавно и спокойно, не отталкивая друг друга. Вот журавли и выбирают для себя инстинктивно этот угол...

_______________

* О р н и т о л о г — специалист, изучающий птиц.

— Тут что-то не так, — возразил я Александру Андреевичу. — Почему же тогда голуби не летают клином? Или этот самый закон о шарах не касается их?

— Представь себе, почти не касается, — сказал Александр Андреевич. — Знаешь, в чём тут дело? В размерах птиц. Голуби намного меньше журавлей, гусей, бакланов, летающих клином и косой цепочкой. Ну вот, чем меньше птица, тем слабее «дёргает» её при нарушении клина или косой цепочки. Если допустить, что голубь только вдвое меньше кряквы, то «дёргать» его будет в шестьдесят четыре раза меньше, чем крякву.

Мы молча лежим с товарищем на берегу озера, смотрим в умытое синее небо и с надеждой ждём: не появится ли где ещё один журавлиный клин — эта ещё одна маленькая разгаданная тайна природы.

А рядом с нами мучается Рей, вскакивает, нюхает воздух и смотрит на нас непонимающими глазами:

«Утки же! Утки подплывают!»

ПЕРНАТЫЕ ГЕРОИ

Как арестовали Али-бека

Мы сидели втроём в небольшом дворике пограничной заставы и с наслаждением пили холодный, со льда, кумыс*, когда над нашей головой пронёсся синий почтовый голубь.

_______________

* К у м ы с — напиток из перебродившего кобыльего молока.

Начальник заставы резко отодвинул пиалу* с кумысом и почти бегом направился к голубятне.

_______________

* П и а л а — чашка.

Через несколько секунд на заставе зазвучал резкий сигнал боевой тревоги. Солдаты из казармы бросились к лошадям. Вскоре только тучи пыли над горбатой, потрескавшейся от жары дорогой указывали на след умчавшихся пограничников.

Андрей Павлович, начальник заставы, уехал тоже, и нам не у кого было спросить, что случилось на границе.

Пограничники вернулись в полдень. С ними было семеро задержанных. Одного из нарушителей поместили в отдельную комнату. Человек этот был в бедном, залатанном халате, в мягких, тоже починенных ичигах*, густо измазанных грязью. Лицо арестованного, почти кофейное от загара, было изрезано глубокими и широкими морщинами. Выгоревшие от солнца пшеничные брови устало надвинуты на глаза.

_______________

* И ч и г и — сапоги из мягкой кожи.

— Плохо вы встречаете земляков, братья, — глухо сказал человек, когда мы вошли к нему. — Я верил, что это утро будет утром моей новой жизни. Меня обманули, сказав, что в Советской Азии бедняков встречают с почётом...

— Бедняки не приходят к нам с ножами, — мрачно отозвался Андрей Павлович. — Бедняки не бегут от нас в камыши, как шакалы.

Арестованный усмехнулся:

— Начальнику хотелось, чтобы я открыто переплыл границу и получил свинец в спину с той стороны?

— Это было бы лучше и для тебя, и для нас, Али-бек!

Человек вздрогнул и пристально посмотрел на начальника заставы. Потом он отвёл взгляд от серых глаз Андрея Павловича и пожал плечами:

— Начальник, да продлит аллах его дни, ошибается. Что общего у бедняка Анвира с душителем бедных Али-беком? Разве то, что оба родились под этим небом.

— Ты смел и хитёр, Али-бек, — сухо сказал Андрей Павлович. — Мы ценим смелость даже у врага. Но мы ещё знаем: кобра будет рада, если вся земля окажется пустыней.

Тот, кого Андрей Павлович называл Алибеком, вяло пожал плечами и промолвил, печально улыбаясь:

— Да будет на всё воля аллаха. Начальник сам увидит, что он ошибся, приняв вьючного ишака за барса.

Мы вышли на веранду и сели за стол. Прерванный завтрак так и не возобновился. Андрей Павлович задумчиво покусывал лепёшку, зачем-то дул на холодный кумыс, и мы отчётливо видели, что начальнику заставы сейчас не до еды.

Против ожидания капитан заговорил сам:

— Я был рядовым в дивизионе. Им командовал человек, имя которого теперь знают все пограничники страны. В те далёкие годы басмачи вели себя нагло. Они то и дело устраивали набеги на наши кишлаки. Но горе было басмачам, когда мы настигали их: люди дивизиона учились мужеству у своего командира.

Пятнадцатого мая тридцать третьего года в сыпучих песках. Каракумов мы вели бой с крупной бандой басмачей. Мы дрались почти в упор, и я мог бы закрыть собой командира, если б вовремя увидел, как поднял свой карабин вот этот... барс, выдающий себя за ишака. Я запомнил его лицо, будто выбитое на медной монете.

Али-бека успели увезти бандиты; я выстрелил в него с расстояния в двадцать шагов. Я могу сказать точно, куда стрелял, и мы найдём след от свинца под нищенским халатом этого убийцы и актёра.

— Может быть, ты всё-таки ошибаешься? — осторожно спросил капитана Александр Андреевич. — С тех пор прошло столько лет...

— Я не мог забыть лицо врага, — угрюмо сказал начальник заставы.

— Как его арестовали? — поинтересовался Александр Андреевич.

— Поговорите с дозором. Мне придётся выехать в отряд, — ответил Андрей Павлович, пожимая нам на прощание руки.

Ночью, обжигаясь кок-чаем*, мы сидели в дежурке и беседовали с сержантами Ильёй Ишонковым и Петром Левановым, арестовавшими четырёх из семи нарушителей.

_______________

* К о к-ч а й — зелёный чай, распространённый в Средней Азии.

— Их было семеро. Незадолго до рассвета они вошли в жёлтую воду Амударьи на южном берегу, — начал свой рассказ сержант Леванов, в прошлом инженер одного из уральских заводов. — Они пытались переплыть реку сразу в четырёх или пяти местах.

Я думаю, что эту операцию тщательно продумали специалисты. Дело в том, что губсар — небольшой камышовый плот, на котором плыли двое из семи, — шёл в нашу сторону совершенно открыто. Люди гребли небольшими досками, и их плеск хорошо был слышен в предутренней тишине.

Обычно нарушители, переплывающие реку на губсарах или бурдюках, гребут маленькими рогатками, на конце укреплён камыш. Такими вёслами можно действовать почти бесшумно.

Мы сразу обратили внимание на это странное обстоятельство. Люди уходили к нам не таясь, а дозоры той стороны делали вид, что ничего не замечают.

Но дело было не только в этом. Понятно, что нарушителям не мешали уйти с того берега. Но почему они открыто, будто стремясь, чтоб мы их увидели, плыли в нашу сторону?

И я и Илья Ишонков — мы были в эту ночь с ним в паре — почти одновременно подумали: людей этих умышленно направили к нам. Пока мы будем заниматься ими, кто-то другой тайно переплывёт реку.

Сержант Ишонков остался сторожить губсар, а я чуть отпустил поводок Волка.

Пёс молча потащил меня влево, вдоль реки.

Начинало светать. Я торопливо шёл за собакой через высокие, в рост человека, камыши. Слух, зрение, винтовка — всё было наготове.

В нескольких километрах правее нас нёс дозорную службу старшина Владимир Кузьмич Романов. За много лет службы на границе он двадцать раз приводил на заставу диверсантов и шпионов.

Мы с Ильёй — ученики старшины. Он обучал нас всему, что не только помогает успеху дела, но зачастую и спасает жизнь пограничника.

Мы можем различить на слух поступь тигра от поступи кабана и поступь кабана — от шагов человека. Мы знаем, как выглядит любой куст, любое дерево нашего участка ночью. Мы можем наизусть сказать, сколько крупных камней лежит на берегу, откуда и куда идёт любая тропа, куда выплывет на нашей стороне нарушитель, вошедший в воду, скажем, возле старого тополя на том берегу.

И вот я шёл, стараясь не сделать ошибки.

Мне посчастливилось увидеть нарушителя в то последнее мгновение, которое оставалось у меня ещё в запасе. Упусти я этот миг — и потерял бы врага, дал бы ему возможность проникнуть в глубь нашей земли или вернуться к своим...

Леванов замолчал и взглянул на Ишонкова, будто спрашивал его: «Так ли я говорю, Илья?» И, убедившись, что «так», продолжал:

— Неподалёку от берега находится небольшой островок, густо поросший камышом. Островок этот — наша земля. Я заметил нарушителя в то мгновение, когда его губсар входил в прибрежный камыш. Задрожали метёлки камыша — человек выбирался на сухое место. Потом всё стихло.

Я понял: нарушитель хочет отдохнуть, дождаться темноты и тогда уже плыть к нашему берегу.

Надо было действовать немедля. Лучше всего было взять нарушителя сейчас же, пока он не отдохнул.

Я быстро пробежал вверх по реке и разделся. В трусах и майке вошёл в воду. Патронташ надел на шею, правую руку с винтовкой поднял над водой и поплыл. Вслед за мной бесшумно спустился в реку Волк.

По прямой до островка всего двести метров. Но течение здесь настолько сильное, что меня стало тащить мимо островка. Я выбивался из сил, стараясь справиться с волнами. Волк чувствовал себя, кажется, лучше.

— Любой человек устал бы, — вставил молчавший до этого Ишонков. — Леванов только одной рукой грёб, в другой — оружие.

— Меня выручила отмель, оказавшаяся на пути, — продолжал свои рассказ сержант. — Я передохнул и вместе с Волком вскоре оказался на островке.

Без единого звука, описав в воздухе дугу, опустился Волк на грудь нарушителя.

Через минуту, прочно связав арестованного сыромятным ремнём, я поплыл к своему берегу. Собака осталась на островке сторожить задержанного.

Быстро одевшись, я побежал к лодке, спрятанной неподалёку. Спеша вдоль контрольной полосы — только птица может перелететь эту полосу, не оставив на ней следа, — я заметил на мягком грунте отпечатки пары ичигов.

Кто-то с юга на север пересёк границу!

Что было делать? Идти по следам? Бежать к товарищу? Возвращаться на остров?

Я решил найти сержанта Ишонкова.

Илья стоял на прежнем месте с винтовкой наготове, а возле него, лицом вниз, лежали на земле те самые два нарушителя, которые на виду у нас переплывали Амударью. Сержант ждал меня.

Мы сразу почему-то решили, что скрывшийся нарушитель — самый опасный враг. Собственно, не «почему-то», а по совершенно определённым причинам.

Эти двое, плывшие открыто, конечно, мелкая сошка. Тот, кто остался на острове, — очевидно, новичок, и едва ли ему поручили что-нибудь серьёзное. Оставался этот ушедший в глубь нашей земли опытный и смелый враг. Трус не пошёл бы днём.

Кони наши стояли в небольшой лощине, укрытые высокими камышами. К седлу ишонковского коня была приторочена клетка со старой почтовой голубкой — Синей Стрелой. Это имя она получила за быстроту полёта, за то, что всегда шла к голубятне по прямой.

Тут мне придётся сделать небольшое отступление. До армии я окончил технический институт и получил звание инженера по радиотехнике. Возможно, поэтому я не очень верил в роль почтовых голубей на службе связи. Я обычно подсмеивался над товарищами, уверявшими, что голуби, как и собаки, могут сыграть большую роль на границе.

И вот тогда, когда мы раздумывали, как быстрее сообщить на заставу о случившемся и попросить помощи, Илья вспомнил о Синей Стреле.

— Посторожи этих, — кивнул он мне на задержанных, — я побегу за голубкой.